— Полно, мальчуган, не вешай нос… Старый мошенник в аду… На худой конец и это приятно. Ты отправишься со мной в плаванье, мой мальчик. «С легким сердцем и с парой худых штанов обойдете весь свет, молодцы», как поется в песне!
Хотя это предложение отнюдь не соответствовало моим стремлениям, я не осмелился проронить ни словечка против него, опасаясь обидеть моего единственного в мире друга, а так как он был моряк до мозга костей, то ему и в голову не приходило, что у меня могут быть какие-нибудь возражения против его плана, и, следовательно, он не потрудился узнать, одобряю ли я его. Но это решение было вскоре отменено по совету помощника учителя, заверившего мистера Баулинга, что было бы тысячу раз жаль заглушать мои способности, которые рано или поздно, при надлежащем их развитии, несомненно обеспечат мне благоденствие на суше. Тогда щедрый моряк, несмотря на свои скудные средства, решил дать мне университетское образование и обеспечил меня деньгами на квартиру, стол и прочие расходы в городе, находившемся на расстоянии немногих миль от деревни и славившемся своими колледжами, куда мы в скором времени и отправились.
Но еще до нашего отъезда школьный учитель, ныне уже не преследуемый страхом перед моим дедом, отмахнулся от всяких приличий и не только осыпал меня грубейшими ругательствами, внушенными злобой, называя порочным, распутным, нищим, тупым негодяем, которого он обучал из милости, но и с ожесточением чернил память судьи (кстати сказать, доставившего ему эту должность), весьма прозрачно намекая, что душа старого джентльмена проклята на веки вечные, так как он со свойственной ему несправедливостью пренебрегал внесением платы за ученье. Такое жестокое обращение со мной, а также перенесенные мной раньше страдания навели меня на мысль, что давно пришла пора отомстить наглому педагогу. Потолковав с моими приверженцами, я убедился, что они верны своему обещанию поддержать меня, а наш план был таков. Накануне моего отбытия в университет я решил воспользоваться удобным случаем, когда помощник учителя выйдет помочиться, что он совершал регулярно в четыре часа дня, и запереть двери, дабы он не мог прийти на помощь своему начальнику. Затем я должен был перейти в наступление, приблизиться к учителю и плюнуть ему в лицо. Двум преданным мне школярам, самым сильным в школе, предстояло служить прикрытием; они должны были подтащить тирана к скамье, положить его на скамью и хорошенько отхлестать по голой заднице его же собственной розгой, которую мы намеревались вырвать у него во время борьбы. Если же нам троим не под силу будет с ним справиться, мы обратимся за помощью к другой партии школяров, которая охотно нас поддержит и воспрепятствует любой попытке выручить учителя из беды.
Один из главных моих помощников, Джерими Гауки, был сыном и наследником зажиточного джентльмена, проживавшего в окрестностях, а другой, по имени Хью Стрэп, — младшим представителем семьи, с незапамятных времен поставлявшей для деревни сапожников. Однажды я спас жизнь Гауки, бросившись в реку и вытащив его на берег, когда он тонул. Часто я вырывал его из когтей тех, кого он своим нестерпимым высокомерием приводил в ярость, которой был не в силах противостоять, и много раз спасал его репутацию и ягодицы, делая за него письменные упражнения в школе. Стало быть, не приходится удивляться, что он сугубо заботился обо мне и моих интересах. Привязанность Стрэпа проистекала из добровольного, бескорыстного расположения ко мне, чему было много доказательств. Однажды он оказал мне такую же услугу, какую я оказал Гауки: спас мне жизнь, рискуя своею собственной; и часто он брал на себя проступки, совершенные мною, за что жестоко расплачивался, лишь бы я не почувствовал тяжести заслуженного наказания. Эти два силача охотно согласились участвовать в заговоре еще и потому, что они, так же как и я, собирались на следующий день покинуть школу; первому отец приказал вернуться в поместье, а второго должны были отдать в ученье к цирюльнику в находившемся неподалеку базарном городке.
Тем временем мой дядя, узнав об отношении ко мне учителя, был взбешен его наглостью и с таким жаром клялся отомстить, что я не удержался и рассказал ему о придуманном мною плане; он слушал с большим удовольствием, выпуская при каждой фразе струю слюны, окрашенной табаком, который он постоянно жевал в большом количестве. Наконец, подтянув штаны, он воскликнул:
— Нет и нет! Тысяча чертей! Из этого ничего не выйдет. Впрочем, затея смелая, мой мальчик, ей-богу, это я должен признать! Но как намерен ты смыться с борта? Разве враг не пустится в погоню? Ручаюсь, что он это сделает и поднимет на ноги все побережье. Эх, Рори, да поможет тебе бог! Парусов у тебя больше, чем баласта. Предоставь это дело мне одному… предоставь его мне, и уж я-то ему покажу топ фок-мачты! Если твои товарищи по плаванию — славные ребята и не улепетнут, вы увидите, что будет. Ей-богу, я ему подстрою соленую каверзу! Я притащу его к сходням и помажу девятихвостой кошкой[2]; он получит добрых две дюжины, мой мальчик, и останется лежать связанный, предаваясь размышлениям.
Мы очень гордились нашим сообщником, который не медля взялся за работу и весьма искусно и быстро приготовил орудие мести, после чего распорядился уложить наши пожитки и отослать их за день до приведения в исполнение нашего замысла, а также держать наготове лошадей, чтобы вскочить на них тотчас же по окончании дела.
Наконец пробил час, когда наш союзник, воспользовавшись отсутствием помощника учителя, ворвался в дом, запер дверь и, не мешкая, схватил за шиворот педанта, который заорал голосом Стентора{7}:
— Убивают! Воры!
Хотя я весь дрожал, как осиновый лист, но, зная, что мешкать нельзя, вскочил и позвал на помощь наших сообщников. Стрэп, нимало не колеблясь, повиновался сигналу и, видя, что я прыгнул учителю на спину, немедленно ухватился за его ногу и, потянув ее изо всех сил, повалил грозного противника наземь; после этого Гауки, который сидел до сей поры неподвижно, под влиянием всеобщего смятения бросился к месту боя и приветствовал павшего тирана оскорбительным громким «ура», в чем его поддержала вся школа. Этот шум встревожил помощника учителя, который, очутившись перед запертой дверью, попробовал, отчасти угрозами, отчасти мольбами, добиться, чтобы его впустили. Дядя мой попросил его немного потерпеть и посулил скоро его впустить: если же он, помощник, вздумает тронуться с места, от этого только хуже придется сукиному сыну, его начальнику, которого дядя намерен подвергнуть всего-навсего легкому и полезному для здоровья наказанию за его жестокое обращение с Рори, «о чем вам хорошо известно», — закончил он.
К тому времени мы притащили преступника к столбу, к которому Баулинг, предварительно скрутив учителю руки, привязал его заранее припасенной для этой цели веревкой и оголил ему зад. В такой унизительной позе он стоял (на потеху школярам, столпившимся вокруг и ликующими криками приветствовавшим доселе невиданное зрелище), изрыгая страшные проклятья на голову лейтенанта и обвиняя школяров в предательстве и мятеже, когда помощник был впущен в дом, и дядя заговорил с ним так:
— Послушайте, мистер Синтаксис, мне кажется, вы честный человек, и я вас, знаете ли, уважаю. Но ради собственной безопасности мы все-таки, знаете ли, должны ненадолго вас пришвартовать.
С этими словами он вытащил бечевку в несколько десятков футов длиной, увидев которую, честный человек весьма энергически запротестовал, говоря, что не потерпит никакого над собой насилия, и обвиняй меня в вероломстве и неблагодарности. Но когда Баулинг объяснил, что сопротивляться бессмысленно, и он не намерен прибегать к насилию и оскорблениям, а хочет лишь воспрепятствовать переполоху, пока мы не очутимся вне пределов досягаемости, помощник согласился, чтобы его привязали к его же собственному пюпитру, откуда он и наблюдал, какому наказанию подвергся его начальник. Мой дядя, обвинив этого взбалмошного негодяя в бесчеловечном отношении ко мне, объявил, что намерен ради блага его души дать ему маленький урок, и тотчас же с большой энергией и ловкостью перешел от слов к делу. Резкие удары по увядшим ягодицам педанта причинили ему такую острую боль, что он заревел, как бешеный бык, подпрыгивал, ругался и богохульствовал, как буйный сумасшедший. Когда лейтенант счел меня в достаточной мере отомщенным, он обратился к нему на прощанье с такими словами:
— А теперь, дружище, вы будете меня вспоминать до конца своей жизни; я преподал вам урок, который поясняет, что такое порка, и который сделает вас более жалостливым. Кричите, мальчики, кричите!
По окончании этой церемонии мой дядя посоветовал им тотчас покинуть школу и проводить их старого товарища Рори в трактир, находившийся на расстоянии примерно одной мили от деревни, где он угостит их всех. Когда его предложение было радостно принято, он повернулся к мистеру Синтаксису и попросил его сопровождать нас, но помощник весьма презрительно отверг приглашение, сказав моему благодетелю, что не такой он человек, за какого принимает его дядя.
— Ладно, ладно, старый брюзга, — отозвался мой дядя, пожимая ему руку, — все-таки ты честный парень, и если я когда-нибудь получу командование судном, клянусь честью, ты будешь у нас школьным учителем.
Затем он выпустил мальчиков и, заперев дверь, предоставил двум наставникам утешать друг друга, тогда как мы тронулись в путь, сопровождаемые многочисленной свитой, которую он угостил согласно своему обещанию. Мы распрощались, проливая слезы, и провели эту ночь в придорожной гостинице, милях в десяти от города, где мне предстояло жить и куда мы прибыли на следующий день; там я убедился, что нет никаких оснований жаловаться на приют, который для меня приготовили, ибо получил квартиру и стол в доме аптекаря, женатого на дальней родственнице моей матери. Через несколько дней дядя отправился на свой корабль, оставив на мое содержание и образование соответствующую сумму.
Глава VI
Теперь я был способен мыслить и принялся обдумывать мое ненадежное положение. Меня окончательно покинули те, кому долг повелевал заботиться обо мне, и я всецело зависел от великодушия одного единственного человека, который по профессии своей постоянно подвергался опасностям, угрожавшим навеки отнять его у меня; к тому же и нрав его несомненно мог измениться, что обычно бывает вызвано переменой фортуны или происходит в результате более близкого знакомства со светом, ибо я всегда приписывал его благосклонность велениям сердца, еще не развращенного общением с людьми. Обеспокоенный такими соображениями, я решил воспользоваться предоставившимся мне удобным случаем и с большим усердием заняться науками; в этом я столь преуспел, что по прошествии трех лет очень хорошо усвоил греческий язык, нехудо знал математику и ознакомился с этикой и натурфилософией; логике я не придавал никакого значения, но превыше всего ценил свое пристрастие к belles lettres[3] и дар поэтический, уже проявившийся в нескольких произведениях, весьма милостиво принятых. Благодаря этим склонностям, а также привлекательному лицу и фигуре, я завоевал уважение самых влиятельных людей в городе и свел знакомство с ними; я имел удовольствие убедиться, что до известной степени пользуюсь благоволением леди — опьяняющая удача для такого влюбчивого человека, как я! — которое я снискал или по крайней мере сохранял, потворствуя их склонности к сплетням и строча пасквили на их соперниц.
Две мои кузины с матерью жили в этом городе после смерти отца, который оставил им все свое состояние, разделив его поровну, так что они были если не самыми красивыми, то во всяком случае самыми богатыми леди, в честь которых поднимали бокалы; ежедневно они принимали ухаживанье всех местных щеголей и кавалеров. Хотя до сей поры они смотрели на меня с самым высокомерным презрением, моя репутация сочинителя привлекла теперь их внимание, и мне дали понять, что я могу, если пожелаю, удостоиться знакомства с ними. Читателю нетрудно догадаться, что такая снисходительность проистекала либо из надежды принудить мое поэтическое дарование служить их недобрым целям, либо из желания защитить себя от плетей моей злобы, которую они в достаточной мере разожгли. Я наслаждался этим триумфом, доставившим мне большое удовлетворение, и не только презрительно отверг их предложение, но и во всех моих сочинениях, буде то сатира или панегирик, старательно избегал упоминать их имена даже в тех случаях, когда восхвалял их близких подруг. Такое пренебрежение чрезвычайно уязвило их гордыню и раздражило их до такой степени, что они решили заставить меня раскаяться в моем равнодушии. Первая их попытка отомстить выразилась в том, что они поручили одному бедняге, ученику колледжа, написать против меня стихи на тему о моей бедности и о катастрофе, постигшей моих родителей; но, не говоря уже о том, что стихи были плохи (чего они сами стыдились), им нисколько не удалось свести счеты со мной, попрекая меня теми невзгодами, которые были навлечены на меня ими и их родней, а, стало быть, гораздо больше порочили их самих, чем меня, невинную жертву их жестокости и скаредности. Убедившись в неудаче своего плана, они изобрели способ вооружить против меня некоего молодого джентльмена, сообщив ему, что я осмеял в пасквиле его возлюбленную, и столь успешно исполнили роль поджигательниц, что взбешенный любовник решил на следующий же вечер напасть на меня, когда я буду возвращаться к себе домой от одного друга, которого часто посещал. С этой целью он поджидал на улице вместе с двумя приятелями, которым сообщил о своем намерении потащить меня к реке и окунуть в воду, несмотря на стужу, так как было уже около середины декабря. Но эта стратагема не увенчалась успехом: получив извещение о засаде, я вернулся другой дорогой и с помощью ученика моего квартирного хозяина выстрелил дробью из окна чердака, что явилось для них суровым наказанием и послужило поводом для таких насмешек, что они должны были покинуть город впредь до той поры, пока это приключение не будет окончательно забыто.
Мои кузины, хотя и дважды обманутые в своих ожиданиях, не отказались от преследования меня, который, открыв их злостные намерения и предотвратив последствия их, разжег ярость этих девиц до такой степени, что о прощении не могло быть и речи. Да я и не нашел бы у них больше человеколюбия, даже если бы терпеливо переносил оскорбления и безропотно смирился перед их безрассудной ненавистью, ибо я знал по опыту, что хотя мелкие услуги могут быть приняты благосклонно, а легкие обиды искуплены, однако нет на свете негодяя более неблагодарного, чем тот, к кому вы отнеслись с наибольшим великодушием, и нет врагов более неумолимых, чем те, что причинили вам величайшее зло. Посему эти добродушные особы прибегли к заговору, который, вместе с дурными вестями, вскоре после этого мною полученными, доставил им удовлетворение, какого только они могли пожелать. План состоял в том, что они совратили моего приятеля и наперсника, который обманул мое доверие, сообщив им подробности моих любовных интрижек; они предали их огласке с такими преувеличениями, что репутация моя в свете серьезно пострадала и меня отвергли те милые создания, чьи имена были при этом упомянуты.
Я занимался выслеживанием виновника этого предательства, чтобы не только отомстить ему, но и оправдать себя в глазах моих друзей, когда в один прекрасный день, вернувшись домой к обеду, я заметил странно изменившееся лицо моей квартирной хозяйки и осведомился о причине; она поджала губы и, уставившись глазами в пол, сказала, что муж ее получил от мистера Баулинга письмо с вложенным в него письмом для меня, она очень сожалеет о случившемся… жалеет и меня, и его… но люди должны вести себя более осмотрительно… Она всегда опасалась, что жестокое обращение доведет его до беды. Что касается до нее, то она с большой охотой помогла бы мне, но должна заботиться о содержании своего собственного маленького семейства. Для нее никто ничего не сделал бы, если бы она дошла до нужды — благотворительность начинается у себя дома. Лучше бы я обучился какому-нибудь полезному ремеслу, стал бы ткачом или сапожником, вместо того чтобы зря тратить время на изучение какой-то бессмысленной чепухи, которая никогда не принесет мне ни пенни… но одни люди умные, а другие — как раз наоборот. Я слушал с великим изумлением эту загадочную речь, когда вошел ее муж и, не говоря ни слова, протянул мне оба письма. Я взял их дрожащей рукой и прочел следующее:
Сэр, сим довожу до вашего сведения, что я покинул военный корабль „Гром“, будучи принужден отклониться от прямого курса ввиду того, что убил моего капитана, совершив это по чести на берегу мыса Тиберун{9}, на острове Испаньола{10}, приняв сначала его пулю и вернув оную, каковая и пронзила его насквозь. Точно так я поступил бы и с наилучшим человеком, который когда-либо шагал между носом и кормой, буде он ударил бы меня, как ударил капитан Оукем. Благодарение богу, я в безопасности, находясь среди французов, которые очень учтивы, хотя я и не знаю их тарабарского языка. И я надеюсь быть в ближайшее время оправданным, вопреки всем важным друзьям и парламентским связям капитана, так как я послал моему лендлорду отчет обо всем этом деле с указанием широты и долготы, где произошло столкновение, и притом выразил желание, чтобы он изложил все сие его величеству, который (да благословит его бог) не попустит честного моряка потерпеть незаслуженную обиду.
Искренний мой привет вашей супруге, остаюсь вашим другом и слугой
Дорогой Рори, не сокрушайся о моем несчастье, но памятуй, мой мальчик, о своих занятиях. У меня нет денег для посылки тебе, но что за беда? Мистер Пошн позаботится о тебе во имя любви, которую питает ко мне, и благодаря ему ты ни в чем не будешь нуждаться, и, как бы трудно мне ни пришлось, я когда-нибудь с ним все-таки расплачусь. Больше пока ничего, но остаюсь с почтением
твой дядя и слуга до самой смерти
Как только я прочел это письмо, отправленное, так же как и первое, из порта Луис{11} на Испаньоле, аптекарь, покачивая головой, сказал:
— Я очень уважаю мистера Баулинга, это верно, и охотно согласился бы, но теперь тяжелые времена. Денег теперь нигде не добудешь, полагаю, они все провалились сквозь землю. Вдобавок я и так уже поиздержался: кормил вас с начала месяца, а не получил за это и шестипенсовика, и одному богу известно, получу ли когда-нибудь, потому что, как я разумею, дяде вашему придется туго. Я уже раньше думал вас предупредить, так как ваша комната нужна мне для нового ученика, который с часу на час должен приехать из деревни. Вот я и хочу, чтобы вы на этой же неделе подыскали себе другое помещение.
Негодование, вызванное этой речью, придало мне сил перенести сей поворот фортуны и заявить ему, что я презираю его гнусное себялюбие и скорей предпочту умереть с голоду, чем быть обязанным ему хотя бы еще одним обедом. Затем из моих карманных денег я заплатил ему все, что был должен, до последнего фартинга и заверил его, что больше ни одной ночи не буду спать под его кровом. После этого я удалился в бешенстве и печали, не ведая, где искать пристанища, ибо не было у меня ни одного друга, который мог бы прийти мне на помощь, а в кошельке оставалось только три шиллинга. Я предавался бешенству в течение нескольких минут, а затем пошел и снял комнату за шиллинг шесть пенсов в неделю, которые я вынужден был заплатить вперед, прежде чем хозяин согласился впустить меня.
Я перенес туда мои пожитки, а на следующее утро встал с намерением просить совета и помощи у человека, который всегда был щедр на ласковые слова и частенько предлагал дружескую помощь, когда я нимало в ней не нуждался. Он принял меня со всегдашним своим радушием и настоял на том, чтобы я позавтракал с ним, — любезность, от которой я счел неуместным отказаться. Когда я поведал ему о цели моего посещения, он показался мне крайне огорченным, и я заключил, что он потрясен моим печальным положением, и счел его человеком весьма отзывчивым и благожелательным. Недолго оставлял он меня в заблуждении, оправившись от замешательства, он сообщил мне, что сокрушается о моем несчастье и хотел бы знать, что произошло между моим квартирным хозяином, мистером Пошном, и мною. Я передал ему разговор между нами, но когда я повторил мой ответ на недостойные речи Пошна, а именно сказал, что я покидаю его дом, мой друг притворился удивленным и воскликнул:
— Может ли быть, что вы так дурно обошлись с человеком, который всегда был так добр к вам!
Если его удивление было притворным, то мое отнюдь нет, и с жаром я дал ему понять, что не воображал даже, как он может быть столь безрассудным, чтобы защищать негодяя, которого следовало бы изгнать из любого общества. Благодаря моему волнению он обрел желаемое им превосходство надо мной, и наш разговор, после долгих препирательств, привел к тому, что он выразил желание никогда не видеть меня в своем доме; против этого желания я не возражал, заявив ему, что, будь я раньше столь же хорошо знаком с его взглядами, сколь знаком теперь, у него никогда не было бы повода обратиться ко мне с этой просьбой. Так мы и расстались.
На обратном пути я встретил моего приятеля сквайра Гауки, которого отец не так давно прислал в город, чтобы тот преуспел в письме, танцах, фехтовании и в других занятиях, бывших тогда в моде. Со дня моего приезда я поддерживал с ним наши прежние близкие отношения, а потому не постеснялся осведомить его о моем плачевном положении и попросить необходимую сумму денег на самые насущные нужды. В ответ на это он вытащил пригоршню полупенни с одним-двумя шиллингами среди них и поклялся, что у него ничего не осталось в кармане впредь до следующей получки, так как он проиграл вчера вечером на биллиарде большую часть своих карманных денег. Хотя легко можно допустить, что это заявление было вполне правдиво, но я все же был крайне удручен его равнодушием, потому что он не выразил мне никакого сочувствия в моем несчастье и никакого желания помочь мне в беде; не сказав ни слова, я покинул его. Но когда я потом узнал, что он был тем самым человеком, который раньше отдал меня в жертву злобным моим кузинам, а теперь оповестил их о моей напасти, чем вызвал у них восторг и ликование, я мысленно решил призвать его к ответу. С такой целью я взял взаймы шпагу и написал вызов, назначив ему час и место для встречи, чтобы иметь возможность ценой крови наказать его за вероломство.
Он принял вызов; я отправился на место встречи, хотя и питал к ней изрядное отвращение, от чего не раз по пути бросало меня в холодный пот; но стремление отомстить, позор, который повлекло бы отступление, и надежда на победу — все вместе разогнало недостойные мужчины симптомы трусости, и я явился на место встречи в достойном виде. Там я ждал целый час сверх назначенного срока и не без удовольствия убедился, что Гауки не намерен встретиться со мной, ибо мне таким образом представился случай разоблачить его малодушие, доказать свою собственную храбрость и, не опасаясь никаких последствий, хорошенько поколотить его, где бы мне ни довелось его найти. Возбужденный этими соображениями, начисто развеявшими все мысли о моей беде, я прямехонько отправился в дом Гауки, где мне сообщили о его стремительном бегстве в деревню, куда он выехал меньше чем через час после получения моей записки. И я был настолько тщеславен, что напечатал всю историю в газете, хотя мне и пришлось продать меньше чем за полцены моему квартирному хозяину обшитую золотым галуном шляпу, чтобы заплатить газете и покрыть расходы на свое содержание.
Глава VII
Когда улеглось мое раздражение, а мое тщеславие было утолено, я увидел, что обречен всем ужасам крайней нужды и люди избегают меня как существо иной породы или, вернее, как одинокое создание, отнюдь не предусмотренное планами провидения и лишенное его защиты. Мое отчаяние довело меня чуть ли не до полного отупения, когда в один прекрасный день мне сказали, что какой-то джентльмен хочет повидаться со мной в одном трактире, куда я немедленно отправился, и был представлен некоему мистеру Ланчелоту Крэбу, городскому лекарю, распивавшему вместе с двумя другими так называемый поп-ин — напиток, приготовляемый из полутора кварт бренди и кварты слабого пива. Прежде чем поведать о причине этого приглашения, мне кажется, я угожу читателю, ежели опишу джентльмена, пославшего за мной, и сообщу о некоторых чертах его нрава и поведения, которые могли бы осветить последующие события и объяснить его отношение ко мне.
Этому члену факультета было пятьдесят лет, росту он был пять футов, а в талии — десять; лицо его было широко, как полная луна, а цветом походило на ягоду тутового дерева; нос его, имевший сходство с пороховницей, распух до чудовищных размеров и сплошь был усеян прыщами; его серые глазки отражали лучи света столь косо, что когда он смотрел вам прямо в лицо, казалось, будто он любуется пряжкой на своем башмаке. Давно уже он питал неугасимую ненависть к Пошну, который, хотя был моложе его, но преуспел больше и однажды умудрился вылечить больного, чем опроверг диагноз и посрамил упомянутого Крэба. Эта вражда, почти улаженная в свое время благодаря вмешательству и стараниям друзей, вспыхнула снова, уже непримиримая по вине жен обоих противников, которые, встретившись случайно на крестинах, затеяли спор о старшинстве, перешли от ругательств к драке, и только с большим трудом кумушки помешали им превратить радостное событие в скорбное зрелище.
Распря между обоими соперниками достигла крайнего ожесточения, когда я получил приглашение Крэба, принявшего меня так учтиво, как можно только было ждать от человека его нрава; предложив мне сесть, он осведомился во всех подробностях, почему я покинул дом Пошна; когда я рассказал ему об этом, он заметил со злорадной усмешкой:
— Вот подлый пес! Я всегда считал его, чорт побери, бездушным, пресмыкающимся негодяем, который пролез в нашу профессию благодаря лицемерию и умению всем и каждому лизать…
— Правильно! — подхватил другой. — Слепой, и тот увидит, что разбойник бесчестен — слишком уж он старательно посещает церковь.
Это мнение было скреплено третьим, который объявил своим собеседникам, что Пошна никогда не видели пьяным за исключением одного раза, на церковном собрании, где он отличился, произнеся молитву ex tempore[4], затянувшуюся на целый час.
После этого вступления Крэб обратился ко мне с такими словами:
— Ну что ж, дружище, до меня дошла хорошая молва о вас, и я вам помогу. Можете перенести ваши пожитки ко мне в дом когда угодно. Я уже распорядился, чтобы вас приняли. Чего этот остолоп таращит глаза? Если вам не по вкусу мое любезное предложение, отказывайтесь от него, и чорт с вами!
Отвесив почтительный поклон, я ответил, что не помышляю отвергнуть дружеское приглашение, которое приму немедленно, как только он сообщит, на каком положении я буду у него проживать.
— На каком положении! Разрази меня господь! — вскричал он, — Вы что, думаете, для вас будут держать лакея и пару лошадей?
— Нет, сэр, — ответил я. — Мои надежды не столь радужны. Чтобы не быть вам обузой, я охотно служил бы в вашем деле и избавил бы вас от расходов на помощника или хотя бы рассыльного; я кое-что смекаю в фармации, так как, пока жил у мистера Пошна, занимался на досуге этим искусством, к тому же я не совсем невежда во врачевании, которое изучал усердно и с большой охотой.
— Ого! Вот как! — воскликнул Крэб. — Джентльмены, перед вами настоящий мастер своего дела. Изучал врачевание?! По книгам? В один прекрасный день вы заведете со мной спор о моем врачебном деле! Вы, конечно, можете объяснить мускульные сокращения и открыть тайны мозга и нервов. Ха! Вы слишком учены для меня, чорт подери! Но довольно болтать. Пустить-то кровь вы умеете? Клистир поставить, наложить пластырь, приготовить лекарство?
После моего утвердительного ответа он, покачав головой, сказал мне, что вряд ли от меня будет много толку, несмотря на все мои утверждения, однако он готов принять меня милосердия ради.
Итак, я в тот же вечер перебрался к нему в дом и занял предназначенную мне комнатушку на чердаке, с которой мне поневоле пришлось примириться, несмотря на удар, нанесенный моей гордости такой переменой обстоятельств. Скоро я обнаружил подлинные причины, побудившие Крзба принять меня: он не только утолил жажду мести, разоблачив себялюбие своего противника и проявив великодушие, с начала до конца притворное, но и заполучил юношу, кое-что понимавшего в его профессии, и, таким образом, заместил старшего ученика, недавно умершего не без того, чтобы вызвать основательные подозрения в виновности жестокого хозяина. Моя осведомленность об этом обстоятельстве, равно как и обращение его, изо дня в день, с женой и младшим учеником отнюдь не споспешествовали мне предаваться радости по поводу моего нового положения; однако, не ведая, как бы я мог устроиться лучше, я решил усердно изучить нрав Крэба и управлять им как можно искусней. Немного погодя я обнаружил странную особенность его натуры, которая объясняла его обращение с людьми, от него зависящими. Я заметил, что, испытывая радость, он, как скряга, не хотел ею делиться, и, ежели его жена или слуги были склонны разделить ее, он принимал это за оскорбление и приходил в крайнее бешенство, последствия коего им редко удавалось избегать. Когда же он приходил в негодование, то попытки его успокоить решительно лишали его рассудка и человечности.
Посему я положил действовать совсем по-иному, и однажды, когда он обозвал меня невежественным отродьем и ленивым оборванцем, я храбро ответил, что я совсем не лентяй и не невежда, а знаю свое дело и исполняю его не хуже, чем он сам мог бы это сделать ради спасения своей души; и несправедливо называть меня оборванцем, так как костюм у меня крепкий и происхожу я из семьи более благородной, чем любая, с которой он может похвастаться родством. При этих моих словах он проявил величайшее изумление и, потрясая палкой над моей головой, взирал на меня, скорчив поистине дьявольскую мину. Хотя я порядком испугался его угрожающих взглядов и телодвижений, у меня хватило ума сообразить, что зашел я слишком далеко, отступать нельзя и настала критическая минута, когда решается мое будущее, связанное со службой у него. Я схватил пестик и поклялся, что если он вздумает ударить меня без всякого повода, я посмотрю, крепче ли его череп, чем мое оружие. Некоторое время он молчал, затем разразился такими восклицаниями: — Нечего сказать, хорошее обращение слуги с хозяином! Очень хорошее! Будь ты проклят! Ты мне за это заплатишь, собака! Я тебя проучу! Я тебе покажу, как поднимать на меня руку!
С этими словами он удалился, а меня обуял страх, который, впрочем, совершенно рассеялся, когда мы встретились снова, ибо он был необычно благодушен и угостил меня после обеда стаканчиком пунша.
Благодаря тому, что я начал вести себя таким манером, я скоро одержал над ним верх и стал столь необходим ему, исполняя его обязанности, в то время как он не расставался со своей бутылкой, что фортуна начала обращаться ко мне лицом; я утешал себя за пренебрежение моих прежних знакомых теми знаниями, какие я изо дня в день впитывал, рачительно исполняя порученную мне работу, в чем и преуспел превыше собственных надежд. Я был в прекрасных отношениях с женой моего хозяина, уважение которой я обрел и старался сохранить, изображая миссис Пошн в самом комическом виде, который только мог изобрести мой сатирический дар, а также оказывая ей христианские услуги, когда она слишком налегала на бутылку, к коей она частенько обращалась в утешение от обид, наносимых ей жестоким супругом.
Так я жил, не получая никаких вестей о моем дяде, на протяжении двух лет и почти ни с кем не водился, не питая склонности, да и не имея возможности поддерживать знакомства, так как Навал-хозяин{12} не платил мне жалованья, а скудного побочного дохода едва хватало мне на самое необходимое. Я уже не был задорным пустоголовым щеголем, опьяненным всеобщими похвалами и преисполненным радужных надежд; мои несчастья научили меня, сколь мало должен ценить человек успехи в обществе в пору своего благоденствия и сколь заботливо и усердно должен он добиваться того, чтобы от них не зависеть. Теперь мой внешний вид нисколько не занимал моего внимания, целиком поглощенного накапливанием знаний, пригодных в будущем для защиты меня от капризов фортуны, и я стал таким неряхой и так мало заботился о пристойном виде, что все считали меня человеком пришибленным; вернувшийся в город Гауки ничуть не рисковал навлечь на себя мой гнев, к тому времени значительно остывший и сдерживаемый так старательно моей рассудительностью, что я даже и не помышлял расплатиться с ним за причиненное мне зло.
Когда, по моему разумению, я стал мастером своего дела, я начал искать благоприятный случай, чтобы выйти на широкую дорогу, уповая найти какое-нибудь выгодное место, которое вознаградило бы меня за тяжелые испытания; но так как надеяться на это нельзя было, не располагая небольшой суммой денег для экипировки перед отправлением в путь, я ломал себе голову, как раздобыть их, хорошо зная, что Крэб, думая только о своей выгоде, никогда не предоставит мне возможность покинуть его, раз его интересы так тесно связаны с тем, чтобы я остался у него. Но маленькое происшествие, случившееся примерно в это время, заставило его принять решение в мою пользу. Это было не что иное, как беременность его служанки, которая сообщила мне об этом, утверждая в то же время, что виновником сего события являюсь я.
Хотя у меня не было оснований оспаривать эту истину, тем не менее я был осведомлен о близких отношениях между ее хозяином и ею, и, воспользовавшись этим обстоятельством, я разъяснил ей, сколь глупо складывать ношу у моей двери, когда она может распорядиться с большей для себя выгодой, указав на мистера Крэба. Она вняла моему совету и на следующий день сообщила ему о достигнутом якобы успехе их совместных усилий. Он нисколько не обрадовался этому доказательству своей мощи, которое, как он предвидел, могло доставить ему много неприятностей; не то чтобы он страшился домашней передряги и упреков жены, во всем ему покорной, нет, но он знал, что это доставит его сопернику Пошну повод чернить его и подрывать его репутацию, потому что во мнении обитателей той части острова, где проживал он сам, ни один скандал нельзя было равнять со скандалом, вызванным развратным поведением.
Поэтому он принял решение, вполне его достойное, убедить служанку, что она не беременна, но только страдает хворью, нередкой у молодых женщин, которую он легко может излечить; с этой якобы целью он прописал ей такие лекарства, какие, по его мнению, неизбежно должны были вызвать выкидыш, но тут он потерпел неудачу: служанка, предупрежденная мною о его замысле и в то же время прекрасно понимавшая свое положение, наотрез отказалась следовать его предписаниям и пригрозила разгласить о своем состоянии, ежели он немедленно не обеспечит ее перед важным событием, ожидаемым ею в ближайшие месяцы. Я догадался о результате его размышлений, ибо он вскоре обратился ко мне с такими словами:
— Удивляюсь, как это такой молодой человек, как вы, не проявляет желания испытать фортуну в широком мире! Я был моложе вас, а уже жарился на берегу Гвинеи. Чорт подери! Что мешает вам воспользоваться войной, которую вот-вот мы объявим Испании? Вы легко могли бы поступить на военный корабль помощником морского врача, где у вас, конечно, была бы большая практика и немало шансов получить призовые деньги{13}.
Я ухватился за это предложение, о котором давно мечтал, и сказал, что с радостью последовал бы его совету, будь это в моей власти, но у меня нет никакой возможности воспользоваться благоприятным случаем, так как у меня нет ни единого друга, который одолжил бы мне немного денег, чтобы я купил все необходимое и оплатил путешествие в Лондон. Крэб сказал мне, что «необходимого» понадобится очень мало, а что до расходов на путешествие, то он готов ссудить мне денег не только для этой цели, но и для безбедного проживания в Лондоне, пока я не добуду приказ о назначении на борт какого-нибудь корабля. Я принес ему тысячу благодарностей за его любезную готовность (хотя я хорошо понимал его намерение возложить после моего отъезда на меня вину за рождение незаконного ребенка) и спустя две-три недели отправился в Лондон, располагая следующим имуществом: одним костюмом, полудюжиной гофрированных сорочек, таким же количеством простых, двумя парами шерстяных и двумя парами нитяных чулков, ящичком с инструментами, томиком Горация, лечебником Уайзмана{14} и десятью гинеями, за которые Крэб получил от меня долговую расписку из пяти процентов годовых, а также дал мне письмо к члену парламента от нашего города, которое, по его словам, должно было помочь мне уладить все мои дела.
Глава VIII
В этой стране нет такого способа передвижения, как пассажирский фургон, а мои средства не позволяли мне нанять верховую лошадь, и потому я решил присоединиться к возчикам, перевозящим товары вьюками на лошадях из города в город. Этот план я привел в исполнение в первый день ноября 1739 года, усевшись в седло между двумя корзинами, в одной из которых находился мешок с моими пожитками, но когда мы прибыли в Ньюкесл на Тайне, я был так утомлен длительным путешествием и так окоченел от холода, что положил закончить путь пешком, только бы не продолжать его столь тягостным образом.
Конюх на постоялом дворе, где мы остановились, узнав, что я направляюсь в Лондон, посоветовал мне плыть на угольщике, что будет и быстро, и дешево, и, во всяком случае, гораздо легче, чем итти пешком в гору по глухим дорогам в зимнее время, — переход, на который, по его мнению, у меня не хватит сил. Я уже склонялся последовать его совету, но зашел как-то побриться в цырюльню, где молодой человек, намыливая мне лицо, обратился вдруг ко мне с такими словами:
— Мне кажется, вы шотландец, сэр… Я не отрицал этого.
— Из какой части Шотландии? — продолжал он.
Едва успел я ответить, как он пришел в крайнее возбуждение и, не ограничиваясь одним подбородком и верхней губкой, намылил мне в великом волнении всю физиономию. Я был столь возмущен этим обилием мыла, что, вскочив, спросил его, какого чорта он со мной так обращается; он попросил прощения, объяснив, что радость при встрече с земляком привела его в замешательство, и с жаром спросил, как меня зовут. Когда же я объявил ему, что моя фамилия Рэндом, он воскликнул в восторге:
— Как? Рори Рзндом?
— Он самый, — ответил я, взирая на него с изумлением. -
— Да неужто вы забыли вашего старого школьного товарища Хью Стрэпа?
Сразу узнав его, я бросился ему в объятия и под наплывом чувств вернул ему половину мыльной пены, которую он с такой щедростью налепил на мое лицо; у нас был очень комический вид, и мы весьма развеселили его хозяина и подмастерьев, бывших свидетелями этой сцены. Когда мы покончили с поцелуями, я снова уселся бриться, но от этой неожиданной встречи у бедняги в такой мере расходились нервы, что он едва мог держать в руке бритву, хотя и ухитрился справиться со своим делом в три приема, порезав меня, однако, в трех местах. Видя такой непорядок, хозяин приказал другому подмастерью заменить его и по окончании сей операции разрешил Стрэпу провести остаток дня со мной.
Мы тотчас отправились на постоялый двор, где, потребовав пива, я выразил желание узнать о его приключениях, которые заключались в том, что после смерти своего прежнего хозяина, умершего до истечения срока его обучения, он примерно год назад приехал в Ньюкесл в надежде на поденную работу вместе с тремя знакомыми парнями, работавшими на угольщике; ему посчастливилось попасть к доброму хозяину, у которого он намерен остаться до весны, а весной отправиться в Лондон, где, он уверен, ему повезет. Когда я сообщил ему о моем положении и о планах, он не одобрил их ввиду опасности морского путешествия и коварности ветра в зимнюю пору да еще вдоль этого побережья, предполагая, что это может задержать меня на долгое время к великому ущербу для моего кармана. Но ежели я решусь двигаться дальше сушей, он готов сопутствовать мне и нести всю дорогу мои пожитки, случись же нам устать до конца путешествия, нетрудно было бы найти либо порожние повозки, либо лошадей, возвращающихся в Лондон, которыми мы могли бы воспользоваться за ничтожную плату. Я был чрезвычайно обрадован этим предложением, дружески обнял его и объявил, что мой кошелек в его распоряжении до последнего фартинга, но он дал мне понять, что накопил достаточно денег для своих нужд, а в Лондоне есть у него приятель, который не преминет ему помочь в столице пристроиться к делу и, может случиться, окажется полезным даже для меня.
Порешив на этом и уладив в тот же вечер наши дела, мы на рассвете пустились в путь, вооруженные крепкими дубинками (мой спутник был нагружен мешком с нашим добром), а деньги мы зашили в пояс штанов, оставив лишь немного серебра для дорожных расходов.
Весь день мы шли ровным шагом, но, не зная дороги, были застигнуты сумерками на большом расстоянии от постоялого двора, и нам пришлось сделать привал в маленьком дрянном трактире, который находился на отлете, в полумиле от большой дороги. Здесь мы нашли коробейника из наших краев и перед уютным камельком подкрепились копченой грудинкой, яйцами и стаканом доброго эля, дружелюбно беседуя с хозяином и его дочерью, цветущей, проворной девицей, весело с нами шутившей, чью благосклонность, как мне казалось, я начал завоевывать.
Часов в восемь нас всех троих, по нашему желанию, проводили в комнату с двумя кроватями; на одной из них расположились мы со Стрэпом, а другую занял коробейник, который предварительно долго импровизировал молитвы, обыскивал все углы комнаты и, наконец, укрепил дверь изнутри крепким железным болтом, всегда находившимся при нем для этой цели.
До полуночи я крепко спал, как вдруг почувствовал, что кровать подо мной непрерывно трясется; потревоженный этим необычным явлением, я толкнул моего соседа, который, к большому моему удивлению, был весь в поту и дрожал с головы до ног. Стрэп сказал мне тихо и заикаясь, что мы погибли, потому что в соседней комнате находится отчаянный разбойник с большой дороги, вооруженный пистолетами; попросив меня как можно меньше шуметь, он показал мне щелку в перегородке, и я увидел коренастого дюжего парня со зверской физиономией, сидевшего с нашей молодой хозяйкой за столом перед бутылкой эля и парой пистолетов. Я навострил уши и услышал, как он говорит страшным голосом:
— Будь проклят этот сукин сын кучер Смэк! Нечего сказать, хорошую штуку он со мной выкинул! Но провалиться мне сквозь землю, если я не заставлю его раскаяться! Я проучу этого негодяя! Он осведомляет других, когда работает со мной.
Наша хозяйка пыталась умиротворить этого кровожадного грабителя, высказывая предположение, что он ошибается в Смэке, который, возможно, не имел никаких сношений с джентльменом, ограбившим карету, а если сегодня нашего разбойника постигла неудача, то скоро ему представится случай вознаградить себя за напрасный труд.
— Вот что я тебе скажу, милая Бет, — отозвался тот: — никогда у меня не было такой славной добычи, какую я прозевал сегодня, да никогда и не будет, пока зовут меня Райфл… Проклятие! Там было четыреста фунтов наличными для вербовки людей на королевскую службу, а к тому же у пассажиров — драгоценности, часы, шпаги и деньги… Была бы мне удача, я бы скрылся со всем этим добром, купил бы патент в армии, а тебя бы, девчонка, сделал офицерской женой!
— Ну что ж, такова воля провидения! — воскликнула Бетти. — Так-таки ничего тебе не досталось, что бы стоило взять после других джентльменов?
— Маловато… — сказал ее возлюбленный. — Наскреб кое-что, вот эта пара пистолетов с серебром, отобрал их заряженными у капитана, который вез деньги, да еще золотые часы, припрятанные у него в штанах. Нашел еще десять португальских монет в башмаках квакера. Ну и ругал он меня со всей своей злобой и благочестием! А лучше всего, моя девочка, вот эта штука — золотая нюхательная табакерка с картинкой на крышке изнутри, я отцепил ее от шлейфа хорошенькой леди…
Тут словно сам чорт дернул коробейника захрапеть так громко, что разбойник, схватив свои пистолеты, вскочил и ааорал:
— Тысяча чертей! Меня предали. Кто это там в соседней комнате?!
Мисс Бетти сказала, что ему нечего беспокоиться: это только три бедных, усталых путника, которые, сбившись с дороги, заночевали здесь в доме и давно уже спят.
— Путники, говоришь ты, сука? Это шпионы! И будь я проклят, если сейчас же не отправлю их в ад!
Он бросился к нашей двери, но тут вмешалась его возлюбленная, убеждая его, что там всего-навсего два бедных молодых шотландца, слишком грубых и тупых, чтобы он мог их в чем-нибудь заподозрить, а третий — коробейник-пресвитерианин{15} той же нации, частенько останавливавшийся здесь раньше. Эти слова успокоили разбойника, выразившего радость, что там находится коробейник, так как ему нужно белье. Затем он вернулся к выпивке в благодушном расположении духа, уснащая свою беседу с Бетти нескромными ласками, убеждавшими в том, что его любовь не остается без ответа. Пока разговор касался нас, Стрэп залез под кровать, где и лежал в сильнейшем страхе; великого труда стоило мне убедить его, что опасность для нас миновала и надо разбудить коробейника, чтобы сообщить ему о случившемся. Сей бродячий торговец, едва только почувствовал, что кто-то трясет его за плечо, встрепенулся и заревел во все горло:
— Воры! Воры! Господи, помилуй нас!
Устрашенный этим воплем, Райфл вскочил, взвел курок одного из своих пистолетов и повернулся к двери с целью убить первого, кто вздумает войти, так как он всерьез вообразил, будто попал в засаду; но тут его дульцинея, неудержимо расхохотавшись, убедила своего героя, что бедняге коробейнику приснились воры и он орет во сне. Тем временем Стрэп вывел из заблуждения нашего случайного знакомца и объяснил, почему он его потревожил; тогда, потихоньку встав, тот заглянул в щелку и пришел в такой ужас от зрелища, что, упав голыми коленями на пол, обратился с мольбой к небесам, пространно умоляя их вырвать его из рук этого головореза, и посулил впредь никогда не надувать покупателя даже на ничтожную сумму, равную стоимости одной булавки, только бы ему удалось сейчас избавиться от опасности.
Не ведаю, обрел ли он какое-нибудь успокоение, облегчив свою совесть, но он снова забрался в постель и лежал очень тихо, пока грабитель со своей любовницей не заснули и дружно не захрапели; тогда, тихонько поднявшись, он отвязал веревку от своего тюка, прикрепил ее к поклаже одним концом, открыл окно, стараясь не шуметь, и очень ловко спустил свое добро во двор. Засим он бесшумно подошел к нашей кровати и, попрощавшись с нами, сказал нам, что, раз мы ничем не рискуем, мы можем спокойно спать, а утром объявить хозяину о полном нашем неведении касательно его бегства; наконец, пожав нам руку и пожелав всех благ, он ловко вылез из окна, не подвергаясь никакой опасности, так как земля находилась на расстоянии не больше ярда от его ног, когда он повис за окном.
Хотя я отказался от мысли бежать вместе с ним, меня все же осаждали опасения, когда я размышлял о том, каково будет разочарование разбойника, твердо решившегося завладеть товарами коробейника. Да и мой спутник был отнюдь не спокоен: напротив, его так одолел страх перед Райфлом, что он горячо молил меня последовать примеру нашего земляка и таким образом ускользнуть от страшной для нас злобы отчаянного негодяя, который безусловно отомстит нам как сообщникам бежавшего коробейника. Но я доказал ему, насколько опасно давать Райфлу повод думать, будто нам известна его профессия, и объяснил, что, если нам снова придется когда-нибудь встретиться с ним в пути, Райфл будет считать нас опасными знакомыми и предпочтет в собственных своих интересах убрать нас с дороги. Я подкрепил это уверенностью в доброте Бетти, с чем Стрэп согласился, и мы провели остаток ночи, обдумывая план действий, чтобы поутру отвести от себя всякие подозрения.
Как только рассвело, Бетти вошла в нашу комнату, увидела открытое окно и закричала:
— Вот-те на! Видно, у вас, шотландцев, горячая кровь, раз вы всю ночь спите в такой холод с открытым окном.
Я притворился, будто только что проснулся, и, отдернув полог кровати, крикнул:
— Что случилось?
Она указала мне на окно, а я представился удивленным и сказал:
— Господи помилуй! Когда мы легли спать, окно было закрыто.
— Пусть меня повесят, если коробейник Сауни Уэдл не сделал этого спросонья! Я слышала, как он орал во сне. А ведь я поставила ему горшок под кровать.
С этими словами она подошла к его кровати и, найдя ее пустой, закричала:
Поделиться книгой: