Собирал человек слова…

Когда крепчал ветер и бесконечные волны одна за другой подкатывались под корабль и вскидывали его на своем горбу, юному моряку становилось не по себе. Цепляясь за снасти, уползал в каюту. Пол вырывался из-под ног. Круглый иллюминатор то и дело погружался в воду. Из серого становился густо-зеленым и снова серым. Иллюминатор менял цвет, мелькал перед глазами.

В море было славно. Просторно и дышалось вольно. Однако ходить по земле было спокойнее.

Ходили по шведской земле и по датской.

В Стокгольме Даля едва вытащили из музея. В дневнике, или «Дневном журнале», который уцелел до наших дней, Даль аккуратно перечисляет: в музее видели модели рудных насосов, машины для забивки свай, пильной мельницы, телеграфа, а также «стул на колесах, на коем сидящий человек с довольной скоростью сам себя подвигает».

Осматривали дворцы — один, другой, третий, восьмой, десятый; каждый в своем стиле, и все — роскошные.

Русских гардемаринов принимали самые высокие чины — генералы, адмиралы, советники, министры. Чины жили во дворцах. Одетые в бархат, шелка и золото, милостиво беседовали с русскими юношами. А над головами, на стенах, висели портреты таких же пышно одетых генералов, адмиралов, министров, которые жили здесь раньше — десять, пятьдесят, сто лет назад.

Гардемаринов возили к шведской королеве — в загородный дворец. Королева была в голубом шелковом платье и шляпе с большими перьями. Она приказала подать гостям лимонаду, разрешила гулять по саду, даже ягоды рвать разрешила.

Дворцов, сановников и в Петербурге немало. Удивились юные моряки шведской деревне. Добротным, чистым домам, зажиточному крестьянскому хозяйству. Вспоминали косые, крытые серой соломой избы, мужика с деревянной сошкой — крепостную Русь.

Плыла по морю частица крепостной Руси. На бриге «Феникс» плыли семь офицеров, один доктор, двенадцать гардемаринов. Плыли сто пятьдесят матросов. Из губерний Смоленской, Орловской, Вятской.

Родились матросы рабами барскими. Землю пахали, сено косили, хлеб молотили. А забрили им лбы — стали рабами царскими. Лазали по вантам, ставили паруса.

— Гляди, ваше благородие, как надо снасть клетневать, — показывал матрос Ефим. — Сперва веревку смоленой парусиной обкладываю, клетневиной. А потом обматываю тонкой бечевкой. Шкимушкой.

Били рабов одинаково: что на барской конюшне батогами, что на царском корабле линем — крепкой веревкою.

Матросы были двуязыкие. На вахте говорили по-флотски, в кубрике — по-мужицки.

Поздно вечером на палубе кто-то хохотнул коротко в темноте, совсем рядом, — Даль услышал знакомый голос матроса Ефима:

— А вот я, братцы, скажу вам сказку. На море на окияне, на острове на буяне стоит бык печеный, в заду чеснок толченый, с одного боку-то режь, а с другого макай да ешь…

Но утром, когда ветер переменился, Ефим взглянул на паруса, обронил:

— Ничего, под зарифленными марселями как раз дойдем…

Прибыли в Копенгаген.

Датские гардемарины закатили бал в честь русских товарищей. На бал пригласили девушек. У каждого была своя «дама». Когда начались танцы, Даль сбежал. Спрятался в чулане под лестницей — и уснул. Его растолкали перед ужином. Он вбежал в сверкающую залу и остановился растерянный — не мог вспомнить свою «даму».

Опять ездили смотреть дворцы и вельмож.

В Эльсиноре, на том месте, где принцу Гамлету явилась тень отца, гардемарины разыграли сцену из Шекспира.

Их принимал и настоящий принц — Христиан.

Он не жил в каменном сером замке, похожем на скалу. Жил в летней резиденции, зеленой и солнечной. Кусты подстрижены, дорожки посыпаны песком. Немолодой мужчина ждал гардемаринов в саду, грыз сочную грушу. У мужчины была жена — принцесса Луиза, десятилетний сын Фердинанд. При летнем дворце принца было хорошо налаженное хозяйство: искусно и тщательно, как на плане, вскопанные огороды, гладкий чистый скот, сытая домашняя птица. С таким принцем не могло произойти ничего чудесного.

Принцу доложили, что отец Даля — датчанин, тридцать лет назад уехавший в Россию. Принц обратился к Далю по-датски. Даль отвечал по-французски, что датского языка не знает.

Даль ходил по узким улицам острокрыших городов, слышал датскую речь вокруг, датчане здоровались с ним, брали ласково под руку. Даль ходил по земле своего отца, своих предков.

Он твердил себе: «Это моя родина, мой язык». Глазам и ушам было интересно. Сердцу прохладно. Как под серыми каменными сводами старого замка.

Даль стоял на берегу, у самого края датской земли, отмеченного белой пенной полоской прибоя. Перед глазами выплывали степь, дорога, покосившиеся избы, крытые соломой постоялые дворы. В размеренном тихом плеске моря слышалась Ефимова сказка:

На море           на окияне, на острове           на Буяне…

Князь Ширинский-Шихматов посадил Даля в коляску, повез по Копенгагену. Они стучались в чужие дома, искали людей по фамилии Даль — родственников. Дали-однофамильцы оказывались чужими, родственников не находилось. Князь огорчался. Даль радовался. Они были чужими — однофамильцы, а не родственники.

Даль хотел домой. Дом был там, за морем. Дания была родиной предков. Не его родиной.

Вечером накануне отплытия матросы пели на палубе. Песни пели русские, протяжные. Даль стоял поодаль у борта, слушал. Ему плакать хотелось.

Подошел Ефим:

— Что, ваше благородие, нешто жалко отсюда уезжать?

Даль покачал головой — нет:

— Домой хочу.

Ефим помолчал, потом сказал:

— Видать, правда — где кто родится, там и пригодится.

ДОПОЛНЕНИЕ. НЕКОТОРЫЕ МОРСКИЕ СЛОВА, ОБЪЯСНЕННЫЕ САМИМ ДАЛЕМ И ПРИВЕДЕННЫЕ ЗДЕСЬ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ВСЕ БЫЛО ПОНЯТНО В ПРЕДЫДУЩЕЙ ГЛАВЕ

Бейдевинд — курс, путь, бег, ход судна сколь можно ближе к ветру.

Бригантина — бриг гораздо меньшего размера, с косыми парусами.

Ванты — веревочная лесенка с одной только правой стороны мачты для лаженья.

Встропливать блоки — блок: две деревянные щеки, между коими вставлен на оси кружок, каточек с пазом по ребру для тяги через него снасти, веревки. Строп: веревочный круг для тяги, для подъема. Остропленный (встропленный) блок — оплетенный, обогнутый стропом.

Грот-марса-рей — второй из поперечных деревьев, рей, для привязки к ним парусов на грот-мачте; нижний — грота-рей; второй — грот-марса-рей; третий — грот-брам-рей; четвертый — грот-бом-брам-рей.

Грот-мачта — средняя, а где их две, обыкновенно задняя.

Зарифить (парус) — убавить его с помощью рифов, продетых сквозь парус завязок.

Квартер-дек (шканцы) — часть верхней палубы от кормы или от юта до фок-мачты.

Кноп — глухой кругловатый узел на конце веревки, сплетаемый из распущенных прядей.

Лаг — снаряд для измерения скорости судна. Кроме того, лагом называют одну сторону, бок корабля, относительно к пушкам; палить лагом — из всех орудий одной стороны.

Марс — дощатая или решетчатая площадка у топа (вершины) мачты.

Марсель — второй снизу прямой парус.

Пеленги (брать) — замечать глазом по компасу направленье от себя предмета.

Салинг — вторая площадка мачты, на втором колене ее (стеньге): четыре накрест связанные бруска.

Секстан — угломерный снаряд для наблюдения высоты и взаимного расстояния светил.

Снасти (корабельные) — все веревки, идущие на вооруженье (см. Такелаж).

Сплеснивать (снасть или веревку) — срастить, сплести два конца в одно, скрепить без узла, проплетая концы прядей взаимно.

Такелаж — снасти, все веревочное вооруженье, снаряженье корабля. Стоячий такелаж — служащий для поддержки мачт и их продолженья. Бегучий такелаж — который тянется, коим управляют парусами, ходом.

Фок-мачта — передняя.

Фрегат — трехмачтовое военное судно об одной закрытой батарее.

Шкуна — мореходное судно о двух наклонных назад мачтах.

Шлюп — военное судно, близкое к фрегату.

ВОЗВРАЩАЕМСЯ К НАЧАЛУ

И вот мы снова в широком заснеженном поле, в не помеченной на картах точке у Зимогорского Яма, где началась биография Даля.

1819 год.

Бриг «Феникс» давно возвратился из плавания — сонно покачивается в Кронштадтском порту.

Отмылась с ладоней смола. Шея снова привыкла к тесному высокому воротнику. Опять противный свист розог в ушах. Когда гардемарин выходил из корпуса, начальство требовало с отца деньги за розги, потраченные на воспитание сына. Оказывается, розгам и ударам вели счет.

Теперь все позади — классы, скамья, воспитатели, парадная зала, в которой может маневрировать батальон, выпускные экзамены — геодезия, кораблестроение, морское искусство.

В море приходят с суши. Чтобы стать морским офицером, Даль пересек Россию с юга на север. Теперь он направляется с севера на юг — из Петербурга обратно в Николаев, на Черноморский флот.

Едет один: младший брат Карл еще на год остался в корпусе. Это хорошо. Карл мог помешать Владимиру записать услышанное от ямщика слово. Карл не был чудаком.

Сейчас важно, что Даль едет один.

Играть «в море» не с кем. Да и незачем. Море больше не игра. Работа.

Сани идут легко, словно под парусом. Мичман Владимир Даль жмется от холода, постукивает ногами, дует на руки. Ямщик, утешая, тычет кнутовищем в небо: «Замолаживает»…

Даль выхватывает книжечку, записывает слово, принимает решение на всю жизнь.

В старости ему казалось, что решение пришло неожиданно. Однако оно было подготовлено.

«Замолаживает» — не первое слово, записанное Далем. Еще в корпусе он заносил в тетрадку непонятные слова, услышанные от кадетов.

Из ближних и дальних губерний везли мальчиков в корпус. Они приносили в классы и спальни язык, который слышали и на котором говорили в своих степных и лесных поместьях. Поэтому в книжечку Даля попадали слова новгородские, тамбовские, вологодские, владимирские. И еще такие, которые родились в самом корпусе и никому, кроме кадетов, понятны не были, — вроде «вагана».

Даля в корпусе называли «дразнилой». Иные злились на него. Он был охотник подразнить товарища. Очень точно изображал других. Голос, манеры, жесты.

А нет ли мосточка между этой чертой Даля и делом его жизни?

Уметь мгновенно схватывать суть того, с чем встретился, — разве не нужно это, чтобы тотчас понять, почувствовать самобытную красоту и точность нового слова?..

Решение Даля было скорее всего подготовлено, как подготовлены почти все решения, даже те, которые кажутся неожиданными.

Но решение пришло в голову Далю вместе со словом «замолаживает» — так и получилось, что оно для Даля самое главное слово.

Сделаем вид, будто и мы не знаем о тех других, что были записаны раньше. Мы и правда успеем забыть о них. От мартовского морозного дня, затерянного в новгородских снегах, до рождения словаря — целых четыре десятилетия. Еще долгую и непростую жизнь предстоит нам прожить с Далем. Биография только начинается.

Вразумись здраво, начни рано, исполни прилежно.

МОРСКАЯ БОЛЕЗНЬ

ПОРТРЕТ

Слышим или читаем: «Пушкин» — и тотчас видим его. Видим юношу лицеиста, в волнении закусившего перо, опального поэта, идущего с тяжелой палкою в руке из своего Михайловского в Тригорское, усталого камер-юнкера на царском балу.

Имя «Толстой» вызывает в воображении образ молодого севастопольского офицера, старика на пашне или за письменным столом.

С Далем сложнее. Говорим: «Даль», а вспоминаем четыре тома словаря на книжной полке.

Портретов почти не сохранилось. Описаний тоже очень мало. Знают Даля по известному портрету Перова. Но там Даль — длиннобородый старец на закате жизни. Мы с таким пока не знакомы. Мы знакомы с молодым Далем.

Много лет спустя Даль опишет себя в рассказе «Мичман Поцелуев». Герой рассказа тоже едет из Морского корпуса в Николаев, на Черноморский флот. Наружность мичмана обрисована очень приблизительно, двумя-тремя штрихами: курчавые волосы, белое лицо, голубые глаза. Поцелуев — юноша благонравный, скромный и чулый, то есть мягкого нрава, послушный — тише воды ниже травы. Однако Даль сообщает тут же: его герой — юноша хоть и смирный, но острый. Это, наверно, не про поведение, а про склад ума.

Из скупых воспоминаний тоже кое-что узнаем о наружности Даля: он человек всегда спокойный, слегка улыбающийся; у него огромный нос, умные серые глаза. Этим воспоминаниям стоит поверить. Их автор обладал поразительной точностью взгляда. Его имя — Николай Пирогов. Даль был дружен с великим хирургом.

Есть еще редкий портрет — Даль в молодости. Хорошо схвачены поворот и наклон головы: Даль словно увидел и услышал что-то интересное. Худое, вытянутое лицо улыбчиво и спокойно — и в то же время чутко, напряженно. Мягкие светлые волосы, зачесанные назад и вбок, почти закрывают уши, слегка вьются. Тонкий и длинный любопытный нос. Верхняя губа у́же нижней, поджата, как у людей себе на уме. Глаза большие, серо-голубые, умные. Спокойные и одновременно озорные. Глаза лучистые. В них светится удивление. Так смотрят на мир люди, которым все интересно и ново, которые любят и умеют видеть и узнавать.

Из того, что нашли, составим для себя портрет молодого Даля. Пусть неполный. Пусть не очень точный. Портрет нам нужен, но не в нем суть.

С лица не воду пить, умела бы пироги печь.

ОТЧИЙ ДОМ

Вместе с Владимиром возвращаемся в родительский дом.

Иоганна-Христиана Даля выписала в Россию сама императрица Екатерина II, прослышавшая о замечательных способностях юного датчанина к языкам. Иоганну-Христиану было пожаловано почетное место царского библиотекаря.

Даль что ни год изучал новый язык, прочитал сотни умных книг, делал выписки, переводил, составлял каталоги. Удивлял всех познаниями и пользовался уважением. А денег не было.

Иоганн-Христиан махнул рукой на почет и уважение, отправился в Германию и поступил на медицинский факультет. Второй раз приехал в Россию не библиотекарем — врачом. Иоганна-Христиана стали звать на русский лад — Иваном Матвеевичем. Его поселили в Гатчине. Императрица сидела в Петербурге, в Гатчине хозяйничал наследник Павел Петрович, будущий царь Павел I.