Помоги проекту - поделись книгой:
— Министерство, конечно, — ответил я, подходя к автобусу.
Я добрался до своего места и рухнул на сиденье. Сквозь пуленепробиваемое стекло улица виднелась смутно, как через густую кисею. Мои сослуживцы предстали перед толпой, теснящейся за ограждением, с жесткими, замкнутыми лицами. Сразу бросалось в глаза: сейчас их лучше не задирать. Не то любую улыбочку живо сотрет резиновая палка. Когда затрагивают институт по имени Полиция, то тут уж не до шуток. Я думаю, зеваки это живо смекнули. А вот репортеры — не сразу. Один из них попытался вскарабкаться на загородку, чтобы сделать "снимок трагедии", и в десятую долю секунды, точно по волшебству, был препровожден на другую сторону улицы. Вежливо, но твердо.
Было уже около восьми часов вечера, наша смена давно закончилась, но никто даже не подумал об этом заикнуться.
Дельма вышел из дома с озабоченным видом. Я постарался получше спрятаться за затемненным стеклом. Дельма подошел к Бертье и сказал ему несколько слов. Тот кивнул на автобус, и майор собрался войти в него. Стало быть, объяснения не избежать. Я нахлобучил пилотку и сел прямо, как палка. В смысле — дубинка. Или дубина.
Дельма принял вид "отца своих солдат": строг, но справедлив. Понимающий. Человечный… почти человечный.
Он долго смотрел на меня, а я не знал, куда мне девать руки. Наконец я решил сложить их на коленях. Весь внимание.
— Мотожандармы их сдерживают, не правда ли, Ноблар? — начал он. — Неприятностей бояться не приходится, куда там!
Я не ответил. Что говорить?
— Убит полицейский. По своей вине. И по вашей. Что вы там с ними сделали, с этими негодяями, а? То же, что они потом сделали с Маршаном? Так, не правда ли? Отвечайте, Ноблар. Дело-то, знаете ли, серьезное.
— Но, господин майор, не до такой же степени…
— А откуда вы знаете? Они ведь тоже не ангелы. Вспомните ту историю, что произошла несколько лет назад в комиссариате Сен-Сюльпис. Очень похожая история. Во время демонстрации разбушевавшиеся молодчики пристали к полицейскому в штатском. Они всячески изводили его, вертелись у него под самым носом. Тогда он выхватил свою пушку и продержал их на прицеле чуть ли не с час. Они швыряли в него чем ни попадя. А один вдобавок все подзуживал: "Ну давай, давай, пальни в нас, тебе же не терпится!" Но парень так и не выстрелил. Вот это герой!
Я никак не мог взять в толк, куда он клонит. Ну, помнил я эту историю, только какая у нее связь с нынешней?
Он продолжал:
— Сегодня был убит полицейский, что правда, то правда. Нелепая гибель. Он, видите ли, вздумал свершить правосудие своими силами. Значит, получается, что те, трое, были в состоянии законной самообороны. Десять человек против трех, вы отдаете себе отчет, что это значит? Нет, я вижу, не отдаете. Если станет известно, почему был убит этот полицейский, вы сочувствия ни от кого не дождетесь. Вам еще скажут что-нибудь вроде "за что боролись, на то и напоролись". И это будет чистая правда. Ага, о таком вы и не подумали! Так вот, теперь послушайте меня, Ноблар: журналисты, которые займутся расследованием этого случая, как пить дать откопают свидетелей, видевших, что вы входили в здание. В погоне за тремя смертельно запуганными молодыми людьми. Это не я вам говорю, а они скажут, но я заранее могу их процитировать слово в слово: "Под напором толпы полицейские вынуждены были отступить. Один из них, ворвавшись в дом, столкнулся нос к носу с молодыми демонстрантами. Вполне вероятно, что он угрожал им оружием. Как бы то ни было, один из юношей, схватив валявшийся на полу железный стержень, нанес им удар полицейскому Маршану, и тот скончался на месте".
Дельма на секунду прервался. Он выглянул в окно на улицу, где только что затормозила "скорая помощь". Наверняка приехали за телом Маршана.
— Уж поверьте мне, — продолжал он, — все, что я вам сказал, завтра появится в газетах. И я хочу вас предупредить, что в этом случае буду вынужден наказать вас строжайшим образом. Это все.
Когда он вышел, я ощутил себя еще более одиноким. И еще большим болваном, чем сегодня утром, в метро. Утренние переживания показались мне такими же далекими, как эпоха Просвещения.
Шансы поймать убийц были равны нулю. Разве что случайно. Да, дела оборачивались паршиво. В один момент до меня дошло, что моя утренняя хандра была хандрой что называется "с жиру". Конечно, с нашего "жиру" не очень-то побесишься, что верно, то верно, но все же я имел одну маленькую привилегию. А именно: работу полицейского. И слава богу, ведь ничего другого я делать не умел.
Вздохнув, я тоже вышел подышать свежим воздухом. На Париж опускалась ночь, было довольно свежо.
Я размышлял над историей полицейского из Сен-Сюльпис. Я бы мог ответить Дельма, почему на этого парня напали: его же собственные коллеги, укрывшиеся в помещении комиссариата, не решились открыть ему дверь из страха перед демонстрантами. Все над этим смеялись. Кроме него самого, я так думаю. Рассказывали, что дверь была забаррикадирована.
Да, это я мог бы сказать Дельма. Жаль, что промолчал. Доказал бы ему, что я не единственный кретин среди полицейских.
МАНИФЕСТАНТЫ ЛИНЧУЮТ ПОЛИЦЕЙСКОГО. УБИЙЦЫ НЕ ОСТАВИЛИ НИКАКИХ СЛЕДОВ.
Я наклонился вперед, чтобы прочесть статью из "Франссуар", которую Бенар развернул у себя на коленях. Мы сидели в автобусе перед 'Тран-Пале"[10].
Убийство произошло три дня назад, и с тех пор новостей — ни шиша!
Бенар, по-видимому, принадлежал к тем психам, которые не переносят, когда им заглядывают через плечо: он тут же демонстративно перевернул страницу. Я сразу отказался от попытки прочесть статью, да и что толку, мне заранее было все известно: совершенно ясно, что ничего не ясно.
Следующий день после трагедии был для большинства из нас выходным, и мы смогли посмотреть отчет о случившемся по телевизору. Каждый у себя дома. Я ни с кем не виделся, даже с Бенаром, который позвонил мне. Чувство вины, поначалу овладевшее мной, постепенно перерастало в гнев.
Ну ладно, пускай полицейским запрещено самим улаживать свои мелкие конфликты с населением. О'кей. Прижать покрепче эту шпану было бы паскудством с нашей стороны. Вполне согласен. Но нечего забывать и о том, что столь же незаконно забрасывать булыжниками представителей закона. Проклятье! Неужели допустимо вот так, безнаказанно, ни за что ни про что прикончить полицейского?! Нет, убийц надо арестовывать. И судить их. Для острастки.
Бедняга Маршан… Я даже побоялся расспрашивать, каким образом известили его жену. Симпатяга она — жена Пино. Не сказать, что красавица, но миленькая. А уж готовит как! Когда живешь один, это качество ценишь в женщине превыше всего. Я лично ходил в гости только к тем приятелям, у которых жены хорошо стряпали. Это был один из критериев моей симпатии к людям. Или антипатии. Сам знаю, что это свинство, но ничего не могу поделать. У себя-то я никогда стряпней не занимаюсь. Ем, стоя у стола, готовую шамовку, купленную в колбасной лавке. Консервы — прямо из банки, ложкой. Вино — из горлышка бутылки. А мыть посуду… да в гробу я ее видал! Надо бы позвонить жене Маршана, подумал я. Она, наверное, совсем убита горем.
Траурная церемония должна была состояться завтра во дворе префектуры. В присутствии министра внутренних дел. Мы, разумеется, все должны были принять в ней участие. Когда прошло первое потрясение, мы долго обсуждали случившееся. Профсоюзы повсюду навывешива-ли плакатов с громогласными декларациями об опасности, грозящей личности в нашем обществе. И ребята спорили в каждом углу. Что меня растрогало: почти все они подошли ко мне и сказали, мол, правильно вы решили разделаться с теми хулиганами. Надо учить эту шпану когда только можно. А иначе вон она на что способна!
Дельма явно зря поднимал панику. Нигде не было ни слова о том, что убийцы преследовались разъяренными полицейскими. И свидетелей, которыми он меня стращал, не существовало или уж, во всяком случае, они не объявились. А если нас кто и заметил, то наверняка был полностью солидарен с нами.
Один только Бертье молчал, словно в рот воды набрал. Казалось, гибель Маршана глубоко потрясла его. Удивительно: Бертье никогда не проявлял к нему особо дружеских чувств. Он ходил мимо нас с застывшим лицом, ни к кому не обращаясь, если не считать обычных распоряжений. Утром я видел, как он тихонько переговорил о чем-то с Брюном, и тот впервые покинул комиссариат позже обычного.
День тянулся вяло, делать было нечего. К шестнадцати часам автобусы отчалили, взяв курс на иранское посольство, перед которым устроили демонстрацию оппозиционеры. Мы с минуту постояли на площади — в кепи, заложив руки за спину. Крикунов как водой смыло.
Вернувшись в "Отель де Полис", я спустился в раздевалку, чтобы переодеться в штатское. Бенар уже был тут, стоял перед зеркалом.
— Что будешь вечером делать? — спросил он.
— Не знаю. Выдохся вконец. Наверное, лягу, но вряд ли засну.
— Хочешь, приходи ко мне, Кристина будет. Попрошу ее, пусть прихватит Клару…
— Годится. Я тебе звякну из дому.
— Ну давай.
По дороге я зашел в кафе. Стояла почти летняя жара, и я заказал кружку пива. Залпом осушил ее и встал. Мне не сиделось на месте.
Я решил пройти часть дороги пешком и как-то нечаянно оказался на другом берегу Сены, на эспланаде перед Домом Инвалидов. Я пересек ее быстрым шагом. В Париже было еще полно туристов, и я то и дело невольно заглядывался на молоденьких голландок в шортах, что дружными стайками спешили в Военный музей.
О недавнем разгроме демонстрации почти ничто не напоминало. На стройке вовсю кипела работа. И только кое-где черные пятна гари напоминали о недавнем локальном пожаре.
Я подошел к углу улицы Дювивье. Перед домом никаких признаков полицейского поста. Наверное, сыщики уже подобрали все нужное для следствия. Входная дверь распахнута настежь. И печатей не видать. Я вошел. В комнате все было перевернуто вверх дном: похоже, искали вещественные доказательства. Теперь даже и не скажешь, что всего три дня назад здесь разыгралась трагедия.
Я попытался представить себе страшную смерть Маршана. Сколько секунд понадобилось убийцам? Успел ли он увидеть их, сказать им что-нибудь? А может, он им угрожал? Успел ли он выхватить револьвер из кобуры? Мучился ли перед смертью?
Я невольно разволновался. Мне явственно слышался звук удара железным стержнем, треск расколотого черепа Пино. Сухой короткий хруст. Б-р-р, жуть какая!
Встряхнувшись, я решил уйти из этой сырой дыры.
И как раз в тот миг, когда я собрался выйти, из-за угла показался знакомый силуэт. Инстинктивно я прижался к стене. К дому спокойно, держа руки в карманах, направлялся Бертье. Разумеется, в штатском. Не заметив меня, он прошел мимо. У входа он секунду колебался, но потом решительно повернулся спиной к двери.
Я еще теснее прижался к стене. К счастью, выступ в перегородке полностью скрывал меня от Бертье. Он огляделся вокруг и подошел к дому напротив. Помедлив секунду, постучал в дверь. Вероятно, к консьержу, сообразил я. Бертье впустили, и он исчез за дверью.
У меня гулко забилось сердце. Что он, черт побери, замышляет, этот Бертье?
Минут через десять-двенадцать он вышел, предварительно зорко оглядев улицу. Я едва успел юркнуть в подворотню, чтобы остаться незамеченным.
Только когда шаги его стихли вдали, я решился выглянуть. И увидел лишь мелькнувшую полу его пиджака.
Я стоял на месте, до крайности озадаченный. Заходящее солнце посылало последние лучи; наконец до меня дошло, что эдакий соляной столб на безлюдной улице легко может обратить на себя внимание. Подняв воротник куртки, я направился в сторону, противоположную той, куда ушел Бертье.
Я сел в ближайшее метро, народу было полным-полно. На станции "Опера" в вагон с воем ворвались панки или кто-то в этом роде. Пассажиры тут же предусмотрительно уткнулись в газеты, боясь привлечь к себе внимание этих психов. Я же прислонился к двери, глядя на убегающие стены туннеля. Потом у меня за спиной раздались смешки, но я не придал им значения. И вдруг кто-то дернул меня за рукав. Я круто обернулся и оказался нос к носу с эдаким гуроном: над угреватым лицом, посреди бритого черепа, дыбом стоял синий гребешок волос. Парень смерил меня взглядом, полным, как ему казалось, высокомерного презрения, потом открыл рот, обнаружив ряд желтых кривых зубов.
— Привет, шпик! — почти выплюнул он мне в лицо.
К его великому разочарованию, я никак не отреагировал, и дружки велели ему отстать от меня. На следующей станции они сошли. Я был в джинсах и белой полотняной куртке и, хоть убей, не мог понять, каким образом он угадал мою профессию.
И только дома, случайно глянув на себя в зеркало, я заметил на волосах глубокий четкий отпечаток околыша форменного кепи.
Клара была молоденькой хорошенькой блондинкой; я уже как-то встречался с ней у Бенара. Тогда между нами ничего не произошло — к моему сожалению, но позже мой приятель доложил мне, что она не осталась равнодушной к моим достоинствам. Вот уже несколько вечеров подряд Бенар буквально умолял меня прийти.
Наконец я решился заглянуть к нему, благо перспектива провести весь вечер перед телевизором, глядя первую программу и заедая ее готовым рагу из банки, показалась мне невыносимой.
Должно быть, я выглядел весьма жалким Дон Жуаном. Мысли мои были всецело заняты случайной встречей с Бертье. Сам не знаю почему, я ни единым словом не обмолвился об этом Бенару. Ведь в общем-то никакой особой тайны тут не было. А может, мне не хотелось признаваться в том, что я сам оказался на улице Дювивье, там, где мое присутствие выглядело более чем странным.
— Н-да, старик, что-то ты сегодня не в форме. А я-то расписывал Кларе, какой ты у нас бываешь весельчак, когда разойдешься вовсю… Она небось теперь думает: вот врун бессовестный!
Я попытался выжать из себя хотя бы подобие улыбки, повернувшись к моей соседке, которая вернула мне ее сторицей.
— Да, знаешь, вся эта история с Маршаном слегка выбила меня из колеи, — признался я Бенару. — Извините меня, Клара. Этот старый дуралей прав: иногда я бываю большим забавником.
Бенар наполнил стаканы. Обед приготовила его невенчанная половина, и, должен сказать, это был один из мотивов, побудивших меня выбраться из дома. Кристина стряпает так, что поешь — и можно умирать спокойно.
— Это верно: когда ты в ударе, от тебя животики надорвешь! — сказал Бенар и обратился к Кларе: — Он умеет изображать чуть ли не всех наших политических деятелей. Я ему частенько говорю: захоти только продемонстрировать свои таланты на людях — и деньги будешь лопатой грести. А какой он звукоподражатель! Эй, Ноблар, ну-ка изобрази нам лошадиный галоп! Это у тебя потрясающе выходит, слушаешь и прямо ушам своим не веришь.
Я угрюмо мотнул головой.
— А почему вы никогда не зовете друг друга по именам? — вмешалась Клара. И я вопросительно глянул на Бенара.
— И правда. Он никогда не называет меня Жан-Мари, а я его — Люсьеном…
— Это, наверное, старая, почти военная привычка, — бросил я, весьма довольный тем, что удалось увести разговор в сторону от моих имитаторских "талантов".
— Странно, тридцатипятилетние мужчины, а обращае-тесь друг с другом, как школьники на перемене, — продолжала Клара.
Наступила пауза. Вечер получался на редкость унылый. Из-за меня.
— Вы уж извините, — сказал я хозяевам. — Что-то я нынче не в своей тарелке; пожалуй, веселитесь-ка дальше без меня…
— Заткнись, болван! — Бенар выжрал столько вина, что совсем закосел. — Ты что, собрался нас разжалобить своими душевными переживаниями? На-ка лучше выпей!
Он откупорил бутылку шампанского и попросил Кристину достать бокалы. Мы чокнулись и выпили за Полицию (с большой буквы), за милых женщин, за нас самих, а потом помянули Маршана. Бутылка опустела в два счета. Ее тут же сменила другая. За ней появились сигары. Потом склянка старого коньяка. Голоса звучали все громче и громче. Я изобразил поезд, проходящий по тоннелю, потом лошадь, выстрелы и индейский клич. Словом, разошелся вовсю. Вконец воодушевившись, я продолжил концерт имитацией Жискара, Барра, Миттерана и Дональда[11]. Слушатели мои прямо подыхали со смеху.
Шоу завершилось показом Марше. По правде говоря, я имитирую не самих людей, а их имитаторов. Так гораздо легче. Это вам подтвердит любой актеришка.
— Ну, что я вам говорил! — торжествовал Бенар. — Да он лучше, чем Люрон и Себастьен[12], вместе взятые!
Я скромно молчал. Пьяный в дым.
Впрочем, никто этого не замечал, все были под тем же градусом. Клара прижала свою ногу к моей, я и не думал отодвигаться. Бенар, который уже лыка не вязал, так старательно подмигивал мне, что это видели все до одного. Во всяком случае, справа от меня не умолкало то хихиканье, то истерические взрывы смеха. Но я накачался в усмерть, меня уже ничего не смущало. Напротив.
Последний всплеск благоразумия случился у меня лишь при виде возникшей на столе бутылки " Баллан-тайнз"[13].
— Н-н-нет, — пролепетал я, глядя на неумолимо наполнявшийся стакан.
Встав, я неверной походкой направился туда, где, как мне смутно помнилось, находился сортир. Но это оказалась ванная, и я со смаком отлил в умывальник. Потом я умылся ледяной водой и отворил окно. Довольно долго я дышал свежим ночным воздухом, озирая соседние крыши. Бенар живет в XIX округе, а точнее, на Плезанс, и здесь Париж выглядит театральной декорацией.
— Все в порядке? — услыхал я из-за двери.
Перед тем как ответить, я, насколько мог, привел себя в божеский вид. Дверь приотворилась, вошла Клара. Я отвернулся к окну. Она облокотилась о подоконник рядом со мной, и я сказал, что все нормально, спасибо за заботу.
С минуту она молча глядела на улицу и вдруг прижалась ко мне. Я положил руку ей на плечо. В темноте ее волосы пощекотали мне губы. Я привлек ее к себе — и вдруг она впилась мне в рот поцелуем. От нее пахло виски, но все равно ощущение было очень даже приятное. Ее язык приник к моему; мы медленно соскользнули вниз, на коврик. Кларина блузка задралась сзади, и моя рука без всякого труда попала под нее, ощутив гладкую кожу. Она взялась за мой пояс. Я отодвинулся.
— Здесь?
Клара не ответила, но ее действия были вполне недвусмысленны. У меня еще хватило соображения встать и запереть дверь; когда я обернулся, Клара уже скинула с себя все.
Я переночевал у Бенара. После нашего бурного представления в ванной комнате, о котором я сохранил весьма смутное воспоминание, если не считать короткой интермедии в ванне, когда Бенар орал нам из-за двери: "Эй, там, кончайте воду лить, вы нас затопили!", в общем, после всех этих всемирных потопов Клара оделась и уёхала домой. А я заснул у Бенара на диванчике, завернувшись в покрывало.
Разбудила меня Кристина, часов в семь она прошла в ванную. Я сварил чуть ли не ведро кофе, и мы молча выхлебали его, усевшись на Бенарово ложе.
— Ну ладно, — заключил мой приятель. — Тебе ванна не нужна, ты получил свою порцию вчера вечером. Представляю, как радовались мои соседи. Ну и бардак же вы устроили!..
— Н-да, хотела бы я поглядеть, каков ты бываешь, когда разойдешься вовсю, — хихикнула Кристина.
Голова у меня гудела, как наковальня, и ничего остроумного я ей ответить не смог.
— Пойду-ка я в комиссариат пораньше, — вымолвил я наконец. — Сегодня хоронят Маршана, и мне нужно погладить белую рубашку. Еще раз спасибо и до скорого.
Я чмокнул Кристину и вышел.
Парни из ночной смены заканчивали службу. Они пили кофе. Но не из автомата, а включили "экспрессо". Увидав мою помятую физиономию, все так и покатились со смеху.
— Тройной крепкий для полицейского Ноблара! — заорал Перальди, ушедший из нашего подразделения несколько месяцев назад.
Он решил работать в ночной смене на патрульной машине. Аресты мелкого хулиганья, преследование и перехват пьяных водителей. Такая работенка приятно щекотала ему нервы.
Я взял протянутый мне стакан и, прихлебывая кофеек, вперился в экран дисплея. Обычный набор сумасшедших телефонных сообщений. Иногда чрезмерно драматических. Тут как раз в холл ввалилась бригада БР: это, чтоб вы знали, полиция "быстрого реагирования". Ребята были серые от усталости. "В лоскуты", что называется. И вовсе не по тем же причинам, что я. Хотя, кто знает… Когда болтают о злоупотреблении спиртным в полиции, то уж не совсем врут. Просто у нас для этого больше оснований, чем у других, вот и все.
Я отправился в подвал, где года два назад администрация устроила для нас что-то вроде гардеробной. Достав из шкафчика электробритву, я принялся возить ею по своей заросшей физиономии. Мне пришлось здорово над ней потрудиться. В моем возрасте такие пьянки уже оставляют глубокие следы. И нужен определенный навык, чтобы уметь их сглаживать. У меня он, слава богу, был. Завершив сии восстановительные работы, я включил дорожный утюг, который постоянно держу вместе с вещами, и выгладил парадную белую рубашку. Мы такие надеваем редко, поэтому она у меня всего одна. Потом я натянул форму, не забыв прицепить красный аксельбант к погону. Теперь я был готов к похоронам Маршана.
Поделиться книгой: