Дело глазника

– Позвольте заметить, – вмешался Ларсен, – что если мы собираемся создавать отдел с научным подходом, то и название должно это отражать. Предлагаю назвать по букве греческого алфавита – отдел «Пси».

– Отдел «Псих»? – Щекин приложил ладонь к большому отвислому уху и демонстративно поморщился.

– Отдел «Пси»! – нарочито громко повторил Ларсен, выпрямившись, словно проглотил аршин. – Вы, Ермолай Осипович, и в первый раз отлично расслышали!

– Ладно, будет вам, господа! – примирительно поднял руки Будылин. – Господь с ним, с названием. Название приложится, было бы дело. Тут есть задача поважнее, затем я и хотел прежде знать ваше мнение.

– Прежде чем что, Иван Дмитрич? – поинтересовался Щекин.

– Прежде чем назначу начальника в новый отдел. И ошибиться тут никак нельзя. Министр меня тоже без «гостинца» не отпустил, вот, полюбуйтесь! Отдел еще не создан, а первое дело для него – пожалуйста, не завалялось! – Он извлек из папки страницы рапорта и протянул своим помощникам.

Ларсен поправил пенсне на ястребином носу, взял листы на отлет и принялся сосредоточенно изучать, после чего передал терпеливо ожидавшему Щекину.

– Ну как вам? Информация уже дошла до самого государя! Вообразите, как накрутили хвост министру внутренних дел и что он с нами сотворит, случись нам сесть в лужу!

– Отрезанные головы, извлеченные глаза… Чертовщина какая! – ворчал старый чиновник, прищурившись, разбирая почерк. – Это анатомический театр какой-то, а не убийство. Тут, Иван Дмитрич, с кондачка действовать нельзя. Начальника нужно брать с огро-о-омным опытом, – важно протянул он. – Чтобы знал службу с самых низов.

– Агент Гаубе отлично подойдет, – перебил его Ларсен. – Опытный сыщик. Он работал в экспериментальном физиогномическом отделе у Петра Аполлоновича. И образование у него как раз медицинское. Гаубе – дворянский род, небогатый, но известный своей честностью…

– Известный своей честностью и тем, что их матушка в девичестве звалась Ларсен, вашего батюшки двоюродная сестра, – ехидно продолжил Щекин. – Что же это вы, Святослав Францевич, немецкую родню на государственное жалованье подтягиваете? Присосаться, так сказать, к казенной титьке?

– Да как вы… – Ларсен побледнел, вскинул брови, и все его сухое, жилистое тело едва рефлекторно не приняло боксерскую стойку. – Феликс – талантливый сыщик и при этом медицинский специалист! А остальное тут вовсе ни при чем!

– Ваш Гаубе завалит все дело! Он же только с кадаврами в морге общий язык может найти, а тут нужно людьми руководить! – не унимался Щекин.

– Довольно! – Будылин попытался успокоить надвигающуюся бурю. – Святослав Францевич, вы правы насчет медицинского образования, оно бы, конечно, пригодилось, но Гаубе действительно трудно сходится с людьми, он хорош в одиночной работе. – Он развернулся к Щекину, который немедля придал своему бугристому лицу невинное выражение. – А вы, наверное, хотели предложить нечто весьма полезное?

– Безусловно. – Старый сыскарь подобрался и закивал. – Пантелей Черных, с огромным опытом работник. Всю жизнь на Сенной площади. Скажите, где еще встретишь помешанных и психопатов? Пантелей с посыльного начинал, я много лет его знаю. Есть у него талант – людей понимает и человеческую натуру знает досконально. Вот это дар от Бога, знание души человеческой, а не вся эта заумь немецкая!

– Черных?! – Ларсен отрывисто и зло рассмеялся, так что ему пришлось поправить пенсне. – Он же, простите, лапоть неотесанный! Три класса гимназии и школа городовых! Ему же предстоит маниаков ловить, а не карманников на Сытном рынке. Изощренная психика душевнобольного – это сложная и тонкая вещь. Разобраться в ней может только образованный человек с современным складом ума, а не Черных, от которого водкой все время несет. И нос у него такой же сизый, как у вас!

Ларсен победоносно указал пальцем на нос старого сыщика, который действительно цветом напоминал спелую сливу. Уязвленный Щекин негодующе затряс брылями и перешел в контратаку:

– Молодой человек! Да будет вам известно, что я потерял здоровье на государственной службе! У меня скверный обмен веществ! А водку я, по настоянию докторов, и вовсе почти не пью уже много лет!

Будылин не смог больше выдерживать происходящее и с резким звуком захлопнул папку, заставив спорщиков замолчать и удивленно обернуться.

– Довольно на сегодня, я думаю, – подчеркнуто спокойно произнес он в наступившей вдруг тишине. – Господа, спасибо вам за ваше мнение. А теперь прошу простить, время уже позднее и голова от ваших криков гудит, как колокол.

Ларсен, выдержав секундную паузу, поднялся из кресла, сухо попрощался и попятился к двери, стреляя взглядом в Щекина. Дождавшись, пока тот выйдет, чиновник покачал головой, встал, отчаянно скрипнув креслом, и тоже направился к выходу, продолжая тяжело вздыхать и качать головой.

Будылин дождался, пока стихнут его шаги и ворчание на лестнице, аккуратно собрал бумаги и, заложив руки за спину, принялся прохаживаться по кабинету взад-вперед. Сыщик досадовал на свою ошибку и на забытое обещание самому себе – во избежание подобных инцидентов не сводить своих помощников вместе на расстояние пистолетного выстрела. Удивительным образом двое лучших сотрудников, по отдельности – светлые умы и рассудительные профессионалы, оказавшись рядом, вели себя как кошка с собакой. Он остановился и сокрушенно потряс головой. Нет, конечно же, такие решения нужно принимать только самому и самому нести ответственность за последствия. Он еще раз вздохнул и обратился к стеллажу с полицейским архивом. Будылин осторожно провел пальцем по ряду корешков, словно опасаясь разбудить чудовищ, заключенных в туго набитые папки и пухлые тома закрытых уголовных дел. Чего тут только не было: братоубийства, предательства, самые ужасные проявления человеческой алчности, похоти и злобы. Хватило бы на сотню древнегреческих трагедий. Он с трудом вытащил с полки один из томов и погрузился в чтение.

Глава 3

В дело был вшит номер «Олонецкого альманаха», сразу привлекающий внимание заголовком на первой странице, напечатанным такими большими буквами, что они казались чуть ли не больше названия самого журнала.

ЛЕСТНИЦА СМЕРТИ

Изощренность преступного мышления в наши дни доходит до таких высот, о каких, кажется, невозможно было и помыслить какие-то пятьдесят-сто лет назад, – сетовал автор. – Духовная извращенность недвусмысленно намекает на то, что общество деградирует. И чем дальше, тем страшнее и уродливей становится облик наших сограждан. Стоит оглянуться вокруг, как становится понятно, что растущие сверх всякой меры города, дымы заводов, грохот разъезжающих по мостовым самоходных повозок постепенно приводят к разложению общества. Сама атмосфера российская наполняется вредными, удушливыми миазмами. Сомневаетесь? Так посудите сами!

Всякий житель Сердобольского уезда Выборгской губернии знает, что к северу от порожистой реки Тохмайоки раскинулось бескрайнее море леса, в которое решаются «заплывать» только местные жители да опытные следопыты. Места здесь суровые и неприветливые. Всяких любопытствующих и праздно гуляющих туристов они не привечают, и даже наоборот – готовы встретить смертоносными топями, незаметно подстерегающими за самого невинного, казалось бы, вида полянкой или опушкой. Так что редакция нашего альманаха настоятельно не рекомендует вам без сопровождающих специалистов посещать сердобольские дикие красоты, даже если вы увлеченный адепт натуроведения, исследователь и первопроходец. А уж с тем ужасом, каковой вскрылся намедни, думается, у вас и самих отпадет всякое желание близко знакомиться с местной природой.

Так что же приключилось?

Как мы уже упоминали, в глубь лесов, растущих на берегах Тохмайоки, рискуют ходить исключительно знающие местность старожилы. К таким специалистам можно смело отнести карела Микко. Это уже немолодой, скупой на слова и эмоции охотник, который всю жизнь прожил неподалеку от мраморного карьера Рускеала и знает окрестности как свои пять пальцев. А то даже и получше.

Известно, что у каждого охотника свои тропки, ориентиры и хитрости, благодаря которым он возвращается домой с добычей. Вот и давеча Микко шел одному ему ведомым путем через болота и чащи, как внезапно услыхал кряканье утки чуть южнее своего обычного маршрута. Это показалось ему странным, так как в той стороне были одни лишь топи, в которых отродясь не водилось крупной живности – только комарье. Другие охотники, насколько знал Микко, в те края тоже не заглядывали. И вообще, места там считались гиблыми. Однако вылазка в этот раз была не слишком удачной, а возвращаться домой с пустыми руками охотник не желал. Так что, как говорится, чем лукавый не шутит? Микко свернул с обычного маршрута и направился в сторону многообещающего кряканья.

Однако, по его словам, чем дальше он отходил от проторенной тропы и чем ближе становилось место, откуда доносились звуки, тем более жутким делалось окружающее пространство. Обычно лес наполнен тысячами шорохов, писков и иных какофоний. Но здесь с каждым шагом лес все больше погружался в молчание. И было сие молчание не умиротворяющей тишиной девственной природы, но безмолвием заброшенного погоста.

Выйдя к топям, Микко остановился. Поначалу от удивления и непонимания, а после уже объятый нутряным ужасом. Ноги не слушались. По собственным словам охотника, он несколько бесконечно долгих минут стоял на краю болота как вкопанный, не в силах поверить собственным глазам. И было от чего ужаснуться! Мостики через топь, обычно выстилаемые деревянными досками, здесь были составлены из костей. «Ну, что ж такого? – спросит читатель. – Мало ли какая нужда толкнула местных жителей использовать кости взамен дерева. Зверья в лесах полно. Может, такое решение и вышло более простым и выгодным». Может, и вышло бы, дорогой читатель, если бы не одно обстоятельство, от которого кровь начинает стыть в жилах.

Микко, как мы уже сообщали, был весьма опытным охотником, да и лет ему набежало порядочно, так что повидать на своем веку довелось всякого. И, стоя на краю болота и глядя на диковинные мостки, он безошибочно определил, что удивительный строительный материал не просто останки местных животных. Это людские кости! По свидетельствам более поздних очевидцев и по следственным материалам, на болоте было обнаружено немало и человеческих черепов. Но вернемся пока к нашему охотнику.

Как только Микко утвердился в своем жутком открытии, он тут же забыл и об утином кряканье, и о неудавшейся охоте. Не помня себя от ужаса, старый следопыт бросился назад в поселок, где первым делом сообщил о своей кошмарной находке старосте.

Тот немедленно известил урядника, и на место была выслана бригада, чтоб удостовериться в истинности сообщенной Микко информации. А когда все подтвердилось, перед руководством поселка, да и всего уезда встал огромный вопрос: что делать? До сего момента местному отделению полиции не приходилось сталкиваться с подобной аномалией, а потому и разумной программы действий найти не удавалось. Руководству не осталось ничего иного, как просить помощи в губернском управлении. Однако и там не смогли решить, как поступить в такой нестандартной ситуации, а потому направили запрос в Санкт-Петербург.

В столице обращение сердобольцев тут же адресовали в управление сыскной полиции, где очень быстро дали ответ: в Сердобольский уезд Выборгской губернии направляется старший агент сыскной полиции Роман Мирославович Муромцев.

Весьма вероятно, что сие имя уже знакомо читателю, в особенности коли он следит за отечественной уголовной хроникой. И в таком случае господин Муромцев в представлении не нуждается. Однако же для тех, кто не столь близко знаком с внутренней «кухней» сыскного дела, поясним: Роман Мирославович не просто сыскарь или мелкий конторский штафирка, коих в полиции сотни. Нет. Муромцев, можно сказать, звезда, гений, на чьем счету уже более десятка раскрытых убийств. Он легко мог бы быть прототипом хитроумного мсье Лекока, если бы Эмиль Габорио – создатель этого персонажа – проживал в наших широтах. И то, что «дело о сердобольских костях» поручили именно ему, говорит о важности, необычности и трудности данного расследования.

Первыми подозреваемыми, кои появились в списке следователя, закономерно стали некоторые представители местных карельских общин. Так как общеизвестно, что многие из них не распрощались со своим богомерзким языческим наследием. А значит, обнаруженные на болотах кости вполне могли быть остатками человеческих жертвоприношений какому-нибудь хтоническому ящеру, каковой, как считают эти отступники, живет в топях.

В ходе разработки этой версии был допрошен и местный саамский колдун – войт. Как ни странно, но он оказался человеком весьма образованным (получил в Финляндии диплом учителя) и рассказал, что некогда в здешних местах и правда бытовали странные верования. Некоторые маргинальные группы поклонялись темным сущностям в ипостаси лесных духов, подводных тварей или даже мороза. Но такая практика осталась в далеком прошлом. Теперь если уж кто из карелов и веровал во что-то, кроме Господа нашего Иисуса Христа, то в основном сии культы связаны с солнцем. Также войт заявил, что мостки из костей не могут иметь отношения даже к тем самым темным обрядам, так как по ним жертву духам должны были либо топить в болоте, либо привязывать к дереву, чтобы замерзла. Но строить из костей мостки? Нет, это решительно никак не вяжется даже с самыми древними практиками.

Пока шли допросы колдуна, в лесах, поблизости от места, где были обнаружены первые костяные мостки, проводились поиски, и нашлось еще множество подобных «построек». Основную их часть составляли руки и ноги разной степени разложения. Подсчет костей позволил установить, что общая численность погибших составляет двадцать пять человек. Возраст разный, но все взрослые. Детей, благодарение Всевышнему, среди жертв не оказалось.

Когда слух о количестве невинно убиенных просочился за стены морга и местного полицейского управления, в окрестностях закономерно началась паника. Люди в ужасе стали прятаться по домам, запирать двери на все замки и даже отказывались выходить на работу. Отчего на близлежащих мраморных карьерах банально стало некому добывать камень. Подобное положение дел вызвало срочный циркуляр из Петербурга, строго наказывающий разрешить вопрос в кратчайшие сроки.

Следствию пришлось прибавить ходу. Людей не хватало, однако Муромцев выжимал из местной полиции все соки, работа шла почти круглосуточно.

Задержанного колдуна привезли на место, чтобы провести следственный эксперимент. Осмотревшись, он резонно заметил, что двадцать пять человек – это огромное количество для здешних поселений. Пропажа такого числа людей не могла бы остаться незамеченной. Также войт отметил, что кости в мостках уложены чересчур ровно, параллельно друг другу, на одинаковом расстоянии и перпендикулярно направлению движения. Местные никогда бы так мостки класть не стали. Для малообразованных жителей близлежащих поселков такая точная геометрия просто ненужная трата сил и времени.

Старший агент сыскной полиции согласился с задержанным, и версия о ритуальном убийстве была следствием отброшена.

Принимал участие в расследовании и еще один интересный человек, помимо петербургской звезды, столичный гость – священник отец Глеб. Он как раз оказался проездом в Петрозаводске, когда туда дошли слухи о чудовищном преступлении в Сердобольском уезде. Недолго думая, божий человек оставил свои дела и приехал к месту расследования, дабы отпеть и упокоить души невинно убиенных.

Так и оказались в один из вечеров за столом отца Феофана – местного батюшки – старший агент сыскной полиции и священник. Само собой, беседа быстро перешла к обсуждению громкого дела, которое к тому же с ходом расследования вызывало все больше вопросов, чем приносило ответов.

Муромцев поделился наблюдением войта о слишком аккуратно уложенных деталях мостков и задался закономерным вопросом:

– Что же это может быть, если не мостки? Дощечки на заборе?

– Шпалы, – подхватил отец Глеб. – Ступеньки веревочной лестницы.

И, прежде чем Роман Мирославович успел возразить, священник добавил, что окормляет в столице дом умалишенных при храмовой больнице и за время своей работы не раз замечал, что мании душевнобольных могут создавать весьма странные картины мира. И некоторые из пациентов изо всех сил стремятся эту странность исправить. К примеру, учитель геометрии решает задачу, созданную его патологическим воображением, при помощи наказания учеников. Или помешавшийся подрядчик строит железную дорогу из конечностей бестолковых, по его мнению, рабочих.

На последних словах, по свидетельствам присутствующих, хозяин дома отец Феофан аж чаем поперхнулся.

– Откуда вам про дорогу ведомо? – удивленно спросил он. – Строим мы дорогу, да. До мраморного карьера. Местные, правда, строить не идут, говорят, места там нехорошие. Так приходится нанимать чудь всякую – финнов, лапландцев. Только сладу с ними никакого, работают токмо из-под палки, так что тянется это все уже ого-го… Чувствую, полетят скоро головы ответственных…

– А кто ответственный? – оживившись, спросил Муромцев.

– Так из наших же и есть. Инженер. Как его?.. Ерохин, кажись. Петр. Ну да.

Не откладывая дела в долгий ящик, старший агент сыскной полиции вместе с отцом Глебом прыгнули в повозку, даже не закончивши ужина, и помчались по грязи и непогоде по новому следу. А ехать до Ерохина оказалось неблизко – двадцать верст. Однако это обстоятельство не остановило почуявших след ищеек.

Добрались до места они через пару часов, и обнаружилось, что проживает инженер Ерохин в деревянной времянке, которая вполне ему соответствует (ну, или он ей). Встретил нежданных гостей хозяин пьяной руганью, которая стихла лишь тогда, когда Муромцев ткнул ему в нос свои документы. Тогда Ерохин сразу раскис и начал лепетать, что, мол, да, он и есть местный инженер путей сообщения. Надзирает за постройкой узкоколейки до мраморного карьера. Только карты проложили неверно – там одни болота по пути. Да еще чухонцы эти. По-русски ни бельмеса не понимают, валенками прикидываются, ни работы с ними, ни сладу. И при таком раскладе с него – Петра Ерохина – начальство скоро голову снимет.

Слушая этот поток жалоб, Роман Мирославович уже собирался оборвать плакальщика, когда отец Глеб шепотом попросил оставить его с инженером наедине.

– Тише-тише, сын мой, – услышал следователь перед тем, как закрыл за собой дверь. – Исповедайся, сними грех с души, и Господь не оставит тебя.

Через некоторое время бормотание, доносящееся из избы, сменилось плачем, который затем перешел в надрывный крик:

– Я всех порешил! В беспамятстве я был!

Ерохина арестовали и по постановлению суда признали недееспособным. Нынче он приписан к клинике душевнобольных, где и обретается на казенном довольствии.

Раскрытие такого громкого, сложного и ужасающего дела стало новым свидетельством триумфа столичного уголовного сыска в лице старшего агента Муромцева. А также засвидетельствовало важность знания человеческой души, которое и стало ключом к разгадке, за что отдельная благодарность от всего Сердобольского уезда отцу Глебу.

Глава 4

Нанятая Будылиным пролетка свернула с Забалканского проспекта и, разбрызгивая грязь, двинулась дальше на юг. Воздух пах оттепелью. Московское шоссе, широкое и бесприютное, тянулось в обе стороны, пропадая в пелене мельчайшего моросящего дождя. Иван Дмитриевич сидел нахохлившись, как филин, ежеминутно растирая покрасневший нос. Шуба, которой он был укрыт, стремительно напитывалась влагой, а суконная верхушка шапки извозчика, маячившая перед лицом пассажира, потемнела и сплющилась. Будылин, превозмогая сырость и тряску, использовал время, оставшееся перед встречей, чтобы упорядочить свои мысли и еще раз убедиться в правильности принятого решения. В свое время он продвинулся по службе и теперь успешно руководил сыском в огромной, кишащей преступниками столице именно благодаря своей способности вгрызаться в расследование, как бульдог, и не разжимать челюстей, пока преступник не пойман. Но не всякую проблему можно решить самому, иногда нужно найти человека, которому можно полностью доверять, и это всегда было самым сложным для пожилого сыщика. Воспоминания поначалу привычно крутились вокруг последних громких дел, связанных с убийцами-маниаками, в сотый раз пытаясь выискать упущенные и скрытые детали, но позже, когда ход пролетки стал ровнее, старческая дальнозоркость его памяти взяла верх, и перед глазами всплыли картины далекого прошлого, когда он сам, еще молодой начинающий сыщик, нарядившись в синий армяк извозчика, крался в логово банды убийц-душителей, зажав кастет в рукавице.

Коляску тряхнуло, извозчик заковыристо матюгнулся и свернул на раскисший проселок, ведущий к усадьбе Муромцева. За время дороги дождь прекратился, облака немного разошлись, и низкое северное солнце слепило глаза. Будылин отпустил пролетку и дальше пошел пешком, разминая ноги и поскальзываясь на островках льда. Листва с деревьев уже совершенно облетела, и вся усадьба была хорошо видна с дороги: небольшой домик в четыре окна с прилепившейся сзади банькой, сарай и огород, отделенные аккуратным фруктовым садом. В этом саду, среди обнаженных яблонь, работник – пожилой мужик с торчащей жидкой бороденкой – укрывал на зиму кусты роз, обвязывая их густо-зеленым душистым лапником. Мужичонка-садовник суетился, стараясь успеть закончить дело, прежде чем вернется непогода, и в спешке криво наматывал бечевку, из-за чего укрытие выходило худое и перекошенное. Стоявший рядом высокий мужчина в наброшенном на плечи тулупе повернулся спиной к дороге, так что ясно была видна только его рука, требовательно указующая на куст.

– Веня, голубчик, так же совершенно никуда не годится! Ну это же тебе не черная сморода! Нужно вязать туго, чтобы мышь не пролезла, иначе просто погубим растения, как в прошлом году. Здесь вот! – озябший палец ткнул в прореху среди еловых ветвей. – И вот здесь еще!

– Так надо было сажать сорт Грутендорст, как у людей! Его вообще укрывать не надо! – не выдержал садовник. Отбросив ветку, он распрямился и с вызовом посмотрел на мужчину, бородка его тряслась от раздражения. – Послушали бы хоть раз доброго совета! Погоды, вы гляньте, какие стоят! Чай, не Баден-Баден…

– И еще с этой стороны, – невозмутимо продолжал хозяин усадьбы, указывая пальцем. – И те два куста у ограды тоже.

Мужик, прищурившись, попытался пересилить взгляд, но спустя мгновение плюнул, вытер нос рукавицей и принялся ожесточенно заматывать непокорную розу, возмущенно бормоча что-то под нос.

Будылин свернул с дороги и, балансируя руками, спустился по обледенелой горке к изгороди. В предвкушении встречи лицо его приняло приязненное выражение:

– Роман Мирославович! Здравствуйте!

Мужчина медленно обернулся и растерянно уставился на Будылина, словно с трудом припоминая старого знакомого. Ему было за сорок, темно-русые, слегка поредевшие волосы зачесаны назад, проседь в аккуратной бородке и усах. Под тулупом Муромцев был одет в домашний вельветовый костюм, слегка лоснящийся на коленях.

Пауза затягивалась.

– Что же вы, неужели старика даже на чай не пригласите? – с деланым укором удивился Будылин, цепляясь рукой за калитку, чтобы не поскользнуться.

– Иван Дмитриевич? – наконец очнулся Муромцев. – Здравствуйте. Простите меня. Проходите, конечно, сейчас я отопру. Ох, я вижу вы совсем продрогли, пойдемте скорее в тепло. – Он повел гостя по расчищенной дорожке в сторону дома.

В доме было жарко натоплено и уютно пахло дымком. Гостиная хранила следы лаконичного быта, свойственного отставным военным или просто одиноким мужчинам, не чуждым порядка и аккуратности. Вся мебель, кроме кресла, тахты и двух стульев у круглого обеденного стола, стояла в чехлах, было чисто, светло и пусто. Муромцев оставил гостя медленно отогреваться в кресле и торопливо ушел куда-то. Будылин проводил его пристальным взглядом и еще раз задумался о предстоящем разговоре. Роман Муромцев оставил работу в сыске внезапно, при драматических обстоятельствах. С тех пор прошло уже несколько лет, которые он провел как отшельник здесь, в своем домике неподалеку от Гатчины, и что теперь происходило в одной из светлейших голов петербургской полиции, оставалось загадкой.

За дверью что-то звякнуло, покатилось, послышались голоса, и хозяин дома отворил дверь, пропуская пожилую кухарку, осторожно несущую поднос с дымящимся жестяным кофейником. Бывшие коллеги долго усаживались за стол, звеня блюдцами и отодвигая стулья, угощения были самые немудреные – баранки, хлеб, крыжовенное варенье в вазочке с отколотым краем.

Муромцев, крепкий и широкоплечий, такой же, каким он запомнился Будылину при последней встрече, возвышался над столом, потчуя гостя с несколько преувеличенным усердием. Он действительно напоминал бы почтенного военного на пенсии, если бы не странная растерянность в манерах и взгляд такой, словно хозяин бесконечно пытался припомнить какое-то важное обстоятельство, которое неизменно ускользало из его памяти.

– Сахару, Иван Дмитриевич?

– Благодарствую, да вы же только что предлагали. – Будылин нетерпеливо покосился на кухарку, выжидая, пока она, охая и скрипя половицами, не удалилась за дверь.

– Так что же, э-э… как идут дела в Петербурге? – опередил его Муромцев, изображая оживленный интерес.

– Ветры дуют, министры лютуют, – пожал плечами начальник сыска и шумно отхлебнул горячий кофе. – Никакого недостатка в душегубах, грабителях и мошенниках по-прежнему не наблюдается. Да что там Петербург, бог с ним, – раздраженно поморщился он, словно застигнутый внезапным приступом зубной боли. – Расскажите лучше вы, как житье в отставке? Пенсию вам перечисляют исправно?

Будылин отодвинул чашку и, поигрывая ложечкой, выжидательно посмотрел на отставного сыщика. Вся обстановка дома, как бы тот ни пытался это скрыть, указывала на давнюю нужду и строгую экономию, которую соблюдал хозяин.

Муромцев долго молчал, растирая лоб, потом наконец ответил рассеянно, будто на секунду потеряв нить разговора:

– Пенсию? Ах да, платят… Платят исправно, все в срок, спасибо за хлопоты, Иван Дмитриевич. – Он с усилием разломал очерствевшую баранку и принялся задумчиво макать ее в чашку. – Житье не сахар, врать не буду, скука смертная тут. Но как мне жаловаться? Нужно Господа благодарить, что вообще жив остался. Вот… огородничаю потихоньку, за садом стараюсь ухаживать. Вот прошлой зимой три куста роз померзли, а в этом году еще хуже мороз обещают…

– Что же, и на лечение хватает? – недоверчиво переспросил Будылин, еще раз оглядывая видавшие виды обои в синеватый цветочек и разномастную посуду, ютившуюся на столе, словно остатки разбитой армии. – И твое, и Ксении?

– Мое и Ксении? – бессмысленно повторил Муромцев. Его лицо на мгновение приобрело отрешенное выражение, а кусок баранки выскользнул из пальцев и канул на дно чашки. – Да… Да, хватает по большей части… Помогало бы оно, это лечение! Доктора хорошо умеют только деньги брать да головой качать. Выписали новые лекарства вот… Предлагают снова настойку опия, и еще это… как его?.. Да как же называется, черт его возьми совсем… – Он нахмурился от досады и снова принялся растирать ладонью лоб. – Как же… Да… Да, лечение стало дорого… Требует средств немалых, надо признать, – сдался наконец Муромцев, опустив голову.

– Вам, я вижу, рана не дает покоя? – осторожно спросил Будылин.

– Рана? – Муромцев поспешно убрал руку, которой привычным движением начал было массировать лоб. – Да нет, что вы. Уже намного лучше. Почти не беспокоит.

– Вот как? Ладно…

Повисло неловкое молчание. Начальник сыска колебался. Было горько это признать, но один из его лучших следователей, видимо, так и не смог до конца оправиться от произошедшего. Это был все тот же Роман Муромцев, серьезный, надежный, опытный сыщик, но втравливать его в этот переплет сейчас, когда он так уязвим, означало подвергнуть смертельному риску и следователя, и все дело. Но Муромцев идеально подходил для этого задания, на кого еще он мог положиться? Нет. Слишком опасно, нельзя заставлять его так рисковать, это будет просто нечестно.

– Ладно… Ну что же, Роман Мирославович, приятно было повидать старого коллегу, но пора мне и честь знать. – Будылин встал, оглушительно скрипнув стулом, и похлопал себя по карманам. – Может статься, успею еще на вечерний поезд, чтобы в пролетке кости не морозить. Ах да, вот голова дырявая! Забыл, зачем приезжал! Вот… Вот, это вам пришло от полицейского управления. Это… э-э… по ветеранской части вспоможение пришло, я лично решил привезти, заодно и проведать вас. Возьмите!

– Да разве делают так? А в ведомости расписаться разве не нужно? – Муромцев недоуменно рассматривал бежевую сторублевую ассигнацию, лежащую на столе. – Как же это, без ведомости?..

– Ведомость? Ну что же вы, бросьте вы эту бюрократию! Берите, берите!

Будылин попытался скрыть смущение, но хозяин дома смотрел на него пронзительно, с каким-то острым и сложным чувством, так что старый сыщик не выдержал и, пряча глаза, отступил к двери.

– Роман Мирославович, это для лечения вам весьма пригодится, возьмите, пожалуйста, – добавил он уже тише с умоляющими нотками в голосе, и Муромцев, опустив глаза, запихнул ассигнацию в оттянутый вельветовый карман.

Посидев еще секунду с опущенной головой, он вдруг неожиданно порывисто встал, в три шага догнал Будылина в дверях и с жаром обратился к нему:

– Иван Дмитриевич, постойте. Я же все понимаю. Вы думаете, что я не в себе? Что я больше не гожусь ни на что, что я инвалид теперь из-за этого! – он постучал указательным пальцем по виску. – Но все не так. Если бы мне только вернуться к работе. Необязательно сыщиком даже… Да хоть писарем! Лишь бы мозгам дать дело! Бездействие мне хуже любых ранений, это от него моя голова отказывает! Иван Дмитриевич, окажите содействие, будьте милостивы. Вы же сюда не деньги раздавать приехали, вы же предложить мне что-то хотели, дело какое-то? Верно? Я это сразу по вам заметил. Что же вы молчите?

Будылин стоял, привалившись к дверному косяку, и на лице его играла неожиданная мягкая улыбка.

Глава 5

Лечебница для душевнобольных на пересечении Мойки и реки Пряжки разрасталась год от года, пристраивались новые флигели, прибывали новые пациенты, ширился штат врачей. Теперь это был уже настоящий маленький городок, с раннего утра курившийся десятками печных труб, наполненный запахами кухни и карболки, окриками служащих, скрипом каталок и гомоном пациентов.

Но в кабинете отца Глеба, располагавшемся в дальнем крыле главного здания, обычно царили относительная тишина и покой. Лишь сегодня они были нарушены визитом старого коллеги отца Глеба – доктора Михаила Андреевича Груздя. И как всегда во время подобных визитов, мирная беседа быстро переросла в привычный спор.

Желтоватый вытертый паркет отчаянно скрипел и стонал под каблуками пожилого доктора, пока тот напряженно расхаживал по кабинету – от двери до окна и обратно, снова и снова. Нос и борода его находились в постоянном движении, сопровождавшем усиленные раздумья.

– Ну хорошо, допустим. Я понимаю, что это ваш долг – защищать заблудшие души. Но если оставить все эти художественные рассуждения и красивые метафоры, мы увидим лишь умалишенных, несчастных людей, потерявших социальный облик. Под влиянием злокачественных процессов, происходящих в мозге, они становятся форменными чудовищами, лишенными морали и рассудка. И я… – Доктор неожиданно остановился и развернулся к собеседнику. – Я хочу дать им последний шанс принести пользу обществу, шанс поучаствовать в научном медицинском прогрессе и помочь пролить свет на тайны человеческого сознания! А вы, батюшка? Что вы можете им предложить?

– Возможность прийти к Господу, спастись самим и спасти других несчастных. Не так уж и мало, я думаю.

Отец Глеб смотрел на доктора совершенно серьезно, но морщинки в уголках глаз, как всегда, прятали улыбку, что придавало его словам некоторую особенную мягкость, которой было очень тяжело противостоять горячими аргументами и напором. Поэтому доктор Груздь устало выдохнул, привалился к стене и принялся протирать пенсне краем халата, приготавливаясь зайти на неприступного священника с другого фланга.

Михаил Андреевич Груздь работал в лечебнице для душевнобольных при храме Николая Чудотворца с тех пор, как десять лет назад ее передали в городское управление, и за это время успел узнать отца Глеба вполне хорошо, но все же не мог удержаться от соблазна поспорить с ним и делал это при всякой возможности.

– Слова, слова… – Он вытер слезящиеся от простуды глаза и решительно нацепил пенсне обратно. – Ваши подопечные банально галлюцинируют, а вам чудится божественное откровение. Страдающие идеофренией или delirium tremens чаще всего наблюдают чертей, призраков и прочую нечисть, но ангелы, пророки или даже небесное воинство во всей славе тоже не редкость. Я же говорю о вполне конкретных и научно обоснованных практиках.

Священник выслушал эту возмутительную речь в полном спокойствии. Высокий и подтянутый, облаченный в строгий серый подрясник, он был почти что ровесником доктора Груздя, но казался намного моложе благодаря легким движениям и ясному, внимательному взгляду.

– А вы сами с ними побеседуйте, Михаил Андреевич, – неожиданно предложил он. – Узнайте, что сами больные про это думают. Человеческое слово способно на многое, если за ним стоят истинная вера и любовь. Оно исцеляет и приносит облегчение. Это истерзанные умы, измученные души, многие из них в ужасе от содеянного и искренне стремятся к покаянию. Мы с вами не имеем права отказывать им в этом. А ваши «практики», может, и имеют большую ценность для науки, но по сути своей являются жесточайшими пытками. Электрический ток, трепанации…

– Во-первых, – перебил его доктор, выставляя вверх толстый, поросший седыми волосками палец, – я не собираюсь советоваться с умалишенными по поводу методов лечения. Это антинаучно и просто-напросто смешно. Это вы тут окормляете паству и можете позволить себе проповедовать как вам вздумается, а я врач и должен действовать объяснимыми методами и в соответствии с профессией. Во-вторых, – он с торжествующим видом отогнул второй палец, – ваше преподобие, как же вы предлагаете развивать науку, если мы не сможем работать непосредственно с объектом исследований? Для изучения недугов подобного рода необходим опытный материал, а именно пораженный болезнью, патологический человеческий мозг. А найти такую штуку невозможно нигде, кроме как в голове душевнобольного. И что же вы прикажете делать?

– То, что должен делать врач, – пожал плечами отец Глеб, отодвинул занавеску и невозмутимо принялся поливать фикус, приунывший на широком подоконнике, – облегчать страдания, спасать жизни. Причинять боль, если это необходимо, чтобы помочь человеку. Но истязать и калечить живых людей, только чтобы твоим именем назвали новый синдром… или, еще хуже, чтобы посрамить более удачливого коллегу… – Священник, даже не оборачиваясь, почувствовал, как наливаются кровью уши его собеседника. Тем не менее осторожно отставил в сторону фаянсовый чайничек и начал бережно протирать запыленные листья влажным тампоном, хмурясь, если попадались засохший побег или темное пятно. – Тут благословения не ждите. Господь помогает, если дело с любовью делают и для человека. Любое дело – и пшеницу растить, и кафтан сшить и научное открытие совершить. А если на душе гордыня одна, если знание, как идол, в красном углу вместо образа стоит – значит, не от Господа оно пришло. Такая наука, как у вас, Михаил Андреевич, другим помощникам больше по нраву.

– Ну полно вам, отец Глеб, полно! Сначала вы меня каким-то мясником хотели представить, теперь черта мне в помощники сватаете! – взорвался наконец доктор Груздь, до этого молча копивший раздражение. – Я, и вам это известно, уже много лет работаю в лечебнице при исправительном заведении и все это время занимаюсь в основном острыми параноидными психозами и прочими буйнопомешательствами. Я всякого повидал: садистов, расчленителей, людоедов, насильников, детоубийц. Столько горя, столько звериной жестокости, отвратительной похоти и подлейших человеческих проявлений… Все, что я хочу, – найти корень этого порока и искоренить его навсегда. – Врач устало опустился на подоконник рядом с фикусом и со вздохом вытянул ноги. – Избавить общество от этой напасти. Поймите, те, о ком вы так печетесь, со временем должны просто исчезнуть как сорт человека. Уже сейчас мы знаем, что наклонности к насилию, сопряженные с тяжелым слабоумием и буйнопомешательством, – все это во многом результат дурной наследственности. Все, что нам нужно, это провести определенную селекцию… – Доктор протянул руку, отщипнул от фикуса подгнивший листок и растер его между толстыми пальцами, потянулся было за следующим, но, поймав неодобрительный взгляд отца Глеба, поспешно продолжил: – Если этого не сделать, тогда все общество скоро окажется в опасности. Вы же видите, что творится! Количество случаев психических расстройств растет с каждым годом. Маниаки и психопаты плодятся в этом городе, как тараканы под комодом. Когда эта лечебница открылась, в исправительном заведении содержалось двадцать пять пациентов, а сейчас их уже почти семь сотен, при том что палаты рассчитаны на вдвое меньшее количество. Больных селим в хозяйственных помещениях!

– Да, мрачное время началось, – хмуро согласился священник, – и виной всему все та же гордыня. Человек решил, что он может обойтись без Господа. И теперь никто не мешает ему убивать и насильничать, а после ходить, задрав кверху нос. Вы думаете, что все поняли про человека. Что можете разобрать его и копаться внутри, как в механической игрушке, или разводить людей, как померанских шпицев, вычищая породу. Но вы забываете про главное. Человек – это создание Господа, и все мы в первую очередь дети Божии. А всякое дитя, даже злое и увечное, создано для любви и нуждается в ней. Через любовь, молитву, покаяние мы можем помочь этим несчастным спастись.

– Ой, ну только не начинайте опять! – доктор Груздь поморщился так, как будто у него заболел зуб. – Молитва бесполезна там, где нужна резекция коры головного мозга. Эдак мы к тому придем, что вместо скальпелей и пилюль будем со свечками стоять и лечить эпилепсию семикратным прочтением «Отче наш»! Вы подумайте только, «дети Божии»! А Ерохин? – Доктор поежился и вдруг, перестав паясничать, серьезно взглянул на отца Глеба. – Ерохин, которого с вашей помощью в клинику и упекли. Он, по-вашему, тоже дитя Божье?

– Вполне. И так же, как прочие, заслуживает спасения.

– А я бы этого Ерохина… – и после небольшой паузы доктор процедил сквозь зубы: – пустил бы на препараты для анатомического театра. Располосовал бы, как лягушку, и выставлял бы в банке с формалином рядом с двухголовым теленком и прочими чудищами.

– Что же, значит, душевные болезни не щадят и психиатров. Увы. – Отец Глеб заложил руки за спину и принялся смотреть поверх головы доктора, как за окном собираются ранние сумерки.

– Психиатр, – презрительно повторил доктор. – Батюшка, вы же знаете, что мне не нравятся эти модные словечки, они отдают мистикой. Что до того, что я, по вашему мнению, тоже болен… Не сомневаюсь. Слишком долго я варился в этом бульоне. Но пока что белый халат ношу я, а не Ерохин, и значит, решать, кого и как лечить, тоже буду я! – Он с возмущенным пыхтением слез с подоконника, заставив половицы оглушительно заскрипеть. – А вы и дальше можете возиться с вашими душегубами. На здоровье. Что вы там с ними хотели делать? Натаскивать сумасшедших, чтобы они помогали преступников ловить? Хе-хе. Ну давайте-давайте, Бог в помощь! Только знаете что…

Доктор не успел договорить, поскольку из-за двери послышался незнакомый мужской голос, настойчиво спрашивающий в ординаторской про отца Глеба, а еще через секунду в дверь отрывисто постучали, и, получив приглашение, в кабинет осторожно заглянул полицейский надзиратель.

– Здравия желаю, ваше преподобие! – Полицейский, смущенно улыбаясь, мялся в дверях, чтобы не натоптать галошами в кабинете. – Батюшка, вас велено в управление сыска пригласить. Иван Дмитриевич просил поторопиться.

Священник и доктор недоуменно переглянулись и снова уставились на неожиданного гостя.

– А что вдруг за срочность? – настороженно переспросил отец Глеб. – Случилось что?

– Случилось, – полицейский не смог сдержать широкую улыбку, – еще как случилось. Муромцев из отпуска вернулся! Дело новое, убийства! И вас вызывают как консультанта!

Глава 6

Утро в городе Энске выдалось на удивление морозным. Если в Петербурге уже начиналась оттепель – пусть сырая и промозглая, но все-таки откровенно намекающая на весну, то здесь окончанием зимних холодов и не пахло. Снег валил, аки в самый разгар новогодних празднеств, и останавливаться, судя по всему, не собирался. Завывания метели были слышны с самого раннего утра, будто поезд не просто проехал от столицы до Энска, а переместился во времени из предвесеннего сегодня в дышащее ледяным морозом былое, которое не сулило ничего хорошего. Ну или, уж во всяком случае, теплого и приятного. Впрочем, Муромцева определили на это дело не за его возможные «приятности», а как раз совершенно наоборот.

Окна вагонов заволокло изморозью, и рассмотреть, что там творится на приближающемся перроне, не представлялось никакой возможности. Однако Роман Мирославович, сидя у окна и привычным жестом потирая лоб, все равно пристально всматривался в едва различимые очертания выплывающего из-за снежной завесы города. Отец Глеб аккуратно поставил свой нехитрый багаж на сиденье ближе к выходу. Серые глаза священника ненадолго остановились на задумчивом лице попутчика. За время поездки мужчины перекинулись буквально несколькими фразами, и батюшка отчетливо чувствовал, насколько сильно отдалился от него бывший коллега. Да и не просто отдалился. Пережитое несчастье оставило на бойком и некогда неудержимо деятельном сыщике чудовищную отметину. Почти невидную внешне, но отчетливо ощутимую для тех, кто знал Муромцева до ранения. Да и это постоянное напряжение во взгляде… Казалось, что Роман Мирославович так пристально всматривается и вслушивается в собеседника, так боится что-то пропустить или не понять, что, по сути, сам теряет возможность в эти моменты думать, реагировать, быть самим собой. И самое печальное, что он ведь и сам все это замечает, а оттого страдает еще больше.

Отцу Глебу хотелось как-то поддержать и утешить коллегу. Только как? Ведь одними добрыми намерениями здоровье поврежденному мозгу не вернешь, как и покоя мятущейся душе. Оставалась одна надежда: дай Бог, это жуткое дело, ради которого они прибыли в Энск, и правда поможет Муромцеву снова поверить в себя.

Прогудел заливистый гудок, оповещающий, что поезд прибывает на станцию.

– Вот и приехали, – вздохнул священник, хлопнул себя по коленям и встал. – Ну что, Роман Мирославович, пора одеваться? Опять – ловить черные души?

– Не к спеху, – отозвался тот, продолжая смотреть в окно. – В тамбуре сейчас толкотня будет. Подождем малость, пусть рассосется.

– Так ведь нас там ждут. Поспешить бы.

– Поспешим. Но чуть погодя. Поймаем чер- ные души – и сделаем мир светлее. Никак иначе.

Муромцев отвел взгляд от белесого рисунка изморози на стекле, глянул на собеседника и пожал плечами:

– Вы, отец Глеб, идите, конечно, если считаете, что надо. Я не стану задерживаться более необходимого. Но в эту кучу-малу, увольте, не полезу.

Священник буквально физически ощущал, как Роман пытается от него дистанцироваться, отгородиться. Будто боится, что бывший коллега невзначай заметит за ним что-то неладное или стыдное. Про контузию говорить он также не захотел, когда отец Глеб со всей возможной вежливостью осведомился о здоровье. Муромцев только бросил сумрачный взгляд и с плохо скрываемым раздражением ответствовал, мол, уже все хорошо… почти.

«Эк же тебя, мил человек, покорежило-поломало, – подумал батюшка, огладив пышную бороду с редкими вкраплениями седины. – Ну ты держись, держись, Роман Мирославыч. А я уж чем смогу… С Божьей помощью».