Чекист. Тайная дипломатия — 2

Ишь, контрразведчик, заметил мой интерес. И что сказать? Сообщить Артузову, что по делу Таганцева проходил поэт Николай Гумилев? Так может, в этой реальности про Николая Степановича никто и не вспомнит, а я язык вытяну.

— Фамилию слышал, географ известный, — выкрутился я. — Еще знаю, что он донными отложениями занимается. Название смешное — сопрель, апропель, не то еще какое-то. Ил, растения сгнившие, рачки дохлые.

— Сапропель это называется, товарищ гуманитарий, — вздохнул Артузов. — Мог бы и запомнить. Его, кстати, в качестве удобрения используют, а еще в медицине.

— И почему ты такой умный, товарищ металлург? — улыбнулся я.

— Ты не забыл, что твой бывший начальник и мой дядюшка врач? Увлечение было накануне войны — ревматизмы донными отложениями лечить, неврастению у барышень с помощью ила изводить, и всего прочего. Вот, я и нахватался, — пояснил Артур.

— Кстати, а Михаил Сергеевич как поживает? — поинтересовался я. — Не хочет ли снова в наши ряды встать?

— Володя, ты же знаешь, что со здоровьем у него плохо. Вроде, подлечился, сейчас уполномоченным по рыбной промышленности работает. Тебе бы лучше самому с ним поговорить, но он нынче на Каспии.

— Жаль, — протянул я. — У меня на Каспий ехать времени нет, а ждать, когда он в Москве появится, сам понимаешь, тоже некогда. А я бы ему работенку предложил непыльную.

— А что за работенку, если не секрет?

— Какие секреты от друга? — хмыкнул я. — Я бы его резидентом сделал в Европе. Где именно, пока и сам не знаю, но придумаю.

— Ничего себе — непыльная работенка! — фыркнул Артур. — Хочешь моего любимого дядюшку на нелегальную работу отправить? — Помешкав с пару секунд, Артузов посерьезнел. — А знаешь, я об этом с ним поговорю. Может, и согласится, да еще и обрадуется. Он же на нелегальной работе много лет был, не привыкать.

— Вот-вот, — кивнул я. — Такого человека, как Кедров, держать уполномоченным на рыбе — нерационально. А у меня, как знаешь, кадровый голод.

— Поговорю, — решил Артур. — Ежели согласиться, то я его в Париж отправлю, в торгпредство, а там уж ты сам решишь, где его задействовать.

— Нет, прямо в торгпредство не надо, — замахал я руками. — Кедров — человек очень приметный. Кто его знает, не заинтересуются ли им? Я тебе для него адрес явки оставлю. И пароль дам, на всякий случай.

Использовать Кедрова на нелегальной работе я хотел давно. Поначалу мыслил отправить его в Швейцарию — либо в Цюрих, а либо Берн. А что? Будет сидеть в кафе на Цветочной улице, присматриваться, принюхиваться, подбирать агентуру для работы во Франции, или в Германии. И что хорошо, так это то, что Михаил Сергеевич в тех местах уже бывал, там получал медицинское образование. Но поразмыслив здраво, идею со Швейцарией отмел. Как знать, не найдется ли в тех местах кто-нибудь из его старых знакомых, или сокурсников по медицинскому вузу? Большевики секрета из своей партийной принадлежности тогда не делали, так что, зачем рисковать? Но человек с таким опытом работы, как Кедров, мне очень нужен.

От раздумий меня отвлек Артузов.

— Вижу, что ты на поправку пошел, если тебе разрешили читать, — сказал Артур, кивая на газеты, раскиданные по постели.

— Ага, — кивнул я.

— И что ты можешь сказать о политике нашего государства?

— О политике — ничего не могу сказать. Может, ты просветишь? Что там на Политбюро затевают — войну до победного, или мир? Или пока сказать невозможно?

Артур сделал задумчивое лицо, почесал затылок, потом изрек:

— Сам понимаешь, пока политбюро решение не вынесет, сказать сложно. Слухи разные ходят. Есть мнение, что и войну-то с финнами затеяли, чтобы поскорее мир заключить. Но это, сам понимаешь, только домыслы.

Я покивал с очень умным видом, хотя понимал, что актерствовать у Артузова получается лучше, чем у меня и задал вопрос, заходя издалека:

— А скажите-ка мне, товарищ начальник отдела контрразведки, прислушались ли вы к моей информации?

— К какой именно? — сделал Артур непонимающий вид.

— А к той, которая касалась крота в штабе фронта.

— Это который журналистам сливал информацию? — невинно поинтересовался Артур. — Так Володя, у тебя же никакой конкретики не было. Как тут работать? А крот мог и не в штабе фронта служить, а где угодно.

— То есть, дезинформацию французам сливал ты? — обличительным тоном спросил я. — А в реальности и не было здесь ста семидесяти тысяч штыков.

— Умный ты, товарищ Аксенов, — покачал головой Артур. — Но, если честно, идея не моя, а армейцев. Кто именно придумал, не знаю. Возможно, что сам товарищ Троцкий предложил или Ворошилов. А может быть Фрунзе или Егоров? Они решили двух зайцев убить — финнов разгромить, и заставить поляков начать наступление, чтобы в ловушку поймать. А как лучше это сделать? Создать видимость слабости, верно? Разведупр по своим каналам дезу пустили, а нас уже задним числом в известность поставили, помочь попросили. А ты как догадался?

— Не сразу, — признался я. — Вначале обратил внимание на кое-какие несоответствия.

— Например? — заинтересовался Артузов.

— Я, когда в Череповецкую губернию ездил, то с чекистом на вокзале разговорился. А он удивлялся — мол, почему, если война с финнами скоро, то через Череповец эшелоны не идут? Странно, верно? Вот тут я и начал думать. Понятное дело, что с Западного фронта удобнее гнать поезда напрямую, из Москвы в Петроград, но что же тогда с дорогой станется? А с учетом, что паровозы старые, изношенные, тогда будет полная задница. Но в Петроград можно и через Вологду с Череповцом ехать. Собственно-то говоря, железную дорогу из Владивостока через Вологду в столицу и провели, чтобы был запасной путь из Москвы на Питер. Если эшелон из Москвы через Вологду, то ехать на сутки дольше, но железную дорогу можно изрядно разгрузить.

— Правильно мыслишь, — кивнул Артур. — Мы тоже потом спохватились — мол, надо было по Петроградско — Вологодской линии побольше паровозов запустить, но с паровозами, сам знаешь, нехватка. Но к счастью, не заметили.

— Потом, во время подавления мятежа еще одна мысль пришла. Командарм седьмой армии Надежный запросил помощи у Фрунзе, а тот прислал всего тысячу человек. Будь у Михаила Васильевича сто семьдесят тысяч, он бы тысячу только из ездовых да писарей набрал. Значит, у Фрунзе народа было гораздо меньше.

— Конечно меньше, — кивнул Артузов. — Так сам посуди — зачем отправлять громадную армию против финнов, у которых в строю и всего-то тысяч тридцать наберется? У Фрунзе, как я понимаю, тысяч пятьдесят или шестьдесят наберется. Еще можно сюда приплюсовать твою родную шестую армию. Но армия она лишь по названию. В ней не больше пяти тысяч штыков.

— А укрепрайоны? Оборонительные линии?

— Да какие у них укрепрайоны? — вытаращился Артузов. — Армейская разведка хорошо поработала. Выяснили, что оборонительные рубежи они пока еще только собрались делать. Даже укрепления в шесть верст делать, в две линии, как у нас было накануне империалистической, так вначале нужно изыскания провести, проект подготовить, а потом уже инженерные работы проводить. А у финнов на это ни денег нет, ни людей. У них пока еще только генерал Энкеле запрос в парламент готовил, о выделении средств.

Да, чего это я? Верно, если о финнах, то сразу придет на ум «линия Маннергейма». А какая линия, если только двадцать первый год? У финнов пока еще и «линии Энкеле» нет.

— Так что, не было смысла большие силы на финнов тратить. И Западный фронт обнажать опасно, сам понимаешь, — пришел Артузов к заключению.

— Гениально, — искренне восхитился я. — И финнов разбили, и поляков из нор выманили. Теперь бы еще мир заключить на хороших условиях — так и совсем прекрасно. — Но все-таки, следовало сделать обиженный вид. — Но мог бы, между прочем, хотя бы намекнуть, чтобы мои люди крота перестали искать.

Артузов почесал кончик носа, хитренько, почти как товарищ Ленин посмотрел на меня:

— Володя, я поначалу хотел сказать, а потом подумал — Аксенов парень дошлый. Он до всего этого сам дойдет и все поймет …

Артур затих, а глазенки сделались еще хитрее и мне пришлось самому сделать вывод:

— А еще ты решил, что если Аксенов, по своим каналам отыщет «крота», то можно будет армейцев носом ткнуть — вот, мол, какие у вас источники информации, то есть, дезинформации ненадежные, если их ИНО сумело раскрыть. Так?

— Почти, — признался Артузов. Вздохнув, признался: — А еще я подумал — а вдруг Володька Аксенов у Фрунзе или у кого-то еще настоящего шпиона найдет? Не может такого быть, чтобы французы в наших штабах своих шпионов не держали. Верно?

Глава четвертая. Аванс для мышки

Скучно. Новых художественных альманахов нет, а свежей газеты хватает минут на пятнадцать. Новостей интересных тоже нет, за исключением тех, которые мы с Артуром уже спрогнозировали — Политбюро приняло решение заключать мир и с Польшей, и с Финляндией. Вот, разве что, небольшое сообщение о том, что во время освободительного похода Красной армии, очищавшей Грузию от белобандитов, посильную помощь нам оказал флот Крымской республики. Я ничего не пропустил? Когда мы успели подписать договор со Слащевым о военном сотрудничестве? Или это инициатива генерала? Нет, пора выздоравливать. Мне бы Москву, готовить людей для участия в делегациях. Ладно, авось Бокий не подкачает. А я буду пролеживать бока и просыпаться по утрам от вопля медсестры, разносившей градусники. А к воплям чаек я уже начал привыкать, а ведь совсем недавно, на полном серьезе, подумывал — а не назначить ли премию тому ученому, который петроградских чаек заставит мигрировать в Норвегию или в Швецию? К финнам слишком близко, противные птички обратно вернутся. А скандинавы привыкшие, пусть слушают.

Выписывать меня Алевтина Георгиевна отказывалась напрочь — мол, надо с недельку понаблюдать, а уже потом принять решение. Подозреваю, что будь я персоной калибром поменьше, нежели член коллегии ВЧК и прочее, меня бы уже выкинули из госпиталя, чтобы не занимал палату, в которую можно поставить вместо одной кровати, штук пять коек, тем более, что к нам везли раненых с финского фронта. Я, было, заикнулся, что могу и в общей палате лежать — все не так скучно, но меня и слушать не стали.

Но дождался-таки праздника. Нет, еще не полной выписки, а разрешения выйти в город погулять, часика на три-четыре. Алевтина Георгиевна взяла с меня слово, что к десяти часам я непременно вернусь и распорядилась выдать мне мое барахло, хранящееся в госпитальной каптерке.

К своему удивлению, среди одежды обнаружился вещмешок, оставленный мною в казарме. Я его на штурм форта не брал, зачем он там нужен, да и тяжесть лишнюю не было смысла таскать. Думал, что мое барахлишко уехало в Москву, или попало в «хорошие» руки. Оказывается, зря я так думал. Не сомневаюсь, что это Витька Спешилов постарался. И вещички уберег, и мне их сумел переслать. Сам-то комиссар, как я уже знал, вместе с отрядом вернулся делегатствовать на Десятом партсъезде.

Взяв в руки шинель, не удержался и выматерился. Спереди она выглядела вполне приличной, даже новой. А вот сзади… Какие-то дырки, лохмотья грубого сукна, словно ее волочили по острым камням. Эх, эту шинель уже штопать бесполезно, а можно оставить госпиталю на хозяйственные нужды. Странно, что шинель пострадала, а спина, вроде бы, и ничего. Впрочем, еще и не так бывает. Штаны вроде бы ничего, не пострадали. Так, теперь гимнастерка. У нее спина в целости и сохранности, а вот передняя часть словно бы кем-то покусана. Это что, ордена так снимали? А гаечки отвинтить не судьба была?

Мне стало грустно. Решив, что утешусь хотя бы сменой чистого белья, вместо застиранного госпитального, потянул «сидор» к себе. Странно, но он оказался тяжелее, чем я рассчитывал. В моем вещевом мешке было только самое необходимое — смена белья, зубная щетка с порошком, кусочек мыла и футляр со станком. А на самом донышке лежала пачка денег. Не то двести тысяч, не то триста.Развязав, обнаружил сверху банку американской тушенки килограммов на пять, завернутую в мою запасную пару белья…

Комиссар, ерш твою медь! Понимаю, Витька хотел, как лучше, а что я теперь стану делать с промасленным бельем? И кто додумался смазывать жестяные банки солидолом?

Кстати, а где мои ремень и шапка? Либо пропали в суматохе, либо исчезли уже в госпитале. Ну, хотя бы сапоги на месте, уже неплохо. Их бы еще почистить, так и совсем хорошо. Видел внизу место для чистки обуви, где щетки и огромная банка с ваксой. Излажу.

Итак, из госпиталя выходит субъект, в драной шинели, без пояса, без головного убора. Хорош член коллегии ВЧК, похожий на бомжа. Пожалуй, до первого патруля дойду, а там задержат, не поверив, что большие начальники бродят по городу в таком виде.

Но надо везде искать положительные моменты. Теперь можно чистить зубы французским зубным порошком, а не мелом, что привезли люди Артузова. Но вот в футлярчике, где лежит мой «Жиллет», было пять лезвий, а теперь одно. Кто-то позаимствовал, но сделал это достаточно деликатно. Впрочем, это уже неважно. И деньги на месте.

Совзнаки я даже считать не стал. Понимал, что будь здесь хоть двести, хоть триста тысяч, но пока я пребывал в госпитале, деньги опять обесценились. Купить на них уже ничего нельзя.

Все не так страшно, но поход в город придется отложить. Дождаться Артузова, чтобы тот дал поручение привести мне одежду? Но Артур мог появиться через неделю, или вообще не появится. Наверное, придется одолжить у кого-нибудь из раненых шинель, пояс и сбегать до ближайшей лавки или на Апраксин двор, да принарядится.

Я предавался унынию уже минут пять, как явилась мышка-норушка по имени Мария Николаевна.

— Вот, уволилась, — торжественно сообщила девушка.

— Уволились — это хорошо, — меланхолично отозвался я, погруженный в собственные мысли.

— Уволили без отработки, директор сказал, что в этом случае мне выходное пособие не положено. Я за авансом пришла.

— За авансом? — слегка охренел я от такой наглости. Видимо, это у них тоже семейное.

— Разумеется, — пожала девица костлявыми плечиками. — Вы же сами сказали — увольняйтесь, я вас на службу беру, а я вам поверила. А если на службу берете, так и жалованье должны мне платить. Жить-то ведь мне на что-то надо? А по музеям на какие деньги ходить? В Эрмитаже уже десять тысяч с носа берут, а в Русском музее восемь.

— Деточка, я похож на кассира? — поинтересовался я. Обведя взглядом больничную палату, спросил: — А это помещение напоминает контору ВЧК?

— Ва-первы-ых, — противным голоском протянула барышня, прищурив глазенки в окаймлении белесых ресниц. — Я вам не деточка, а агент ВЧК, раз вы меня сами взяли на службу. Извольте называть меня по имени-отчеству. Ва-втары-ых, в Петрограде есть управление ВЧК. Я думаю, вы напишете им записку, а я схожу в кассу и получу деньги. Вы же начальник важного отдела, местные чекисты должны вас слушаться.

Я уже начал жалеть, что предложил нахальной девице место в Иностранном отделе. Но теперь уже и отказываться от нее было бы неприлично. А еще я понял, отчего ее уволили без отработки, да еще и в конце учебного года. И нашу «кухню» она себе не представляет. Теоретически, Петрочека может помочь мне деньгами, но это не такое быстрое дело. А по «записочке» точно ничего не дадут.

Откашлявшись, и сделав внушительный вид, насколько позволял старый больничный халат, я сказал:

— Уважаемая Мария Николаевна, все не так просто. Вначале придется перетерпеть бюрократические проволочки. Не забывайте, что я должен оформить вас на службу, а уже потом вам следует заводить разговор об авансах или пайках. Думаю, директор вашей школы неправ. Стоило поднять скандал, пожаловаться в вышестоящую организацию.

— Я согласна, — неожиданно согласилась Мария Николаевна. — Если бы я уходила не в ВЧК, а на другую службу, так и бы и поступила, и мой директор бы сто раз пожалел, что не отдал мне мои кровные деньги. Но я решила, что не стоит поднимать шум, привлекать к себе лишнее внимание.

— М-да, — протянул я. — Не знаю, что теперь с вами и делать.

Самое интересное, что девушка права. Никто меня за язык не тянул, сам предложил. А когда я смогу оформить ее на службу, вывезу за границу? Неделя, как минимум. Мне нужно приказ издать, в штатку ее включить, в бухгалтерию сходить… На что ей жить это время? А я, самое смешное, даже заявления о приеме на работу у нее не взял, а нужно еще кучу бумаг заполнять, анкеты, опять-таки. И своей властью я дочку бывшего статского советника в штат не включу, здесь уже подпись Дзержинского потребуется. Но я не подумал, что она так вот сразу возьмет, да и уволится из школы и явится ко мне. Так что с меня взять, с контуженного, да еще и об лед ушибленного?

— Кстати, я могу взять аванс продуктами, — заявила бывшая учительница, узрев банку тушенки. Ухватив жестянку загребущими ручонками, взвесила ее и с удовлетворением сообщила: — Фунтов двенадцать, не меньше. В школе такого в паек ни разу не выдавали, начальники зажимали.

Тушенки конечно жаль, но я обреченно махнул рукой:

— Забирайте.

— А можно я ее прямо в рубахе возьму? — не унималась девица. — Она теперь уже ни на что не годна, а мне тащить легче.

— Да хоть в кальсонах тащите, — буркнул я.

Скрылась бы она с глаз долой, вымогательница. Пожалуй, в отдел я ее возьму, но заграницу она не поедет, оставлю в Москве под благовидным предлогом. Пусть товарищу Бокию делает переводы иностранных газет. Но вместо того, чтобы утащить «аванс» в свою норку, отставная училка спросила:

— Владимир Иванович, а что вы такой невеселый? — Мне не хотелось объяснять ситуацию, делиться с нахалкой проблемами своего гардероба, но она уже догадалась сама: — Одежда вышла из строя? Ух ты, как вас собаки подрали.

— Нет, это я от злости сам решил и шинель, и гимнастерку изгрызть. А теперь сижу вот, и думаю — может мне с вас ваше пальтишко снять, чтобы было в чем в город выйти?

— Не налезет на вас мое пальто, — совершенно серьезно отозвалась девица. — Да и неприлично будет, если большой начальник в женской одежде по городу расхаживать станет. Может, вам следует обновить собственный гардероб?

— Мысль очень дельная, товарищ Семенцова, — саркастически отозвался я, вытаскивая из мешка совзнаки и протягивая их девушке. — Посчитайте и скажите — на что этих денег хватит? Пальто можно купить, пусть и ношеное? Я тут малость от жизни отстал.

Совзнаки девушка посчитала быстро, едва ли не со скоростью банкомата, проверила на подлинность и сообщила:

— Двести тридцать пять тысяч. Возможно, хватит на новую рубашку и брюки, на портянки останется. А вот касательно военной одежды — я даже и не знаю, не интересовалась. Но гимнастерка дороже стоит, чем цивильная рубашка. А демисезонное мужское пальто нынче за три лимона торгуют, а хорошее, так и все четыре, а вам бы еще шапку или шляпу купить. Лучше шапку с наушниками. Хотя и апрель, но везде еще снег лежит, с Невы сильно дует. Значит, нужно лимонов пять, не меньше.

— Если бы мы в Москве были, то без проблем, а здесь, в Питере, у меня даже знакомых никого нет. А даже если бы и были, как я в таком драном виде к ним пойду?

— Владимир Иванович, а у вас, случаем, никакой тайной захоронки нет? Знаю, что у мужчин такие бывают. Мой братец обычно золотой червонец в углу прятал, а я порой находила.

И впрямь, чего это я? «Захоронка», которую в моем мире мужчины именовали «заначкой», у меня была. Причем, в самом сокровенном месте — под обложкой партбилета, поближе к сердцу. Но не червонец, а десять долларов США. Остальные-то деньги остались в кабинете, а одну американскую бумажку взял. Мало ли…Надеюсь, хоть грины не обесценились?

— Ух ты, — протянула девушка, осматривая десятку. — Настоящая. Раньше за такую можно было срок получить, а то и к стенке бы поставили, а нынче за нее пять лимонов дадут, не меньше.

— А что, за доллар уже пятьсот тысяч рублей дают? — удивился я. — Месяц назад за него сто давали.

— За месяц много воды утекло, — рассудительно сказала девица. Посмотрев на меня, попросила: — Встаньте, пожалуйста.

Не поняв, в чем дело я послушно встал, а Мария Николаевна вытянула руку, дотронулась до моей макушки ладошкой, измерила плечи, используя пальчики вместо мерной линейки, хмыкнула:

— Я сейчас быстренько сбегаю, пальто куплю, пиджак и рубашку с кепкой. Сапоги у вас крепкие, почти новые, штаны неплохие. Изысков не обещаю, но подберу, чтобы в люди было не стыдно выйти. Батюшка всегда меня к портному вместе с собой брал, чтобы я могла на глаз определить, какую мужу одежду шить. А консерва пусть здесь пока постоит, потом заберу.

Мария Николаевна отсутствовала часа четыре, но явилась довольная, запыхавшаяся, с мешком всякого добра.

— Вот, доллары продала хорошо, по шестьсот тысяч. Берите. Пальто вначале примерьте, — едва ли не приказным тоном заявила моя подчиненная. — Можете прямо на халат надевать. Если не подойдет, сбегаю, поменяю. Но должно быть впору.

Пальто и на самом-то деле пришлось впору. Не новое, но по нынешним временам сойдет за парадное.

— Я отвернусь, а вы теперь полностью оденьтесь, и все прочее примерьте.

Все подошло, я даже и не сомневался. Жаль, что в палате не было зеркала, но я знал, что выгляжу, как типичный пролетарий в гражданско-военной одежде. Хорошо, что Наташка меня не видит, она бы долго смеялась. Хотя, дочь графа Комаровского среди своих «коммунаров» еще и не такие наряды могла видеть.

— Здесь сдача, — сказала девушка, выкладывая на тумбочку несколько бумажек. — Если вам она не нужна, то я себе оставлю, на извозчика потрачу, чтобы консерву не тащить.

Ишь, она еще и честная. И как после этого не оставить бедной девушке сдачу? Нет, а она точно трудилась учительницей в Единой Трудовой школе Петрограда? Не подрабатывала ли тайком приказчиком в магазине готового платья? Подозрительная личность, мадмуазель Семенцова.

— Сегодня уже поздно гулять идти, — сказала девушка. — Темнеет быстро, а фонари у нас не горят. А в потемках и напасть могут, и не увидите ничего. Давайте завтра? Не возражаете, если и я с вами погуляю? Пройдемся по городу, а вы заодно мне о будущей работе расскажете, чтобы поподробнее, а не как в прошлый раз.