Владыка подземных недр

— То лишь Владыке гор ведомо. Да, тем же летом Владыка и забрал его, и снесли мы тело в могильник. Никто о старике том до вас не спрашивал.

Больше ничего они от Горемыки не добились и попросили только, чтобы показал им дорогу к могильнику.

Тот находился за стенами твердыни — в конце засыпанной снегом тропы, что вела к поляне над обрывом. Крохотные снежинки кружились в ночном воздухе и медленно падали вниз, холодили лицо Збышека. Тут и там высились курганы из камней, а у самого края дремала круглая постройка — не то усыпальница, не то часовня. Стены покрывали барельефы из человеческих фигур: с копытами и рожками, с флейтами и посохами, на колесницах и крылатых конях. Над входом еще виднелась полустертая надпись на кесарийском.

— Ты разумеешь, что тут начертано? — спросил Збышек и пошевелил губами, точно пробовал буквы на вкус. — И ваши, вроде, буквы, а… голову сломаешь.

— «Здесь нашел приют Лугвен, сын Герденя, последний из… из великих, и дети его, и дети детей его, и дети их детей. Почти их память, странник, и да пребудет с тобой дикое воинство», — прочитал Ольгерд и, казалось, с каждым словом в его голосе прибавляется отвращения и презрения к мертвым потомкам недруга.

У Збышека заныло сердце от неприятного предчувствия. Он осенил себя святым колесом и осторожно направился внутрь.

Бледный свет звезд лился из окошек под крышей. Смутно выделялись статуи внутри: старик на каменном троне, будто уснувший после плотного обеда, рыцари вокруг. Затянутые паутиной, усыпанные снегом — они словно ждали своего часа, чтобы в тяжелую минуту вновь подняться на последний бой.

— Что за «дикое» это воинство? — спросил Збышек.

— Он был самый молодой из них.

— А?

Ольгерд молчал, и Збышек догадался, что рыцарь не отвечал на его вопрос, а говорил о чем‑то своём. И, как всегда в такие мгновения, почудилось, что где‑то давно‑давно захлопали стяги на ветру, забряцали доспехи, заржали кони.

— Гердень. Он был самый молодой… — начал рыцарь, но снова не договорил. Збышек так и не дождался продолжения и, разорвав тяжи паутины, осторожно приблизился к трону. В нижней части постамента виднелись ступеньки, уводящие куда‑то вглубь, в скалу — видно, там и погребали тела в каменных нишах.

— Что это в его руке? — Збышек потянулся к статуе старика, и прежде, чем Ольгерд успел остановить его, вытащил плоский предмет.

— Збышек! — глухо начал Ольгерд. — Я не посмотрю, что ты спас меня от вековой муки, если ты при свете дня посмеешь обокрасть могилу. Хоть бы и лежали там мои враги. Да хоть бы сто язычников и все их истуканы там лежали!

Збышек растерянно оглянулся и потер предмет. Тот блеснул отраженным светом.

— Что ты, белены объелся? Я положу обратно. Я только не понимаю, зачем Лугвену твоему эта штука. Он же не девица. Меч бы держал…

— Збышек!

— Или скипетр. Корону какую‑никакую, на худой конец…

— ЗБЫШЕК!!!

Збышек наконец посмотрел, куда показывал Ольгерд, и с ужасом отступил. Лугвен рассыпался. Обрушилась рука, потекли серым песком ноги, туловище. Скатилась и разбилась в прах голова. Осели рыцари, провалился трон, перекрывая лестницу вниз — не прошло и пары мгновений, как усыпальница опустела. Лишь в воздухе еще кружилась пыль, да в руке Збышека блестело лунным светом старое‑старое зерцало.

***

Оно напоминало выпуклый блин‑налисник оттенка предзакатного солнца. Обратную сторону украшал барельеф в виде лунного месяца, укрытый облаками зеленой патины. Перед отполировали так, чтобы видеть свое до странности вытянутое отражение.

Збышек несколько раз протер зерцало тряпкой и посмотрелся, будто в стоячую воду. На него повеяло какой‑то далекой и несбывшейся весной, камышами, чистым небом над головой. Он моргнул, и морок исчез, и остался в зерцале только замученный близнец. За время пути через Необоримые горы одежда его истрепалась, лицо осунулось. Кожа высохла и посерела, как дорожная пыль, как земля, не знавшая дождя. Рыжеватая борода лохматой лопатой упиралась в похудевшую грудь.

— Хочешь, себе возьми? — предложил он рыцарю. — Не должно из‑за женской игрушки обиды таить.

— От мертвого дара не отказываются.

— Послушай, пан рыцарь, я ни красть его ни собирался, ни… дар мне этот ни к чему.

— Тогда твоя душа чиста и говорить не о чем.

На это у Збышека ответа не нашлось, и до поры они к тому случаю больше не возвращались.

Меж тем дни шли, а зима не кончалась. Она тянулась нескончаемыми снегопадами, обманывала ясными, солнечными днями, пугала воющими метелями, громом и грохотом зимних гроз. Всякий день, какая бы погода ни стояла над седыми кряжами, Збышек шёл с горняками в штольню и закидывал лопатой руду.

Всего в твердыне жило десятка три человек. Все они трудились или в штреках, или у плавилен, или на лугах в долине: кто на открытых выработках, кто на выпасе. Равенства промеж горняками не было. Главными считались проходчики, те, кто лучше умел грызть скалу. Они знали, как пробурить камень в нужных местах да как заложить в отверстия мешочки с громовой смесью, чтобы грохнуло посильнее да штрек пробило подальше. Добывали они больше руды и жили богаче, в отдельных комнатах твердыни. Жены их были красивее, а обушки — крепче.

Возчики и откатчики трудились не меньше, но почтения к ним не никто не выражал. Считались они промеж опытных горняков за чернь, за смердов, и Збышеку всегда то казалось несправедливым.

А вот против главного на шахте он ничего не имел. Был то самый опытный проходчик, кто знал, куда пробивать ход, чтобы ухватить за хвост самый жирный пласт. За то не любили его горы и ломали камнепадами да обвалами тело. Люди прозвали беднягу Горемыкой, но был он богат, пользовался почетом и, говорили, носил при себе заговорённое кайло, которым мог расколоть любой камень.

Летом, когда снега сходили с перевалов, Горемыка грузил поковки на своих коз и с несколькими мужами вёз на восток, в орденское Закряжье. На «мочажину», как горняки презрительно называли болота Старой Волотвы, горбун никогда не ходил — считалось, они приносили неудачу. Здешние жители вообще были суеверны до предела: никогда не давали свой обушок, после еды кидали соль через плечо, как бы мало той ни осталось в бочонке; когда играли в кости, старались не выиграть, а проиграть — считая, что эту промашку восполнит Владыка руд. Начиная работу, они ставили в тупичке бочку пива, клали трубку да плошку с сухарями. Говорили, подземный Владыка любит это угощение и, если и не подскажет хороший пласт, то хоть от завала убережёт.

Збышек наблюдал за всем этим да грузил руду лопатой, не жалуясь и не прося лишнего отдыха. Его кормили, его поили, у него была крыша над головой. О чем ещё мечтать? И все же порой он ловил себя на том, что смотрит в ночное небо, смотрит долго, до щемоты в груди, будто светит там ему одному, Збышеку, ведомая звезда.

В один из дней, когда над хребтами выл злой восточный ветер, Збышек задержался в штреке, чтобы очистить забой от породы и освободить место для закладки громовой смеси.

Отер он в который раз потное лицо, перехватил лопату поудобнее и тут приметил, как к торбе его, что лежала у стены, пробирается между обломками крохотный человечек.

Збышек не подал виду, что заметил гостя, и подхватив каменное крошево, закинул в корытце.

Скосил взгляд. Человечком оказалась хорошенькая девчушка: с палец ростом, в горняцком кожаном шлеме и мужской одежде цвета яри‑медянки. Она подобралась к торбе, залезла в неё через щель и вскоре появилась вновь с кусочком козьего сыра.

— Хоть бы разрешения спросила, — заметил Збышек.

Девчушка замерла и несколько мгновений стояла истуканом, только стреляла глазами по сторонам. Глаза у неё были красные, точно кровь, точно раскалённые угли. Збышек никогда не видал таких и сделалось ему немного по себе. Все же он совладал с собой и оперся на лопату как можно беззаботнее.

— Сколько ни стой на месте, а все равно я тебя вижу.

— Нет не видишь, — ответила девчушка красивым голоском.

— Да еще как. Глаза у тебя вон какие бешеные.

— Ничего они не бешеные! — она уперла руки в бока и возмущением посмотрела на Збышека. — Скажи‑ка, почему это ты меня видишь?

— Верно, потому что ты грабишь меня посреди белого дня.

Она приблизилась и придирчиво посмотрела на него.

— Да тебя Древние отметили!

Она приблизилась еще и крохотной ручкой своей коснулась его ноги, будто чего‑то очень редкого и драгоценного. Збышеку вспомнились слова Схоластики об одержимости, и сделалось страшно‑страшно, до колючего холода в кишках.

— Не думала, что еще есть такие в вашем роду, — задумчиво сказала девчушка.

— Ну, какие бы ни были. Ты в следующий раз спроси, я не жадный. Не должно друг у друга воровать.

— Экий ты умник. Что ж вы у нас воруете?

Збышек наклонил голову набок и задумался. Сложил одно к другому, примерил; вспомнил рассказы горняков.

— Выходит, вас называют Владыками недр.

— Может, и называют, — не без гордости отвечала девчушка.

Збышеку Владыка всегда представлялся каменным гигантом с гору ростом, но сейчас, наверное, было не лучшее время, чтобы о том говорить.

— Тогда прошу у народа твоего прощения. — Збышек поклонился. — Мне ваши богатства ни к чему, я только для себя и друга своего постой отрабатываю. Если могу отплатить чем за потревоженный дом ваш…

Девчушка заметно растерялась поначалу и только хлопала своими красными глазищами. Потом переложила она кусочек сыра из руки в руку, потом почесала под шлемом, наконец сказала:

— Шкварки.

— А?

— И пива. Смерть как люблю ваши шкварки и пиво. Только не то разбавленное, что ваш народ нам в бочке ставит, а что вы сами пьёте. Густое, как углём напитанное; чёрное, как тьмой вскормленное.

И глаза ее загорелись пуще прежнего, стали краснее крови, алее заката. Теперь уже растерялся Збышек и вообразил толпу таких человечков, уплетающих шкварки и надувающихся пивом до беспамятства. Все же обещал он принести и того, и другого.

— Как тебя позвать только?

— Скажи: «Гница‑Гница, приходи ко мне, сестрица». Я тебя везде, — она улыбнулась, щелкнула пальцами и, обернувшись мышкой, юркнула во тьму, — везде найду!

Збышека пробрала дрожь. Он осенил себя святым колесом и продолжить чистить пробой, пока не ударил колокол.

Как оказалось, у горняков и в самом деле было особое пиво — его оставляли для лучших проходчиков да для Горемыки. Горбун как‑то с неудовольствием выслушал просьбу Збышека, но отлить себе «тёмного золота» немного разрешил:

— Работаешь ты славно, может, будет из тебя толк. Может, и не будет.

Збышек поблагодарил главу горняков, наполнил кружку да набрал в промасленную тряпицу самых поджаристых шкварок. На следующий день, оставшись без лишних глаз, открыл Збышек торбу и позвал, как научила его Гница.

Она появилась тут же — мышкой выскочила из теней у стены, точно всю ночь там сторожила. Пискнула, прыгнула, лапкой щелкнула и снова обернулась девчушкой.

— Ловко ты это делаешь, — подивился Збышек.

— Если бы вы своими обушками всю жизнь не махали, и не такое был умели.

Усмехнулся он, наполнил ей напёрсток пивом, развернул тряпицу с салом.

— Ну, рассказывай, — сказала Гница, засучивая рукава и берясь за шкварку, что была раза в два больше головы девчушки.

— Что рассказывать?

— Как тебя Древние коснулись.

Збышек отпил пива, пополоскал терпкою жидкостью рот и задумался.

— Сам не помню. Вроде, было что‑то. Вроде, и не было. Лучше ты расскажи, как вы нашему роду грабить вас разрешили.

— Ну, вы — нас. Мы — вас. Все по‑честному.

Гница слово за слово объяснила, что в далекие лета заключил ее народ договор с людьми. Те получили от Владыки недр три дара да разрешение на сто зим — добывать в горах этих руду.

— А ваши правители отдавали нам своих дочерей. С тех пор мы на вас и похожи. Или вы на нас.

Гница отпила из напёрстка, хихикнула и лукаво на Збышека посмотрела. Вдруг щеки ее вспыхнули. Она обошла его кругом, ещё раз хихикнула и, присев у напёрстка, стала плести косу.

— Как же грабить мы вас стали?

— Не знаю. Давно то было. Наверное, дочери кончились. Или правители ваши кончились. — Она снова на него посмотрела. — Не похож ты на свой род. По‑нашему — говоришь. Видеть нас — видишь. Око наше носишь.

— Око? — удивился Збышек, но догадался, что Гница говорила о зерцале Лугвена. Он вытащил его из котомки, оглядел и протянул.

— Раз ваше, то возьми.

Девчушка покачала головой.

— Око принадлежит тому, кого само выбрало. Все равно к тебе вернётся.

— Зачем же оно мне?

— Смотря что увидеть ты хочешь. — Гница хитро улыбнулась, завязала тряпицу с оставшимися шкварками и, кряхтя, поволокла к стене. — Только скажу, мастера наши не ради красоты на них печати ковали.

Збышек посмотрел на зерцало и снова приметил лунный месяц, выгравированный на обратной стороне. Хотел он спросить о нем у Гницы, но той уже и след простыл. Только на донышке напёрстка влажно блестело недопитое пиво.

Тем же вечером пошел Збышек в келью Ольгерда — постучался условным знаком, проухал совой и пролаял собакой.

— Да заходи же, черт тебя дери! — раздалось изнутри.

Збышек не заставил себя ждать и наскоро пересказал встречу с Гницей. Рыцарь слушал не перебивая да пытался пахать палкой, которую ему давеча принес Збышек. Палка отчасти напоминала меч, но у Ольгерда ничего толкового с ней не выходило — длинные, как узловатые ветки, пальцы не могли толком обхватить оружие, и оно падало на пол, летело в стену, в потолок — словом, куда угодно, кроме воображаемой рыцарем цели.

Наконец Ольгерд остановился, обратил свое безличье в сторону Збышека и спросил ни селу ни к городу:

— А что дева? Ладная?

— Тьфу ты. — Збышек вытащил из‑за пазухи зерцало Лугвена. — Я тебе, пан рыцарь, про что толкую?

— Выпил ты с ней изрядно.

— Она ростом как куколка для дитяти. Ты про зерцало‑то услышал?

— А лицом она красива? — гнул свое рыцарь.