Сочинения в двух томах. Том 1

Обращаясь к Долли, я совершенно упустил из виду, что гостеприимный хозяин понимал по-английски. Услыша мои слова, он повернул голову в мою сторону и быстро проговорил:

— Не бессмыслица, а истинная правда! Два-три раза в году наступает страшное время. Никто о нем не знает, когда и отчего и надолго ли. Знаю только, что всякий, кто остается на острове, засыпает, чтобы уж никогда не проснуться… Заснете и вы, если не поспеете уехать раньше! Оттого и надо торопиться, чтобы не дождаться ужасного сонного времени!

Старик, видимо, старался выражаться возможно яснее, но мы все же поняли не больше, чем если бы он говорил по-китайски. Долли сделал отчаянную попытку узнать что-либо более определенное, расспрашивая старика на родном языке, но французский рассказ оказался не понятнее английского объяснения.

— Он говорит, что японцы называют этот остров «сонным берегом», — переводил Долли слова старика, — и уверяет, что ежегодно раза два или три здесь поднимаются от болот какие-то особенно ядовитые туманы! Вот от этих туманов, так я понял, по крайней мере, непривычные люди болеют какой-то странной болезнью, по-видимому неизлечимой.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

в которой «Южный Крест» исчезает в неведомой дали

К середине ночи ветер превратился в настоящую бурю. Рев бушующего моря в темной глубине под нами смешивался с величественными раскатами неумолкающего грома, с грозным воем урагана и с грохотом камней, скатывающихся в невидимые пропасти. Ежеминутно вспыхивающий огненный зигзаг молнии на мгновение прорезывал черные тучи и освещал мертвенным светом весь безотрадный скалистый пейзаж. После каждой подобной вспышки черная ночь казалась еще чернее, плеск дождя о голые скалы еще унылее. Мрачные думы одолевали нас. Забота об участи судна пересиливала заботы о собственной судьбе. Что сталось с нашим «Южным Крестом»? Удалось ли бедному Гарри одному на легкой гичке выйти в море, несмотря на волнение, и, благополучно добравшись до судна, предупредить мистера Джекоба о случившемся на берегу? И если удалось, то что предпринял мой верный помощник? На его опытность и осторожность я мог вполне рассчитывать. Не было моряка искуснее старого Джекоба, но, как преданный друг, решится ли он оставить своего капитана на произвол судьбы и выйти в открытое море, не попытавшись спасти товарищей? Между тем наше судно могло только в открытом море выдержать такую бурю.

Наш добрый, старый хозяин понимал наше угнетенное настроение и не мешал нам неуместными разговорами. Он скоро улегся где-то в уголку, предоставив нам свою мягкую постель, и заснул так спокойно, как ребенок спит в своей люльке, убаюканный нежной песней любящей матери.

Зато он же первый и открыл глаза, едва показался слабый луч рассвета, и закричал нам:

— Вставайте, друзья! Солнце встало. Спешите подать сигнал вашему судну. Ветер ревет, но моряки не боятся ветра. Они радуются, когда поселяне дрожат. С корабля пришлют лодку — и все окончится благополучно. Только бы лодка не опрокинулась. Волнение больно велико. Скверная погода на море, ох какая скверная погода!

Мы выползли из пещеры и пробрались между беспорядочно нагроможденными скалами до небольшой площадки, с которой открывалась обширная панорама. Ветер свирепствовал, точно желая оторвать нас от скалы, за которую мы цеплялись, и сбросить в бездну под нашими ногами. Но мы храбро боролись с ураганом и достигли, наконец, места, защищенного выступом скалы настолько, что можно было безопасно глядеть по всем направлениям. Восходящее солнце уже золотило последние обрывки туч, разогнанных ночным ураганом. Ярко-голубое небо высоким куполом вздымалось над нашими головами. Яркое голубое море безбрежной далью расстилалось под нашими ногами. Сильное волнение не уничтожало голубого цвета его волн, но пятнало поверхность моря яркими полосами белоснежной пены, вспыхивающей ослепительным блеском в косых лучах утреннего солнца. Взор уходил далеко-далеко в эту голубую бесконечность, и, увы, нигде не виднелось темного пятна тени, падающей от корабельного корпуса, нигде не поднималось тонкой линии мачт, так резко вырисовывавшихся на горизонте, нигде не белело легкое облачко белых парусов, нигде не вздымался вьющийся дымок пароходной трубы. Всюду вода! Всюду пустыня! «Южный Крест» исчез, ушел, покинул нас! Страшная истина как громом поразила нас. Первая минута была поистине ужасна. Сознание беспомощности и одиночества охватило нас с такой силой, что мы тщетно пытались заговорить, тщетно искали слов для взаимного ободрения. Питер Блэй опомнился первый. Старый, опытный моряк скорее всех нашел объяснение, могущее хоть отчасти успокоить обескураженных.

— Чего же мы так перепугались, капитан? В сущности, ведь отсутствие судна вещь вполне естественная. Мистер Джекоб и не должен был поступить иначе, чем поступил. Он был бы глупее всякого осла, если бы остался у берегов при этой адской погоде. Это было бы не только идиотство, это было бы настоящее преступление — прямое самоубийство, не правда ли, капитан? Ни одно честное христианское судно не могло оставаться здесь из-за бурунов в такую ночь, как прошлая. «Южный Крест» ушел в открытое море для спасения собственной шкуры, но он вернется, как только успокоится эта дьявольская буря! Не правда ли, капитан?

Я должен был отвечать на это второе воззвание ему в тон, уверенно и спокойно:

— Само собой разумеется, Питер, вы вполне правы! Мистер Джекоб не может не вернуться. Не такой он человек, чтобы оставить товарищей без помощи. Очевидно, Гарри Доэс добрался до судна и сообщил о нашем положении. Джекоб понял, что нам удалось где-нибудь скрыться до ночи, и, наверно, пришлет за нами лодку. Оставаясь в виду берега вчера ночью, он нарушил бы первый свой долг: заботиться о безопасности судна, от которого, в сущности, зависит и наша безопасность. В открытом море «Южный Крест» может спокойно переждать, пока уляжется волнение, и затем подойти, как только стемнеет, то есть буквально исполнить мои распоряжения!

— Ну, конечно, капитан, — уже совсем весело заговорил Долли Вендт. — Иначе и быть не могло! Надо только нам не прозевать возвращения судна и дать ему знать о нашем местопребывании. Вот вам приятная задача, мистер Блэй: сидеть спокойно в тени куда приятнее, чем лазить по обрывам!

Во время этого разговора к нам подошел наш хозяин, куда-то исчезнувший несколько минут назад.

— Вы, надеюсь, не прочь поесть, друзья? Отлично! Теперь самое подходящее время для завтрака. Очень рад, что отсутствие вашего судна не лишило вас аппетита. Да, впрочем, оно, конечно, вернется. Не сегодня, так завтра или послезавтра. Дай Бог, чтобы поскорее, чтобы вам удалось уехать отсюда до наступления «сонного времени». Ну, а до тех пор есть все-таки надо. Милости просим за мной, друзья! Завтрак сейчас будет готов!

Питер даже подпрыгнул от радости.

— О, благородный старец, — патетически воскликнул он, обнимая добродушного старика, — вы вторично спасаете нам жизнь. Надеюсь, за завтраком будет что-нибудь мясное? Хорошенький бифштекс фунтика по три на брата, небольшая свинка, или годовалый козленок, или что-либо иное в этом же роде?

Питер Блэй даже облизнулся, заранее предвкушая прелести хорошо изжаренного ростбифа. Он уже начал совещаться с Долли Вендтом о большей или меньшей вероятности найти в хозяйстве нашего спасителя хоть немного перцу, без которого, по его уверению, «никакое жаркое порядочному человеку в рот не полезет». Каково же было наше удивление при виде прекрасно накрытого стола с простой, но чистой посудой и букетом роскошнейших цветов посередине. На грубоватой, но снежно-белой скатерти стоял большой дымящийся кофейник, нежное желтое масло, прекрасный сыр, холодное мясо (в изобилии, могущем удовлетворить даже проголодавшегося моряка) и целая корзинка аппетитнейших, очевидно, свежеиспеченных хлебцев. Перед столом стояли три очаровательные девушки, уже знакомые нам со вчерашнего вечера, держа в руках деревянную тарелку янтарного меда и тростниковые корзиночки, полные свежих орехов, миндаля, апельсинов, персиков и других фруктов благословенного юга.

Одна за другой подходили к нам сестры.

Видя их вблизи, нельзя было усомниться в родственном сходстве прелестных созданий. Просто и естественно, как настоящие дети природы, они называли нам свои имена.

— Я — Розамунда! — весело заявила первая.

— А я — Сильвия, — сказала вторая, протягивая мне свою маленькую ручку.

— А меня зовут Целеста! Это я пекла вам булочки! — наивно проговорила третья, улыбаясь такой очаровательной улыбкой, что бедный Долли Вендт весь вспыхнул.

Прелестные молодые хозяйки наперебой хлопотали о нашем удобстве. Они усадили нас вокруг стола, разлили душистый кофе в большие фарфоровые кружки и не переставали угощать нас, болтая наперебой, перемешивая французские слова с английскими так же, как и старый Оклер, только это оригинальное наречие, уморительное в устах странного старика, звучало как райская музыка на розовых губках хорошеньких девушек.

Старик Оклер, очевидно гордящийся красотой прелестных девушек, вкратце рассказал нам свою историю.

— Я был артистом у себя на родине, оттого и дал артистические имена этим детям — дочерям моего старого друга и директора. Надо вам сказать, что я был актером. Играл в театрах драму, комедию и трагедию. А эти молодые леди — дочери доброго старого антрепренера, который взял меня на сцену. Я служил у него много лет. Раньше же я был моряком, в молодости, в те же годы, как вот ваш юный товарищ!.. Я же посоветовал моему директору поехать путешествовать, когда дела на родине стали плохи. В дороге мать этих малюток умерла от желтой лихорадки, и я остался при них вместо няньки. А тут и второе несчастье случилось: наше судно разбилось, когда мы возвращались из Сан-Франциско! Весь экипаж погиб… Погиб и мой старый директор… Мне одному удалось спастись вместе с малютками… С тех пор прошло уже двенадцать лет… Мы остались здесь поневоле!.. Как видите, никто нам не мешает жить, как нам угодно, и я устроился здесь очень недурно! Увы, у этих берегов разбивается столько судов!.. Боже меня сохрани взять что-нибудь от разбойников, которые грабят погибающих, но море выбрасывает разную разность на берег, а нужда учит из малого делать многое… К счастью для нас, никто не обращает на нас внимания. Когда губернатор в духе или в отъезде, я спускаюсь вниз, в долину. Когда он сердит, мы скрываемся в нашем «гнезде». Когда наступает «сонное время», приходится поневоле всем уходить в подводный замок. Я должен был решиться на это ради девочек, которые страдали, проводя целые недели на этой высоте. Для девочек я все готов перенести. Их отец поручил их мне, умирая, просьба умирающего священна. Не так ли, товарищи?

Я редко слышал что-нибудь более трогательное, чем простая история этого старика и этих очаровательных детей. Надо было слышать, как они рассказывали о самоотвержении своего «дедушки» на своем наречии, похожем на щебетанье чужеземных птичек. Надо было видеть их блестящие глазки, с безграничной любовью глядящие на старика, заменившего отца, мать, няньку, и общество, и родину осиротелым девочкам, чтобы понять, что даже черствые сердца разбойников не могли устоять против прелести этих невинных существ; что касается туземцев (если на острове существовали дикари малайского племени), то они, наверно, должны были принять эти прелестные, воздушные фигурки за неземные создания, а их старого пестуна — за волшебника и колдуна. Цивилизованных же подданных губернатора (если разбойники заслуживали это название), конечно, не могли пугать беззащитные девочки. Остров был достаточно велик для того, чтобы они могли целыми месяцами не попадаться на глаза тем, с кем не желали встретиться.

Во всем, что рассказывал нам почтенный старик, мне оставался непонятным только один пункт: упоминание о каком-то подводном замке, в котором якобы укрывались обитатели острова во время таинственного «сонного времени». Признаюсь, это название немало заинтриговало меня. Я никак не мог понять, что хотел сказать Оклер. Возможность действительного существования какого-нибудь подводного жилища я, понятно, не мог допустить и предполагал, что старик просто-напросто не умел найти слов для объяснения своей настоящей мысли.

Во время завтрака, к которому прибавилась прекрасно зажаренная с перцем и пряностями задняя нога дикой козы, я пробовал расспросить девушек, но как ни мило болтали они, все же их знание английских выражений было так невелико, что нам нелегко было объясняться без переводчика. Тем не менее я заговорил со старшей сестрой, которая присела около меня, очищая своими маленькими ручками великолепный ананас.

— Нравится ли вам этот остров, мисс Розамунда? Довольны ли вы вашей здешней жизнью?

Она отвечала без всякого жеманства, просто и естественно:

— В солнечные месяцы очень довольна… Но уж, конечно, не в сонное время. Ах, это ужасное время. Надеюсь, вы уедете отсюда раньше его наступления? — спросила она.

— Право, не знаю, как ответить вам, мисс Розамунда. Наш отъезд зависит не от нас самих, а от возвращения нашего судна. Мой старший помощник увел его в открытое море, чтобы не быть выброшенным бурей на береговые скалы, и я не знаю, когда он найдет возможным вернуться за нами. Но предположим даже, что это возвращение замедлится и что так называемое сонное время наступит раньше нашего отъезда… Объясните мне, мисс Розамунда, чем оно может повредить нам?

— Ради Бога, не предполагайте этого, капитан!.. Вы должны покинуть остров раньше наступления сонного времени. Иначе вы погибли! Мы — другое дело… Мы проводим это время в подводном замке, но туда не пускают никого чужого! Губернатор никогда не потерпел бы этого. Здесь же, на острове, все засыпает смертельным сном, и вам не избегнуть этой участи, если вы не уедете вовремя. Ради Бога, уезжайте, мистер Бэгг, уезжайте поскорей!

Девушка повторяла ту же нелепицу, которой угощал нас ее старый воспитатель. Как мог поверить ей моряк, знакомый с климатическими условиями большинства островов Тихого океана? Времена, когда путешественники пугали таинственными опасностями невежественную публику, давно миновали. Мне невольно захотелось улыбнуться, видя ужас, отразившийся на лицах всех трех девушек при упоминании о каком-то сонном времени.

— Я надеюсь, мисс Розамунда, что успею уехать благополучно до наступления этого странного времени, которого вы так боитесь, хотя признаюсь, сам не очень-то беспокоюсь о том, солнечные ли месяцы будут царить на берегу или так называемое сонное время, если меня призовет обратно долг — священная обязанность. Скажите мне, знакомы ли вы с мистрис Кчерни? — спросил я после короткого колебания.

Она утвердительно кивнула своей хорошенькой головкой.

— О да, я ее видела много раз! В солнечные месяцы она живет на берегу, а в сонное время в подводном замке, только никто не знает, в которой его части! Она — жена губернатора, но я давно замечаю, что она, должно быть, очень несчастна. Если вы ее друг, то вы должны помочь ей. Это было бы очень благородно с вашей стороны, мистер Бэгг. Ведь вы знаете, что она несчастна? Не правда ли?

Увы, я слишком хорошо знал не только несчастья моей бедной мисс Руфь, но и их причину. Желая, однако, выпытать мнение малютки, я не высказал своих предположений.

— Как может быть несчастна леди, живущая в роскоши, с молодым и любимым мужем? — проговорил я, стараясь казаться равнодушным. Но мисс Розамунду не так легко было обмануть, как я думал. Ее детское личико приняло выражение очаровательного лукавства, и она шутливо погрозила мне пальчиком.

— О, как нехорошо говорить неправду, капитан Бэгг! Какой это большой грех. Вы прекрасно знаете, что мистрис Кчерни очень несчастна. Оттого-то вы и приехали сюда. Вы хотите помочь ей. Я прекрасно все это знаю. Я многое знаю, капитан, и вы напрасно притворяетесь передо мной!

— Быть может, вы и правы, мисс Розамунда, — отвечал я, слегка сконфуженный. — И уж конечно не из недоверия к вам я умолчал о своих намерениях. Быть может, я расскажу их вам очень скоро и даже попрошу вашей помощи. Но покуда расскажите мне что-нибудь о губернаторе. Что он за человек? Я уверен, что вы можете сообщить мне о нем много интересного!

Она отрицательно покачала головой.

— Опять вы шутите, мистер Бэгг! Вы прекрасно знаете, что я не могу вам рассказать ничего, чего вы сами бы не знали. Какой человек губернатор? Да кто же это может знать наверное? И не все ли это равно для нас, обитателей его острова, добр ли он или жесток? Любим ли мы его или ненавидим, не все ли равно? Он губернатор — сила на его стороне, и мы должны ему повиноваться. Когда он возвращается сюда на своей яхте, никто не смеет ослушаться его приказаний. А уж особенно в сонное время, которое продолжается десять, пятнадцать, иногда двадцать дней подряд. Тогда уж наверно никто не посмеет возражать ему, даже в мелочах, чтобы не поплатиться очень жестоко. Все это вам, конечно, уже рассказала мистрис Кчерни. Я знаю, вы ее друг, а от друга нельзя иметь никаких тайн! Вы же расспрашиваете меня только для того, чтобы посмеяться… Все моряки любят смеяться над маленькими девочками. Дедушка Оклер часто предупреждал нас об этом. И теперь я вижу, что вы такой же, как и все, недобрый!

Маленькая кокетка потупила глазки с очаровательной гримаской обиды, так что поневоле пришлось извиняться и прекратить расспросы, а между тем мое любопытство разыгралось не на шутку. Из всего слышанного я понял только то, что губернатора ненавидели и боялись, что несчастная супружеская жизнь его бедной жены не был ни для кого тайной и что шпионы мистера Кчерни, очевидно, догадывались о цели моего прибытия, так же как догадалась эта милая девочка. Затем начинался ряд загадок. Таинственной опасности какого-то сонного времени я, впрочем, не придавал особого значения, всецело поглощенный мыслью о том, как бы выручить мисс Руфь из рук ее тюремщиков.

Мои размышления были прерваны пушечным выстрелом. Старик Оклер быстро вскочил из-за стола и кинулся к лестнице.

— Какого черта они стреляют в такую рань? Неужто опять какой-нибудь дурак умудрился попасть в буруны среди белого дня? — пробурчал Питер Блэй, спокойно доедая апельсин, предложенный ему мисс Сильвией.

— Это салют в вашу честь, мистер Блэй, — смеясь, ответил Долли Вендт, на минуту отрываясь от особенно интересного разговора с мисс Целестой. — Вам следовало бы бежать вниз и поблагодарить жителей за любезность!

— Сам беги, глупый мальчишка, у тебя ноги помоложе моих! — проворчал Питер, закуривая трубку.

Появление старика Оклера прервало наши шутки. Его лицо было бледнее обыкновенного. Нагнувшись к нам, он закричал дрожащим от волнения голосом.

— Беда, товарищи! Губернатор вернулся!.. Скорей за мной!.. Спасайтесь, пока не поздно!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

в которой друзья мисс Руфи находятся в сравнительной безопасности

Расстроенный вид старика пояснил нам больше, чем его испуганное восклицание, всю опасность нашего положения.

Не дожидаясь дальнейших объяснений, девушки схватили свои корзиночки, обменялись несколькими быстрыми французскими словами с «милым дедушкой», наскоро шепнули нам: «До свидания», на бегу чмокнули седую голову доброго старика и исчезли среди скал прежде, чем мы успели добраться до верха лестницы, хотя мы карабкались с поспешностью людей, сознающих, что их жизнь зависит от быстроты их ног. Затем началась бешеная скачка через камни, рвы и овраги. Мы взбирались на крутые скалы, ползли по краю отвесных обрывов, перескакивая через дико ревущие потоки, и в конце концов очутились на высочайшем пункте всего горного кряжа. Размытые дождями скалы образовали здесь нечто вроде площадки, с трех сторон окруженной как бы естественным парапетом из беспорядочно нагроможденных гранитных глыб. Только одна узкая расщелина открывала доступ в эту природную крепость, совершенно скрытую от нескромных взоров обитателей острова. Здесь остановился наш старый проводник.

— Друзья, — заговорил он, окинув беглым взглядом безбрежное море и окружающие нас горные вершины, — здесь вы в безопасности. Оставайтесь здесь и не выходите из-за стен этой площадки, существование которой известно только мне и моим девочкам. Здесь вас никто не отыщет, даже если бы кому-нибудь пришло в голову искать вас среди скал, окружающих мое «гнездо». Поэтому оставайтесь здесь и ожидайте моего возвращения. Я должен показаться губернатору, чтобы не возбудить его подозрений. Но не беспокойтесь, я вернусь завтра утром с запасом провизии. А до тех пор — терпение и осторожность, друзья мои!

Мы молча пожали руку доброму старику, быстро удалившемуся в направлении своего «гнезда». Не до разговоров нам было! Место, в котором мы находились, могло сделать молчаливым даже моряка, не знакомого с головокружениями. Представьте себе балкон, на страшной высоте повисший над морской бездной, без какого-либо рода перил со стороны этой бездны, и четырех человек на этом балконе, не знающих, какая будущность ожидает их завтра, не знающих, удастся ли им когда-либо увидеть что-либо, кроме бесконечной синевы моря под ногами да бесконечной синевы неба над головой.

Шесть суток прожили мы в этой воздушной темнице. Как проводили мы медленные, скучные часы дня, мучительно долгие часы ночи? Какие мысли родились и умирали в наших головах?.. Какие планы строили мы? Какие надежды угасали медленно, но неудержимо? Не все ли равно! Мы избегали лишних разговоров, боясь каким-либо неосторожным словом разбередить болезненную рану чужой души. Мы молились и проклинали судьбу, надеялись и отчаивались втихомолку, по целым дням не спуская взглядов с синей бесконечности океана. Нас поддерживала надежда на появление спасительного судна. Но увы! «Южный Крест» не возвращался! Товарищи либо забыли нас, либо сами погибли во время последней бури. Правда, провидение не совсем оставило нас своими милостями, послав нам преданных и великодушных друзей. Два раза в день, ранним утром и поздним вечером, старик Оклер или какая-нибудь из его прелестных «девочек» с опасностью для собственной жизни пробирались по ужасной тропинке к нашей воздушной темнице, принося нам воду, хлеб, мясо, фрукты и новости, которых мы ожидали едва ли не с большим нетерпением, чем пищи. Таким образом, мы знали все, что делалось на острове и даже в доме мисс Руфи. Увы, знали и то, что нигде не было даже следа нашего судна и, значит, не было возможности покинуть ужасный остров.

На седьмой день утром мы тщетно ждали появления кого-либо из наших милых хозяев. Солнце поднялось из-за моря. Обычный час посещения давно прошел, а мы все еще ждали, все еще надеялись. Прошел и полдень, солнце начало опускаться, и надежда превратилась в отчаяние. Наверное, никто уже не придет к нам сегодня.

Каждый из товарищей, очевидно, ломал себе голову, подыскивая объяснение печальным фактам. Долли Вендт решился заговорить первым:

— Вчера ночью была моя очередь дежурить. Сменив Баркера в десять часов вечера, я часа полтора не видел и не слыхал ничего особенного, признаться, слегка задремал от скуки, как вдруг до меня донесся колокольный звон. Сначала я подумал, что ошибся… Море страшно шумело, разбиваясь о камни, и ветер выл и свистел на этой высоте так сильно, что ничего ясно разобрать нельзя было. Однако скоро звон колокола повторился… Этот необычайный звук так сильно заинтересовал меня, что я решился дойти до «орлиного гнезда», откуда видна большая часть острова. Зная, что никакая опасность не грозит нам в нашем каменном ящике, я не счел нужным будить кого-либо из вас, отлучаясь на какой-нибудь час, и пробрался потихоньку до расщелины, а оттуда на тропинку, ведущую к убежищу старого француза. Благодаря лунному свету, я довольно легко нашел дорогу к его пещере, и тот же лунный свет позволил мне рассмотреть все подробности красивого берегового пейзажа. Не успел я полюбоваться чудной картиной, как услышал в третий раз, и на этот раз совершенно явственно, тот же колокольный звон. В то же время началось какое-то необычайное движение вокруг белых домиков, принадлежащих, очевидно, европейским обитателям острова. Казалось, что все население внезапно проснулось, разбуженное звуком колокола. Многочисленные факелы двигались в разных местах, поспешно собираясь в группы, которые быстро удалялись все по одному и тому же направлению: на север, в сторону того мыса со скалистой оконечностью, с которого падал луч света фальшивого маяка в ночь гибели несчастного судна. Я ясно видел лодки, снующие около берега и направляющиеся к той же скале, и многочисленные человеческие фигуры на гребне северного горного кряжа. Вся вершина длинной скалы, далеко вдающейся в море, была покрыта этими темными фигурами, которые как-то совершенно внезапно исчезли, дойдя до одного места, точно сквозь землю провалились, именно в то мгновение, когда набежавшее облако закрыло полную луну. В эти короткие мгновения человек не мог уйти далеко, да и скрыться на голой и гладкой скале большому количество людей было физически невозможно. А между тем, когда луна выплыла из-за облака — я едва успел бы просчитать до двадцати за это время, — вершина скалы была совершенно пуста. И что всего страннее, капитан, в продолжение этих коротких минут темноты мне показалось — да ведь так ясно показалось, что я сам себя ущипнул за руку, чтобы увериться в том, что не сплю, — мне показалось, что громадное пространство около северного мыса ярко осветилось, не тем фосфорическим блеском, который знаком каждому моряку, а каким-то особенным — ярко-золотым светом, ну точь-в-точь, как светится вода в Лондонском аквариуме, когда на дне бассейна зажгут большой электрический фонарь. Только море осветилось на очень большом пространстве, на котором ясно видно было, как переливались зеленые волны и блестела белая пена на их гребнях. Все это показалось мне так необыкновенно, что я до сих пор не решался рассказать вам о своем видении, боясь, чтобы товарищи не сказали, что я принял сон за действительность!.. Но если до вечера никто не придет к нам, капитан, то, быть может, мое открытие и пригодится на что-нибудь. Я сведу вас на то место, откуда видел освещенную часть моря, и вы сами проверите, ошибался ли я!

Как ни невероятен был рассказ Долли Вендта, но товарищи слушали его с полным доверием. Моряки недаром суевернейшие создания на свете. Все чудесное привлекает их и кажется им вполне возможным. Что касается меня, то, выслушай я подобный рассказ три недели тому назад, я бы, конечно, рассмеялся и спросил бы Долли, с которых пор он прогуливается во сне. Но теперь… теперь у меня в кармане лежала тетрадь, объясняющая мне не только невероятное видение нашего молодого товарища, но и многое другое, еще более невероятное. Прочтя дневник мисс Руфи во время нашего шестидневного невольного затворничества, я понял многое и уже не считал себя вправе скрывать страшную истину от верных друзей, добровольно разделивших со мной опасности экспедиции, предпринятой для спасения женщины, написавшей эти строки, — строки, наполнившие ужасом мое сердце за нее еще больше, чем за нас.

— Друзья мои, — заговорил я решительно, — Долли Вендт рассказывает нам странные вещи, но, как ни невероятны они на первый взгляд, не надо считать их противоестественными. В природе все еще осталось много неисследованного, несмотря на все усилия ученых изучить и объяснить тайны земли и неба. Кеннский остров одна из таких еще не разгаданных загадок природы. Когда старый француз говорил нам о солнечных месяцах и о сонном времени, мы предполагали, что он не умеет выразить своей мысли, и только смеялись над его рассказами… А между тем он был прав. Неделю тому назад я получил от мисс Руфи вот эту тетрадку. Это дневник ее пребывания на острове, здесь я нашел объяснение всего, что мне казалось до сих пор непонятным. Если хотите, я сообщу вам все то, что может интересовать вас, друзья мои!

Я вынул драгоценную тетрадку из кармана и начал задумчиво перелистывать ее страницы. Увы, это были первые строки, написанные рукой дорогой женщины, попавшие в мое владение, и как ни печально было содержание этих строк, все же они мне были безгранично милы и дороги. Развернув заветную тетрадь, которую я уже успел не раз перечитать во время бесконечных дней, проведенных нами на этой бесплодной высоте, я в коротких словах объяснил моим товарищам причину возникновения этих записок.

— Десять месяцев тому назад мисс Руфь, или, вернее, мистрис Кчерни, высадилась на этот ужасный берег в сопровождении своего мужа. Что произошло между супругами в первые три месяца после свадьбы, где и как провели они это время, мне неизвестно. Мисс Руфь не принадлежит к числу тех женщин, которые вечно жалуются на свою судьбу и поверяют печальные тайны своего несчастного супружества всем и каждому. Я знаю только то, что она несчастна, несчастна, как только может быть несчастна честная девушка, отдавшая свою руку негодяю. В этом дневнике молодая женщина не жалуется, она только объясняет, каким образом ужасные тайны этого берега дошли до ее сведения, навеки убив ее счастье и спокойствие. Причины ее несчастья можно объяснить в двух словах, назвав род занятий мистера Кчерни. Знаете ли, друзья мои, почему этот венгерский граф избрал своим местопребыванием далекий и пустынный остров? Потому, что он собирает здесь обильную дань не с диких жителей острова, не с его тучных нив и роскошных лесов, а с кораблей, обманутых предательскими сигналами и разбивающихся среди подводных скал, окружающих этот ужасный берег!

Не забудьте, друзья мои, что эта тетрадка отдает в наши руки венгерского разбойника. С Божьей помощью мы выберемся когда-нибудь из его разбойничьего гнезда и достигнем берегов, на которых признаются общечеловеческие законы. Там доведем мы до сведения правосудия любой цивилизованной страны ужасы, совершаемые здесь целой шайкой негодяев, повинующихся самозваному губернатору. Тогда припомните и подтвердите присягой все, что мы здесь видели и слышали, и нашего показания будет достаточно для того, чтобы довести до заслуженной виселицы красавца скрипача и его сообщников. Теперь же, товарищи, забудем о нем на время и подумаем о самой важной и самой близкой опасности, угрожающей нам. Увы, друзья мои, я должен сказать вам, что все, что старый француз говорил о смертельном сонном времени, истинная правда!

Да, друзья мои, Руфь Белленден верит в существование сонного времени, а раз она в него верит, то и нам не приходится больше сомневаться!

Я открыл тетрадку, нашел одну из давно намеченных страниц и начал читать, выбрасывая некоторые, слишком интимные или неинтересные для посторонних, места из дневника мисс Руфи.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Дневник мистрис Кчерни

«14 августа, через три недели после моего прибытия сюда, я проснулась, разбуженная еще никогда не слышанным звуком большого колокола. Не успела я еще отдать себе отчет в том, откуда доносились эти странные звуки, напоминающие жалобный стон набата, как в мою спальню, запыхавшись, вбежала доверенная экономка, заведовавшая хозяйством в доме мистера Кчерни до его свадьбы и называемая всеми, начиная с него самого, бабушкой Маргаритой. Дрожащим от волнения голосом старуха просила меня торопиться и сама помогала мне одеваться, не давая мне ни докончить прически, ни выбрать подходящее платье. Я была еще не совсем готова, как в спальню вошел мистер Кчерни и так же торопливо, хотя все же улыбаясь, пригласил меня немедленно перейти на яхту. Признаюсь, я была несколько удивлена крайней поспешностью этого неожиданного переселения, и удивление мое еще усилилось, когда я увидела все население острова, за исключением немногих местных уроженцев малайского племени, усаживающимся на лодки и направляющимся к северному мысу, около которого на якоре стояла и наша яхта. Эдмунд объяснил мне, что на нашем прелестном острове наступает опасный сезон, во время которого ни один европеец не может безнаказанно оставаться на берегу, и что этот сезон продолжается от одной недели до месяца».

Здесь я перевернул несколько листков и прибавил несколько объяснительных слов.

— Как видите, друзья, четырнадцатого августа мисс Руфь еще не знала истины о характере своего мужа и об его образе жизни на острове. Несколькими неделями позже она пишет уже гораздо ясней. — Найдя нужную страницу, я продолжал читать:

«22 сентября с удивлением узнаю о существовании необыкновенного «подводного замка», в котором спасаются обитатели во время опасного сезона. В этом замке останусь и я на время отсутствия моего мужа, собирающегося на днях в Сан-Франциско или Японию… не знаю наверно, так как он не сообщил мне подробностей о предполагаемом путешествии.

На мою просьбу сопровождать его я получила отказ. Муж объясняет его необходимостью проводить все время в скучнейших деловых разговорах и спешных переездах, при которых общество дамы может быть только стеснительным. Он обещает мне, что отсутствие его продолжится очень недолго и что он постарается возвратиться не позже как через четыре или пять недель. Не стану спорить и настаивать, зная, как мужчины дорожат своей свободой и как боятся они так называемой «тирании» молодых жен.

13 ноября. Мистер Кчерни опять собирается убежать, на этот раз в Лондон, хотя он вернулся всего несколько дней назад из Сан-Франциско. Опять просила я его взять меня с собою. Мне так хочется повидаться с братом, но опять получила отказ. На этот раз мне было отказано в таких выражениях, которых мужья-джентльмены должны были бы избегать в разговоре со своими женами. На мой вопрос о причинах отказа мистер Кчерни коротко ответил: «Я не привык давать отчет в своих поступках кому бы то ни было!» Подобные ответы никогда не изглаживаются из сердца женщины, оскорбленной в своих священнейших чувствах.

12 декабря. О Боже, помоги мне. Я знаю! И он знает, что его тайна мне известна. Но не все ли ему равно? Кому могу я доверить страшную истину? Разве волнам океана или ветрам, проносящимся над этим ужасным берегом… тучам, летящим на запад, к далекой, дорогой родине. Никто другой не может услышать меня в этой пустыне. О Боже, помоги мне, несчастной!.. Дай мне силы забыть или, по крайней мере, вспоминать о страшной тайне без чувства ужаса, наполнившего мою душу мучительным гнетом.

25 декабря. Вчера был канун Рождества. Величайший праздник моей дорогой родины. Там все радуются, все молятся. Все семьи в сборе. Я же здесь одна, одна в своей подводной тюрьме. С тоской вспоминаю я о том, что было год тому назад. Только год назад, а сколько перемен, сколько разочарований, сколько горя! Но к чему сравнивать светлое прошлое с ужасным настоящим? К чему вспоминать невозвратное? Сердитые волны бьются об окна моей тюрьмы. Их однообразный плеск наполняет бесконечной тоской мою больную душу. Мне кажется, что сердитое море шепчет вечно одну и ту же фразу: «Никогда, никогда больше». Ночью, во время отлива, я открыла верхнее окно, с громким рыданием взывая о помощи. К кому? Кто услышит мои рыдания?.. Кто поможет моему горю? Я больше ни на что не надеюсь, ни на что, кроме милосердного Отца небесного!

1 января. Мистер Кчерни вернулся из своего путешествия. Он ездил в Европу «по моим делам». Каким? Мне становится страшно. Иногда мне кажется, что он уверил брата в моей смерти. Недаром же он вытребовал от меня полную доверенность. Воспоминание об ужасной сцене, после которой я должна была подписать нужные бумаги, не выходит у меня ни из головы, ни из сердца!

8 января. Вот уже восьмая неделя, как продолжается сонное время. Из разговоров старожилов я узнала некоторые подробности об этом удивительном явлении природы. По их рассказам, в это время остров окутывается, как туманом, какими-то особенными ядовитыми испарениями, смертельными для всякого, кроме немногих туземцев малайского племени. Одни объясняют эти испарения разложением каких-то особенных растений, встречающихся только в здешних лесах, другие считают ядовитый туман естественным последствием скопления болотных газов после сильных дождей. Достоверно известна только безусловная ядовитость этих газов или испарений. В продолжение опасного времени все живущие на острове погружаются в смертельный сон, последствие отравы ядовитыми газами. Отсюда и название «сонного», под которым этот остров известен японцам. Ядовитый туман так же внезапно исчезает, как и появляется. Особый колокол извещает жителей о наступлении опасности и сзывает их к берегу, откуда лодки перевозят их в подводный замок.

15 января. Мы возвращаемся на остров. Слава Богу!.. Береговая тюрьма все же обширнее подводной! Как жалки и мелочны женщины! Тетушка Рэчель в полном восторге от роскошной обстановки, найденной нами в этой пустыне. Она не перестает восхищаться моим мужем, называя подводный дом «романической прихотью истинно артистической души». Даже отказы мистера Кчерни взять меня с собою в Европу она извиняет, находя для него десятки оправданий. «Здесь, по крайней мере, ты не растратишь своего состояния!» — вот ее главный аргумент. Неужели деньги самое важное в жизни? С каким наслаждением отдала бы я все свое богатство за взаимную любовь, за тихое семейное счастье! Увы, увы! Все это для меня недоступно. Боже, дай мне терпение!

2 февраля. Сегодня муж мой пришел ко мне «объясняться» по поводу «наших недоразумений». Передаю его выражения буквально. Он был так ласков, так нежен. Я вспомнила незабвенные дни Ливорно. О, если бы он только захотел, как мы могли бы быть счастливы! Как прекрасна могла бы быть наша жизнь, если бы он захотел тогда. Теперь слишком поздно! Я уже не могу ему верить после всего, что узнала. Невольно подыскиваю я причину для неожиданного возвращения его нежности. Уж не боится ли он, что я выдам то, что знаю, что поняла? Но если он боится, то, значит, и моя жизнь в опасности. Что ж, этого надо было ожидать. Да будет воля Господня. Быстрая смерть легче иной жизни.

9 февраля. Я опять живу на берегу. Солнце светит так ярко. Природа так прекрасна! А у меня на сердце тяжело и мрачно, как в глухую зимнюю ночь. О, что я вынесла за эти последние дни! Любовь мистера Кчерни ужаснее его ненависти. И теперь только мы вполне поняли друг друга. Чем кончится наше последнее объяснение?

21 февраля. Письмо, брошенное мною в море, осталось без ответа. Смешно было надеяться! Как мало было шансов для того, чтобы эта бутылка попала в руки человека, способного поспешить на помощь несчастной женщине. Вернее всего, она разбилась о подводные скалы или занесена течением в недосягаемую глубь океана. Теперь у меня осталась только одна надежда. Последняя. На него, на Джаспера!..

3 марта. День и ночь спрашиваю я себя, как встретимся мы с капитаном «Мангатана», если он сдержит свое слово и приедет сюда? В нем я не сомневаюсь. Джаспер Бэгг не забудет своего обещания. Он приедет. Но сможет ли он помочь мне? Возможна ли какая бы то ни была помощь в моем положении? Я чувствую, что его приезд только растравит рану моего сердца напоминанием незабвенного прошлого, когда я была счастлива и свободна. Если так, то ведь я должна была бы желать, чтобы он не приехал, а между тем мое бедное измученное сердце жаждет увидеть дорогое, честное лицо верного друга. Я должна желать его отсутствия! А тем не менее невольно повторяю день и ночь: приезжай! Я жду тебя! Жду! О, как жду я тебя, мой единственный верный друг!

4 апреля. Опять ужасное сонное время! Какое-то несчастное судно разбилось о подводные камни. Команда спаслась в лодках, не подозревая о новой опасности. Бедные моряки высадились вблизи северного мыса, так что я могла видеть их из окна подводного замка. И я видела! Я видела все подробности их бесконечной агонии. Один за другим падали они на берегу, освещенные ярким светом луны, и засыпали, засыпали навеки! Я уткнулась головой в подушки, чтобы не глядеть на коченеющие трупы, но они преследовали меня всю ночь, мешая мне спать, мешая молиться!

3 мая. Еще раз кинула я письмо в море. О, детская наивность неумирающей надежды! Но я так одинока! Мне не с кем поделиться своим горем, не у кого попросить совета, помощи… О Боже, ты один слышишь мои стоны, видишь мое отчаяние. Боже милосердный, помоги несчастной».

Я замолчал, задыхаясь от волнения, и вопросительно взглянул на своих товарищей. Питер Блэй совсем забыл о своей потухшей трубке. Долли Вендт украдкой отирал глаза, а круглые щеки Баркера лоснились от крупных слез, которых он даже и не замечал, увлеченный слушанием рассказа, бывшего, в сущности, как бы историей нашей собственной печальной будущности.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Свет под водой