Лютер. Первый из падших

Как бы то ни было, я подошел на расстояние вытянутой руки, наклонился вперед и откинул его волосы в сторону, чтобы другие увидели то же, что видел я.

— Смотрите, — сказал я им. — Это человек, а не зверь.

Вот так я и нашел одного из примархов Императора.

Как и множество раз до этого, Мордеран пристально посмотрел на него, будто пытаясь узнать ответ на свои вопросы, просто разглядывая пленника. Лютер хорошо знал, как использовать многозначительную паузу и в обычном разговоре, и при допросе, оставляя собеседнику тягостный разрыв. Он не был уверен, рассчитывал ли Мордеран, что он добровольно предоставит больше информации, или Темному Ангелу просто нужно было время подумать. Так или иначе, Лютер помалкивал, пока Мордеран не заговорил снова.

— Ты сравниваешь Сайфера со Львом, — спокойно сказал он.

— Я сравниваю эти встречи друг с другом, — поправил его Лютер. — Во время нашей встречи я ничего не знал ни о Льве, ни о том, кем он станет.

— И ты считаешь, что мы должны поступить так же с лордом Сайфером? Обращаться с ним, как с союзником?

— Как с человеком. Я ничего не знаю ни о его намерениях, ни о его преданности. И ты тоже не узнаешь, если убьешь его на месте.

Глаза Мордерана расширились сначала от изумления, а затем от снизошедшего откровения. Он вновь посмотрел на Лютера и встал с нетерпением.

— Сайфер был одним из самых влиятельных членов вашей клики. Конечно, твои воины были ему верны. Если и есть кто-то, кто может ими командовать, то это он!

— Или Астелян, или Гриффейн, или Мейгон…

Но Мордеран, казалось, уже не слушал Лютера. Он расхаживал взад-вперед, разговаривая сам с собой.

— Он может оказаться ключом к разгадке всего заговора. Если мы поймаем его, то он приведет нас ко многим другим, возможно, сотням или тысячам!

Верховный Великий Магистр направился к двери, совершенно позабыв об узнике, оставшемся в камере. Лютер встал, чувствуя, что смысл его рассказа был упущен.

— Я мог ошибиться! — крикнул он. — Многие считают, что я должен б…

ИСТОРИЯ О КНИГЕ

— …ыл позволить его застрелить!

Комната изменилась, и Лютер замолчал. В дверях с мрачным выражением лица стоял Мордеран. В руке у него был пистолет. Впервые за время своего заключения Лютер увидел вооруженного космодесантника. Губы Мордерана беззвучно двигались, он раскачивался взад-вперед, будто споря сам с собой.

Лютер снова перевел взгляд на болт-пистолет. Искусная работа. На главном блоке — инкрустированный зеленым и черным камнем символ Темных Ангелов. Он почувствовал запах свежей смазки: от Мордерана пахло очищением.

— Ты хочешь что-то спросить? — тихо спросил Лютер. Бывшему Великому Магистру не очень нравилось выражение лица его пленителя, но безучастно наблюдать за происходящим не хотелось.

Мордеран уставился на него и поднял пистолет.

— Это ты велел мне схватить его, — прорычал космодесантник. Он обвиняюще ткнул пальцем в Лютера. — Ты! Сделай его своим союзником, так ты сказал мне?!

Сожаление, как волна, пробежало по лицу Верховного Великого Магистра, и на мгновение он остановился, опустив руку. Лютер прикинул, что между ним и космодесантником — всего полдюжины метров. Если он будет достаточно быстр…

Ему по-прежнему не хватит сил, чтобы вырвать оружие из рук полностью трансформированного космодесантника. И попытка, несомненно, вызовет мгновенную реакцию, скорее всего, смертельную для него. Первая реакция легионера на физическое воздействие, особенно неожиданное, — убить, а не ранить.

Лютер все равно испытывал искушение. Не от недостатка свободы, но из-за самого желания освободиться. Относительное постоянство, которым Лютер наслаждался в плену у Мордерана, открыло в его сознании новые глубины, куда могло проникнуть прежнее безумие. Эти глубины все еще ждали его. Последний скачок во времени уже начал разъедать мысли.

Сколько же времени прошло? Наверняка годы, а может быть, даже десятилетия? Скорее всего.

С тех пор, как Калибан погиб, прошло по меньшей мере три тысячи лет, из которых дней сорок Лютер все же помнил — смутно, но хоть сколько-нибудь. Еще много дней он провел в бреду и ярости, когда видения сдавливали его разум, как петлей, тело сковывали цепи, а кричащие лица постоянно требовали покаяния, которого он не мог предложить никому, кроме Льва.

Лютер понял, что его мысли уже тают, будто сон, как вдруг почувствовал, что к его щеке прижато холодное дуло болт-пистолета.

— Ты — яд, — прорычал Мордеран.

— Может быть, ты и прав, — ответил Лютер, закрывая глаза.

Он ждал, медленно дыша. От давления пистолета у него заболело лицо, но он был рад этому ощущению, которое удерживало сознание в настоящем. Если ему суждено умереть, он умрет здесь, а не в бреду каких-то видений и галлюцинаций.

— Твое вранье нас едва не погубило!

Лютер хотел отринуть обвинение, но промолчал, чтобы не спровоцировать Мордерана. В конце концов, Лютеру казалось, что он еще не готов уйти. Он не умрет без встречи с человеком, которого предал. Он не умрет, не объяснив, почему отвернулся от него и насколько сожалеет об этом теперь.

Приоткрыв глаза, он покосился на Верховного Великого Магистра. Блеск в глазах этого человека говорил о страсти, подобную которой Лютер никогда не видел у космодесантника. Предполагалось, что Космический Десант должен быть подготовлен к психическим перегрузкам, набран из самых сильных духом, чтобы противостоять любым напастям.

Мордерана выдавало выражение лица: его страх таился внутри, не снаружи. Врагом Великого Верховного Магистра был он сам, в мыслях или наяву. Что же он натворил? В последний раз они говорили о лорде Сайфере. Мордеран говорил о союзе. Неужели он каким-то образом вступил в переговоры с врагом, которого преследовал? Торговался с ним?

Мордеран всмотрелся в Лютера, и их взгляды встретились. Десантник отступил назад и вытянул руку, дуло болт-пистолета затряслось в воздухе.

— Сегодня твоей лжи придет конец!

Лютер вздрогнул. Рявк болт-пистолета пронесся по комнате, через мгновение тело Мордерана тяжело ударилось об пол. Он ошеломленно уставился на труп. На месте, где несколько секунд назад была голова магистра, теперь темнело кровавое месиво.

Его взгляд скользнул к болт-пистолету, все еще зажатому в правой руке космодесантника. Дым от выстрела струился из ствола и отлетал к теням у двери камеры. Лютер наклонился, чтобы схватить оружие, его покрасневшие глаза сверкнули надеждой.

Но пальцы лишь скользнули по воздуху.

Следующие дни прошли в веренице отрывистых видений и застывших образов, которые разорвали последние связи с настоящим. Лютер плыл по их течению. Он снова погрузился в воспоминания и видения, не в силах разобраться в происходящем. Но он понимал, что мысли вновь перемешались.

Лютер кричал и плевался, осыпал бранью тюремщиков и выкрикивал все, какие знал, ругательства и проклятия Смотрящим-во-Тьме. Он угрожал и уговаривал, умолял и рыдал, требуя, чтобы Лев выслушал его, чтобы Лев освободил его от этого страдания.

В слишком краткие мгновения ясности он смотрел со стороны на свое жалкое существование и плакал.

— Наказание перед преступлением! — завопил он наконец, падая на колени перед мрачной фигурой, стоявшей перед ним.

Этот казался совсем молодым по сравнению с предшественниками. Вряд ли он достиг своего положения без труда и без опыта долгих лет службы, но в его внешности было что-то юношеское, непохожее на тех, кто приходил раньше. Возможно, именно эта особенность позволила Лютеру немного сосредоточиться.

— Ты страдаешь? — спросил космодесантник, опустившись на колено рядом с распростертым на полу Лютером. — Ты осознаешь, какую боль испытываешь?

— Осознаю, — прохрипел в ответ Лютер.

— Хорошо, — космодесантник встал. — Это лишь малая часть тех мучений, которые ты заслужил.

— Лев…

— Не смей произносить это имя своим поганым языком, или я его вырежу.

Сломленный, Лютер замолчал.

— Я Зафераил. Мне нужно знать о Праксасе.

— Что именно? Ничем не примечательный мир.

— Однажды ты посетил его.

— Чтобы вновь принять клятву верности от правящего совета. Праксас снабжал Зарамунд, и после того, как мы взяли эту планету-порт, хозяева Зарамунда были рады восстановить прежние отношения.

— Ты имеешь в виду битву, в ходе которой Падшие получили контроль над Зарамундом?

— Орден, — поправил его Лютер и заставил себя сесть, а затем посмотрел на космодесантника. — Ах, это не имеет отношения к Праксасу или Зарамунду. Речь идет о моих последователях.

Зафераил ответил лишь хмурым взглядом, этого хватило.

— Я в этой камере уже…

Лютер посмотрел на космодесантника, чтобы тот договорил за него.

— Пять с лишним тысячелетий, — ответил Зафераил.

— Пять?.. — Лютер едва не поперхнулся этим словом, встряхнув головой. Он на мгновение прикрыл глаза, сильно потерев ладонями лицо, чтобы почувствовать хоть что-то. — Пять тысяч лет прошло с тех пор, как я в последний раз разговаривал с кем-либо за пределами этих стен. Ты должен знать об Ордене больше, чем я могу рассказать.

— Чтобы отыскать врага, мы должны понять его путь. Если я узнаю его историю, то смогу предсказать его будущее.

Лютер открыл лицо и поднялся на ноги. Он кивнул, поджав губы.

— Похвальная мысль, но будь осторожен: кто знает, как далеко ты пройдешь по этому пути.

Даже самая прямая на первый взгляд дорога может сбить вас с пути, а большинство дорог, по которым стоит идти, далеко не прямые. Даже в конце пути люди, оглянувшись назад, на все извилистые тропы, повороты, холмы и низины, чаще всего видят лишь прямую линию от начальной точки до конечной. Мы перестаем замечать все перекрестки, развилки и возможности сбиться с пути. Вину за то, что заблудились и не пришли к цели, мы снимаем с себя, ибо отправились в путь с добрыми намерениями…

На Калибане даже была поговорка о добрых намерениях: «Нельзя управлять выпущенной стрелой».

Когда Лев призывал народ Калибана к войне с Великими Зверями, это казалось самым славным делом, какое только можно представить. Орден, сама жизнь человека на Калибане — все крутилось вокруг этого извечного противостояния. И, избавившись от нашествий этих тварей, мы обрели бы еще большую славу.

Только вот никто из нас не задумывался о том, что будет после того, как Зверей не станет. Ну, возможно, знал Лев, но он никогда не делился своими размышлениями. Мы полагали, что, избавившись от страшных чудовищ, заживем в мире с соседями.

Мы ошибались.

Как только был объявлен крестовый поход, появились несогласные. Орден был не единственной заметной силой на Калибане, хотя он значительно вырос и стал самой большой и влиятельной из прочих. Кое-кто предполагал, что Лев планировал использовать неразбериху, чтобы взять под контроль их замки и объявить их земли собственностью Ордена с ним во главе. Положа руку на сердце, я не могу поклясться, что они ошибались. Впрочем, мне и в голову не приходило выступить против брата.

Большинство наших противников изменили мнение благодаря дипломатии, а иногда и откровенному подкупу. Я тоже многому научился, пока Лев оттачивал стратегическое мастерство.

Некоторые держались дольше других, но затем все равно уступали. Однако некоторые ни за что не хотели вступать с нами в союз. Самыми ярыми противниками Ордена были рыцари Люпуса: они утверждали, что Лев требует верности, а не союза, и клялись, что никогда не отдадут ее владыке Ордена.

Потому мы их и раздавили.

Я мог бы попотчевать вас рассказами о той войне, но это не то время, которое я вспоминаю с радостью или торжеством. Многие рыцари Ордена отдали свои жизни, сражаясь с такими же калибанцами. А ведь раньше Орден стоял в стороне от междоусобиц. Было ли это необходимо? Может быть. Хотели ли мы этого? Не думаю. Подобно Великому Зверю, мы загнали лорда Сартану в угол и заставили сражаться. Теперь, когда я взглянул на действия Льва с другой стороны, мне кажется, что на месте Сартаны я поступил бы так же.

Но если Сартана и был прав, не подчиняясь Льву, он ошибался в остальном. Как сказали бы пришедшие с Империумом поселенцы, рыцари Люпуса подверглись порче. Теперь я гораздо больше знаю о том, что сделали эти рыцари, чтобы выжить на Калибане, и что за договор с неистовым духом Калибана они заключили. Они лучше нас понимали природу мира и роль Великих Зверей в нем.

Но и в этом понимании они ошибались, полагая, что могут контролировать этот дух, — как многие другие до и после них. Не мне их осуждать: я и сам был так же слеп в этом отношении.

Когда мы столкнулись с ними в их крепости, то обнаружили, что все это время они отлавливали Великих Зверей и превращали их в боевых животных. Как я теперь понимаю, это была превосходная стратегия — обратить врага в союзника или, по крайней мере, в слугу. Однако рыцари Люпуса не учли, что Великие Звери, как и само сердце Калибана, уже были порчеными, и эта порча перекинулась на всех, кто контактировал с ними достаточно долго. В то время все было не так очевидно, но уже то, что они отлавливали и содержали Великих Зверей, казалось достаточным поводом уничтожить рыцарей Люпуса всех до единого. Конечно, это отлично послужило и Льву, предоставив ему благородную причину устранить всякое сопротивление. Тогда я не мог признаться себе в том, что понял позже, но именно в этой битве проявились первые признаки чрезмерного властолюбия Льва.

Мне больно думать об этом. Когда я вспоминаю, как обосновывал попытку добиться независимости Калибана, то вспоминаю и о былых днях, когда мы спорили об уничтожении Великих Зверей. Хотя правда была для меня весьма гибким инструментом в последние годы возрождения Калибана, я бы сказал, что никогда не лгал. По крайней мере, я никогда не лгал от начала до конца.

Но эта история не о Льве, — она о том, как мы идем по дороге и сворачиваем в ту или иную сторону, но до самого конца не знаем, достигнем ли цели, к которой отправились. Безусловно, когда мы уничтожили рыцарей Люпуса, нам и в голову не приходило, что этим мы посеяли семена собственного конца.

Драматично? Думаю, нет. И причины, и следствия происшедшего всегда можно отследить и сказать, что если бы не то или иное событие, все было бы гораздо лучше. Но я заявляю со всей ответственностью, что война против рыцарей Люпуса стала поворотным пунктом в истории Калибана, в истории Ордена и Темных Ангелов. Если бы мы заключили с ними мир, если бы они подчинились или даже если бы я не вошел в их крепость, то, возможно, я пошел совсем по иному пути.

Самонадеянно ли брать на себя вину за гибель целой цивилизации? Хм, и да, и нет. Ибо в доме лорда Сартаны я наткнулся на его библиотеку. Как я уже говорил, знания эпох Темной Эры и Старой Ночи были скудны и рассеяны, и не было никакого злого умысла в моем стремлении исследовать ту сокровищницу знаний. С первого взгляда на ее тома я понял, что все это должно быть сохранено в тайне. И в то же время во мне проснулось желание понять.

Надо было сжечь библиотеку и все тлетворные труды в ней, но я не отдал приказ. Может быть, сами книги почувствовали надвигающуюся гибель и потянулись к моему сознанию. И сейчас, после всего пережитого, я могу сказать, что первый опыт «общения» с ними был не самым странным.

Я сделал то, чего не следовало делать, как следствие — сейчас я здесь, мой мир уничтожен, мои клятвы нарушены, а наследие мое — лишь боль и предательство.

Я забрал книги.

Тогда это решение казалось вполне разумным. Какое значение имело, что я сохраню несколько страниц старых знаний? Каждому, кто в глубине души знает, что делает что-то, чего делать не должен, так просто найти оправдание. Книги могли содержать сведения о Великих Зверях и помочь в охоте на них.

Какие древние замыслы или знания я почерпну из этих страниц? Смогу ли я найти средство, с помощью которого мы могли бы укротить сами леса?

Причины для оправдания моего поступка легко приходят на ум, но вопрос, который давал причину для его осуждения, был скорее риторическим: какую цену придется заплатить?

Какую цену?

И, что самое главное, тогда я впервые солгал Льву. Впервые схитрил. Мы перенесли библиотеку в Альдурук, где и обнаружили, что большая часть книг не имеет никакого значения — они ценны, но ничем не примечательны. Коллекция впечатляющая, бесспорно, но множество подобных трудов хранились и в архивах Ангеликасты — особенно учитывая, что многие рыцарские организации добровольно жертвовали или делились своими знаниями с Орденом, чтобы укрепить заключенные в предыдущие годы союзы. Мы со Львом обсудили приобретение. Я признал, что некоторые книги опасны, и дал слово, что уничтожу их. Лев, конечно, доверился мне и никогда больше не интересовался судьбой запрещенных томов.

На некоторое время я и сам выбросил их из головы. Кампания против Великих Зверей охватила весь Калибан и шла далеко за пределами влияния Альдурука и моей тайной библиотеки. Поначалу обман не давал мне покоя. Я был уверен, что за время моего отсутствия книги обнаружат. Сначала выдумывая причины вернуться в Ангеликасту, а затем отбрасывая их, я боролся с собственной совестью. Книги были надежно сокрыты, а я носил титул Великого Магистра Ордена и, следовательно, находился вне подозрений. Но чем дольше я не видел тех книг, тем меньше о них думал. К окончанию нашей кампании я почти забыл о них.

Все мы знаем, что произошло дальше: прибытие Первого Легиона и Императора. То было время потрясений и открытий, и мое понимание Вселенной расширилось так, как я не мог и представить. С приходом Империума старинные калибанские народные легенды уже казались старомодными по сравнению с новыми знаниями. Калибанская культура превратилась в детские сказки.

И все же за это время у меня не возникло желания ни рассказать кому-то о существовании книг, ни уничтожить их, исполнив обещание. Несмотря на всю суматоху приведения Калибана к Согласию и поглощения Ордена Легионом, я по-прежнему скрывал запретные книги. Я помню, как я оправдывался перед собой, если мне вообще нужно было это делать. Всего лишь напоминание о былом Калибане. Обычный сувенир. Не более.

Мы присоединились к Великому Крестовому Походу, затем привели к Согласию Сарош. И, возможно, именно там маленький осколок предательства проник немного глубже. Раной, разделившей меня и Льва, были не книги, но сама тайна их хранения.

Естественно, в то время я об этом не думал. Сарош просто обострил горечь множества напрасных надежд и разочарований, копившихся с тех пор, как Империум захватил мир, который мы делили с братом. Лев никогда уже не становился прежним после того, как узнал свою истинную природу. Леса воспитали в нем зверя. Мы превратили его во владыку рыцарей. И то, и другое были гранями чего-то совершенно иного, непредставимого для нас.

До сих пор я не знаю, как Лев узнал о моменте моей слабости. Каким-то образом он понял, что мне было известно о покушении на Сароше. Думаю, Захариил — единственный, кто был в курсе происшедшего, хотя никогда нельзя сбрасывать со счетов Смотрящих-во-Тьме. Они видят все, но мало говорят.

Я был изгнан на Калибан за мгновение нерешительности. Я был зол и затаил обиду на брата. Из-за моих колебаний я оказался ненадежным в глазах Льва, хотя он и скрыл изгнание под видом высокого доверия. Неудивительно, что по возвращении в родной мир негодование подтолкнуло меня к тому, в чем я так долго себе отказывал. Я был бесконечно предан Льву, но его краткое, как удар сердца, недоверие сбило меня с пути.

Я не пытаюсь оправдаться, ибо рот мой извергал лишь ложь, чтобы убедить себя в собственной правоте и неправоте Льва. Как он посмел? Как посмел этот сын Императора изгнать меня за то, что я спас его шкуру, когда он был на волосок от смерти?