Кокаин

— Убирайтесь, шакалы! — пригрозил хромой. — Успокойтесь, иначе ничего не дам.

— Мне пять граммов! — прошипела одна из девушек.

— А я хочу восемь! — простонала вторая.

— Это ужасно, ужасно, ужасно! — волновалась третья, все возвышая тон. — Сперва мне, сперва мне, так как я заплатила тебе вчера вперед.

Человек с деревянной ногой, прежде чем вынуть товар, посмотрел на Тито и тоном приветствия сказал:

— О, семьдесят первый!

— Вы познакомились у одного и того же духовника? — спросил друг Тито.

— Нет, это номер моей комнаты.

Одна из женщин положила руку на плечо худощавого молодого человека:

— Есть у тебя монеты?

— Ни одного сольда! — решительным тоном ответил любовник.

— Тем хуже! — коротко отрезала та. — Заложу мой браслет.

— Деньги на бочку! — шутливым, но решительным тоном заявил хромой. — Сначала деньги, а потом рай.

Девушка, которая потребовала себе пять граммов, вынула из кошелька билет в пятьдесят франков.

— Дай мне двадцать пять сдачи.

— У меня нет мелких.

— Тогда бери все пятьдесят и вместо пяти граммов дай десять.

Торговец положил в карман кредитку и вынул из кармана брюк маленькую, круглую коробочку: культяпка ноги оказалась хорошим складом товара и не возбуждала ни в ком никакого подозрения.

— Можно подумать, что он нарочно дал отрезать себе ногу — сделал заключение Тито.

— Сколько дашь за этот золотой браслет? — спросила девушка, вращая им на указательном пальце перед носом торговца.

— Это лигатура! — ответил хромой. — Неаполитанское золото.

— Сам ты из Неаполя, мошенник! — возмутилась девушка. — Если хочешь получить деньгами, то заплачу завтра.

— Всегда вперед. Никогда задним числом, — отрезал торговец. И, протягивая Тито коробочку, коротко сказал: — Четыре грамма, двадцать франков.

Тито взял коробочку, заплатил двадцать франков и прочел: «Всемирный идол».

Потом он повернулся к девушке, которая предлагала свой браслет.

— Позволите предложить вам? — спросил он, протягивая коробочку.

— Это мне?

— Да, я предлагаю ее вам.

Девушка не задумывалась ни одной минуты: она схватила белыми, худыми руками коробочку и одновременно руку Тито и жадно поцеловала и то и другое.

— Ах, славный, дорогой порошочек, мой земной рай, любовь моя, свет моих очей!.. — стонала она, поднимая вверх свою драгоценную ношу, как будто это была какая-нибудь реликвия. Затем головной шпилькой разорвала бумажную ленточку и осторожно сняла крышку.

Потом она подошла к отдаленному столику, опустилась на пол на колени, поставила на мраморный столик коробочку и вынула из кармана маленькую черепаховую коробочку и крошечную щеточку. Соблюдая необыкновенную предосторожность, она пересыпала содержимое в более достойное помещение. Когда картонная коробочка была опорожнена, девушка опрокинула ее на ладонь, постучала пальцами по донышку ее и, поднеся к носу руку, стала с упоением вдыхать.

Потом, как будто бы это был драгоценный радий, взяла щепотку порошку и ввела его в ноздри. Грудь ее высоко вздымалась, глаза были полузакрыты от блаженства, которое она испытывала; затем взяла вторую щепотку, тоже ввела ее в нос, облизала пальцы и высосала под ногтями.

Тито хвастался перед худощавым молодым человеком тем, как он обожает кокаин: среди порочных людей стыдно не иметь какого-либо порока. В тюрьмах люди с ничтожными проступками всегда говорят о себе больше, чем они на самом деле виноваты. Тито Арнауди, который никогда в жизни не пробовал этого зелья, утверждал, что не может без него жить.

И, когда девушка предложила ему взять щепотку, он взял.

Когда он ввел в нос белый порошок, то испытал такое ощущение, как будто ноздря освежились тмином и ливанским кедром. Несколько крупинок, попавших в рот, оставили на языке некоторую горечь, а в горле почувствовался ничтожный ожог.

— Еще?

Тито взял вторую щепотку. Затем затих и погрузился в самосозерцание. Но вот он почувствовал в носу некоторый холод, как бы паралич лица; нос стал нечувствительным, его как будто и нет.

Человек с магазином в ноге продолжал извлекать все новые и новые коробочки и прятал в бездонные карманы деньги; остальные женщины тоже вдыхали ядовитый порошок в священном безмолвии. Двое мужчин приказали принести себе рюмку ликеру и развели в ней целую коробочку.

— Почему вы не вдыхаете? — спросил их приятель Тито.

Один из них, запрокинув голову, показал ему нарывы в носу.

— Это от чего? — спросил Тито.

— Коко, — ответил тот. — Это начинается с маленьких струпьев, которые постепенно увеличиваются и начинают гноиться; к счастью, нарывы эти не достигают костей.

— А что говорят доктора?

— Ничего нельзя сделать!

— Неужели?

— Да. Отказаться от кокаина. Но я предпочитаю лишиться носа.

Тито улыбнулся.

Юноша с нарывами тоже рассмеялся. Смеялись все четыре женщины, смеялся второй юноша, все они смеялись хором.

Инстинктивно Тито ухватился за нос. Ему показалось, что он лишился его и в то же время он был очень тяжелым.

Ничто и все же весомое.

Он снова начал смеяться.

Остальные тоже смеялись.

— До свидания, господа! — сказал торговец, собираясь уходить.

— Ах, подождите еще! — крикнул Тито и удержал его за палку. — Оставайтесь с нами и выпьем рюмку вина.

Торговец сел подле Тито, вытянул деревянную ногу под стол, а здоровую устроил удобнее.

— Так зарабатываешь больше, чем прося милостыню, — сказал желтолицый, худощавый юноша.

— Да, — согласился торговец ядами, — только не думайте, что просить милостыню такое плохое занятие! Все зависит от выбора места. Правда, везде можно заработать, но есть места, где зарабатывается больше. Например, у домов терпимости делаются блестящие дела! Конечно, не такие, как около церквей. Но жить можно хорошо. Я ходил предпочтительно к церквам. По улицам, на бульварах, ходят люди с меньшим процентом глупости, а вот те, что ходят в церковь, почти все глупы. Правда, в церковь ходят еще и мошенники — я бы сказал даже, что их большинство — но входя или выходя из храма Божия, они не хотят показаться безбожниками.

Хромой выпил стакан вина и поблагодарил. Когда он уже был на пороге, одна из женщин купила у него еще одну коробочку.

— До свидания!

Он спекулировал на эффекте, который производит заявление об уходе. Точно все их спасение было в этом человеке: все женщины окружили его и совали в руки деньги. Тито тоже купил вторую коробочку, открыл ее и понюхал.

— Куда ведет твой журнализм! — воскликнул друг Тито. — Для того, чтобы написать о кокаиноманах, ты должен сам отравляться…

— Что делать? — ответил Тито. — Со мной могло случиться и хуже. Пифагор, вращаясь среди египтян, был вынужден позволить сделать себе обрезание для того, чтобы быть допущенным к их тайнам…

— В какой газете ты пишешь? — спросил запанибрата бледнолицый юноша.

— В американской, — ответил Тито. — А ты чем занимаешься? — спросил он в свою очередь.

— Ничем, — спокойно ответил бледнолицый. — Кристина на меня работает. Если бы я мог работать без большого напряжения сил, как работает Кристина, тогда я работал бы для нее. Но так как я этого не могу…

Приятель Тито не мог скрыть того удивления, которое вызвало в нем то бесстыдное признание, с которым молодой человек говорил о своей профессии альфонса.

— Ваш приятель удивлен, — продолжал тот, указывая на приятеля Тито, — но в этом нет ничего странного. Что тут особенного? Мы работали с Кристиной на одной фабрике, где было пятьсот женщин. Все они были чахоточные или по крайней мере малокровные. Хозяин фабрики эксплуатировал их. Так как я не мог забрать их всех, то забрал Кристину. Теперь я эксплуатирую ее. Не понимаю, почему я должен быть более презираемым, чем тот, который эксплуатировал сразу пятьсот женщин. Тем более, что работа, которую она сейчас исполняет, не так утомительна, более гигиенична и доходна. Говорят, что это оскверняет чувства. Что за беда? Лишь бы были чистые руки.

— Который час? — спросил Тито, собираясь уходить.

— У меня нет часов. Выдумав часы, человек сокращает дни, а, выдумав календарь, сокращает года: у меня нет ни того, ни другого.

— Мой календарь находится здесь. — сказала Кристина и сделала при этом бесстыдный жест.

— Который никогда не ошибается, — прибавил смеясь ее любовник.

Тито повернулся к приятелю и сказал ему шепотом:

— Первое, что разрушает кокаин — это воля и чувство стыда.

— Разве у этих людей есть еще какое-либо чувство совести, которое можно было бы разрушить? — ответил приятель. — Они хуже так называемых порядочных женщин!

II.

Статья по поводу кокаинистов имела громадный успех. Директор газеты, прежде чем статья эта появилась на видном месте его издания, перевел своему племяннику по телеграфу сто долларов. Сто долларов или тысяча франков, это дает право на звание перворазрядного журналиста. С этим гордым сознанием Тито отправился в автомобиле в свою гостиницу, заплатил за номер, забрал свои пожитки и переехал в элегантную гостиницу на Вандомской площади — «Наполеон», где и снял комнату в четвертом этаже, окнами во двор.

В тот же день, после полудня, он явился к директору большой ежедневной газеты с громадным тиражом: «Текущий момент».

Это был довольно элегантный человек. Только старые профессора технических школ не могут того понять, что можно быть одновременно и гениальным человеком, и изысканно одеваться. На пальце у него сверкал, как фонарь, большой рубин.

— Да, я знаю вашего дядю, — сказал директор, раскачиваясь в кресле вперед и назад, точно так же, как должна качаться совесть всякого директора большой газеты, в зависимости от того, какое положение принимает общественный корабль. — И, если у вас такой же темперамент, как у вашего дяди, — прибавил он, проводя костяным разрезывательным ножом взад и вперед по ляжке, как бы для того, чтобы наточить его, — то вы сделаете хорошую карьеру. А где вы работали в Италии?

— В Korriere della Sera.

— Кем вы были?

— Главным редактором.

— Вы окончили университет?

— Юридический и медицинский факультет.

— Какие у вас политические убеждения?

— Никаких.

— Хорошо. Чтобы во что бы то ни стало отстаивать свои убеждения, нужно не иметь их. Но беда вся в том, — продолжал директор, запуская ножницы в английскую газету, — что в моей редакции имеется полный штат, и я, право, не знаю, какую работу поручить вам. Во всяком случае я буду иметь вас в виду и, как только появится необходимость, вызову вас. Где вы живете?

Тито, рассчитывая на тот эффект, который должны произвести его слова, произнес с расстановкой:

— В гостинице «Наполеон».

Директор, который нажал уже было кнопку электрического звонка и взял перо, чтобы записать адрес в записной книжке, отложил книжку и перо, отослал рассыльного и сказал:

— Я приму вас на пробу на один месяц с окладом в тысяча пятьсот франков. Завтра первое. Будем считать с завтрашнего дня. Когда придете в редакцию, сейчас же зайдите ко мне. Я сейчас же представлю вас коллегам. До свидания.

И с этим он снова нажал пуговку электрического звонка.

В этот вечер Тито ужинал в лучшем ресторане, взял место в театре, где и запомнил мотивы новейшей оперетты. Насвистывая их, он вошел в гостиницу.

В гостиницу «Наполеон».

— Помни, что ты живешь в гостинице «Наполеон». Правда, в четвертом этаже, без отопления, с окнами во двор, но все же это…

Гостиница «Наполеон».

Когда он вошел к себе в номер, то распаковал чемоданы, разложил на умывальнике все инструменты для бритья, мытья, маникюра и выдергивания ненужных волос, разместил в ящиках и зеркальном шкафу белье, жилеты и платье. В комнате был даже телефон.

— Как обидно, — подумал он, — не иметь кому телефонировать! Иметь телефонный аппарат и не знать, кому телефонировать. Печально. Все же это еще не значит, что я не могу телефонировать.

Думая таким образом, он взял телефонную трубку и назвал первый попавшийся номер.