Феномен ГУЛАГа. Интерпретации, сравнения, исторический контекст

Саполнова 2009 – Люди в белых халатах / Ред. С. Ф. Саполнова, Т. А. Векшина, Ф. Г. Каней. Сыктывкар: Коми республиканская типография, 2009.

Снайдер 2015 – Снайдер Т. Кровавые земли: Европа между Гитлером и Сталиным / Пер. с англ. Л. Зурнаджи. Київ: Дуліби, 2015.

Соломон 1998 – Соломон П. Советская юстиция при Сталине / Пер. с англ. Л. Максименкова. М.: РОССПЭН, 1998.

Фильцер 2011 – Фильцер Д. Советские рабочие и поздний сталинизм. Рабочий класс и восстановление сталинской системы после окончания Второй мировой войны / Пер. с англ. А. Л. Раскина. М.: РОССПЭН, 2011.

Хлевнюк 2004 – История сталинского ГУЛАГа: Собрание документов: В 7 т. / Ред. О. В. Хлевнюк. Т. 3. М.: РОССПЭН, 2004.

Чуковская 2001 – Чуковская Л. Прорыв немоты // Чуковская Л. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.: Арт-Флекс, 2001.

Ширер 2014 – Ширер Д. Р. Сталинский военный социализм: репрессии и общественный порядок в Советском Союзе, 1924–1953 гг. / Пер. с англ. А. Л. Раскина. М.: РОССПЭН, 2014.

Эпплбаум 2006 – Эпплбаум Э. ГУЛАГ. Паутина большого террора / Пер. с англ. Л. Мотылева. М.: Московская школа политических исследований, 2006.

Эткинд 2016 – Эткинд А. М. Кривое горе. Память о непогребенных. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

Alexopoulos 2005 – Alexopulos G. Amnesty 1945: Teh Revolving Door of Stalin’s Gulag // Slavic Review. 2005. Vol. 64. № 2. Р. 274–306.

Alexopulos 2009 – Alexopoulos G. Exiting the Gulag after War: Women, Invalids, and the Family // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2009. Bd. 57. № 4. S. 563–579.

Applebaum 2011 – Applebaum А. Gulag Voices: An Anthology. New Haven: Yale UP, 2011.

Barnes 2011 – Barnes S. Death and Redemption: Teh Gulag and the Shaping of Soviet Society. Princeton, NJ: Princeton UP, 2011.

Conquest 1978 – Conquest R. Kolyma: Teh Arctic Death Camps. New York: Viking, 1978.

Davis 2006 – Davis D. Inhuman Bondage: Teh Rise and Fall of Slavery in the New World. Oxford: Oxford UP, 2006.

Ellman 2002 – Ellman M. Soviet Repression Statistics: Some Comments // Europe-Asia Studies. 2002. Vol. 54. № 7.

Ertz 2006 – Ertz S. Zwangsarbeit im stalinistischen Lagersystem: Eine Untersuchung der Methoden, Strategien und Zieleihrer Ausnutzung am Beispiel Norilsk, 1935–1953. Berlin: Duncker & Humblot, 2006.

Frierson, Vilensky 2010 – Frierson C., Vilensky S. Children of the Gulag. New Haven: Yale UP, 2010.

Gheith, Jolluck 2011 – Gheith J., Jolluck K. Gulag Voices: Oral Histories of Soviet Incarceration and Exile. New York: Palgrave Macmillan, 2011.

Gheith 2007 – Gheith J. I Never Talked: Enforced Silence, Non-Narrative Memory, and the Gulag // Memoria, Memory, and Commemoration. Special issue of Mortality 12. 2007. № 2. Р. 159–175.

Gorlizki 1999 – Gorlizki Y. Rules, Incentives, and Soviet Campaign Justice after World War II // Europe-Asia Studies 51. 1999. № 7.

Getty, Rittersporn, Zemskov 1993 – Getty J., Rittersporn G., Zemskov V. Victims of the Soviet Penal System in the Pre-War Years: A First Approach on the Basis of Archival Evidence // American Historical Review. 1993. Vol. 98. № 4. P. 1017–1049.

Gregory 2003 – An Introduction to the Economics of Forced Labor // Ed. by P. R. Gregory, V. Lazarev. Economics of Forced Labor: Teh Soviet Gulag. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 2003. P. 1–21.

Gregory 2008 – Gregory P. R. Lenin’s Brain and Other Tales from the Secret Soviet Archives. Stanford. CA: Hoover Institution Press, 2008.

Gregory 2013 – Women of the Gulag: Portraits of Five Remarkable Lives / Ed. by P. R. Gregory. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 2013.

Hagenloh 2009 – Hagenloh Р. Stalin’s Police: Public Order and Mass Repression in the USSR, 1926–1941. Baltimore: Johns Hopkins UP, 2009.

Harrison 2013 – Harrison M. Secrecy, Fear, and Transaction Costs: Teh Business of Soviet Forced Labour in the Early Cold War. Europe-Asia Studies. 2013. Vol. 65. № 6. P. 1112–1135.

Healey 2016 – Healey D. Dramatological Trauma in the Gulag: Malingering and Self-Infil cted Injuries and the Prisoner-Patient // Geschichte(n) des Gulag-Realität und Fiktion / Ed. by F. Fischer von Weikersthal and Karoline Tah idigsmann. Heidelberg: Winter-Verlag, 2016. Vol. 21. P. 37–62.

Healey a – Healey D. «Send Me as Far Away as Possible!» Teh Gulag Doctor’s Notebook as Heroic Genre [не опубликовано].

Healey b – Healey D. Gulag Spas: Healing Technologies behind Barbed Wire, 1930–1953 [не опубликовано].

Heinzen 2005 – Heinzen J. Corruption in the Gulag: Dilemmas of Ofifcials and Prisoners // Comparative Economic Systems 47. 2005. June.

Holquist 2003 – Holquist P. State Violence as Technique: Teh Logic of Violence in Soviet Totalitarianism // Landscaping the Human Garden: Twentieth-Century Population Management in a Comparative Framework / Ed. by A. Weiner. Stanford, CA: Stanford UP, 2003. P. 166–184.

Ivanova 2000 – Ivanova G. Labor Camp Socialism: Teh Gulag in the Soviet Totalitarian System. Armonk, New York: M. E. Sharpe, 2000.

Khlevniuk 2001 – Khlevniuk O. Teh Economy of the Gulag // Behind the Facade of Stalin’s Command Economy: Evidence from the Soviet State and Party Archives / Ed. By Gregory P. R. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 2001.

Khlevniuk 2004 – Khlevniuk O. V. History of the Gulag: From Collectivization to the Great Terror. New Haven: Yale UP, 2004.

Kotkin 1995 – Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley: University of California Press, 1995.

Kramer 2014 – Kramer M. Stalin, the Split with Yugoslavia, and Soviet-East European Efof rts to Reassert Control, 1948–1953 // Stalin and Europe: Imitation and Domination, 1928–1953 / Ed. by Snyder and R. Brandon. New York: Oxford UP, 2014. Р. 813–832.

Lifton 1988 – Lifton R. The Nazi Doctors: Medical Killing and the Psychology of Genocide. NY: Basic Books, 1988.

Manley 2015 – Manley R. Nutritional Dystrophy: Teh Science and Semantics of Starvation // World War II. Hunger and War: Food Provisioning in the Soviet Union during World War II / Ed. by W. Goldman and D. Filtzer. Bloomington: Indiana UP, 2015. Р. 206–264.

Mazower 2008 – Mazower M. Hitler’s Empire: How the Nazis Ruled Europe. New York: Penguin, 2008.

Mochulsky 2011 – Mоchulsky F. Gulag Boss: A Soviet Memoir. New York: Oxford UP, 2011.

Patterson 1982 – Patterson O. Slavery and Social Death: A Comparative Study. Cambridge, MA: Harvard UP, 1982.

Proctor 1988 – Proctor R. Racial Hygiene: Medicine under the Nazis. Cambridge, MA: Harvard UP, 1988.

Remnick 2014 – Remnick D. Putin’s Pique // Teh New Yorker. 2014. 17 March.

Toker 2000 – Tolker L. Return from the Archipelago: Narratives of Gulag Survivors. Bloomington: Indiana UP, 2000.

Vatulescu 2010 – Vatulescu C. Police Aesthetics: Literature, Film, and the Secret Police in Soviet Times. Stanford, CA: Stanford UP, 2010.

Vilensky 1999 – Till My Tale Is Told: Women’s Memoirs of the Gulag / Ed. by S. Vilensky. Bloomington: Indiana UP, 1999.

Viola 2007 – Viola L. Teh Unknown Gulag: Teh Lost World of Stalin’s Special Settlements. Oxford: Oxford UP, 2007.

Weiner 2002 – Weiner A. Making Sense of War: Teh Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton, NJ: Princeton UP, 2002.

Werth 2007 – Werth N. Cannibal Island: Death in a Siberian Gulag. Princeton, NJ: Princeton UP, 2007.

Гольфо Алексопулос – профессор Школы междисциплинарных глобальных исследований и директор Русского института Университета Южной Флориды. Автор книг «Illness and Inhumanity in Stalin’s Gulag» (2017) и «Stalin’s Outcasts: Aliens, Citizens, and the Soviet State, 1926–1936» (2003).

Глава 3

Дан Хили

Жизнь, списанная со счетов

Ослабленные заключенные, заключенные-инвалиды и биополитика ГУЛАГа

Имелась ли у ГУЛАГа биополитика? Связанные между собой понятия «биовласть» и «биополитика» были в общих чертах определены М. Фуко и подхвачены историками медицины и тела, изучающими разнообразные исторические контексты [Фуко 1996: 238–267][116]. Предположение, что советская система лагерей принудительного труда использовала политику («биополитику») для управления качеством и характером жизни на уровне личности и на коллективном уровне контингента, помещенного в лагерь, может показаться противоречащим интуиции. Масштабы смертности в лагерях были чудовищными, явно опровергая наличие какой бы то ни было заботы властей о здоровье заключенных. Хотя и имеются разногласия по поводу точного количества заключенных, погибших из-за недоедания, изматывающего труда, болезней и насилия, уровень смертности в лагерях был очень высок, особенно в период Второй мировой войны и голодные годы[117]. Однако при этом в ГУЛАГе существовали медицинские учреждения, призванные следить за физическим состоянием заключенных и якобы способствовать его улучшению, и работа таких учреждений определялась правилами и нормативами, которые заслуживают систематического и тщательного изучения. Рассекречивание и научная публикация административных архивов ГУЛАГа предоставила нам ранее отсутствовавшую возможность составить представление о том, что говорило и делало лагерное руководство, и в настоящее время большинство ученых полагают, что эти документы представляют собой небезупречные, но достоверные рассказы о методах работы ГУЛАГа (включая сокрытие правды и ложь)[118]. Внимательное прочтение этих документов и критический взгляд помогут нам оценить, что эти начальники и работавшие на них врачи думали по поводу своих действий относительно труда заключенных. Понимание истории лагерной медицины начинается с тщательного исследования официальных установок и действий[119].

Иными словами, истории ГУЛАГа обошли стороной анализ важной медицинской инфраструктуры лагерей, которая с начала 1930-х годов находилась в подчинении у ОГПУ – НКВД – МВД. Санитарный отдел ГУЛАГа, или Санотдел, обслуживал и узников, и вольнонаемных работников[120]. Хотя его представители и учреждения всегда обеспечивались хуже, чем гражданские медицинские службы, в системе лагерей они присутствовали повсеместно. Архивные записи позволяют оценить масштабы деятельности этой «встроенной» медицинской службы – ведомственной службы, аналогичной медико-санитарным службам, действовавшим при Народных комиссариатах по военным и морским делам, а также путей сообщения. Центральным аппаратом Санотдела в Москве руководил врач, который распоряжался штатом медиков и гражданских служащих, работавших медицинскими инспекторами, специалистами по санитарии и статистиками; накануне Второй мировой войны они составляли 8,6 % персонала центрального ГУЛАГа[121]. К 1939 году сеть Санотдела ГУЛАГа насчитывала 1171 лазарет, медпункт и больницу на 39 839 коек. Во время Второй мировой войны она увеличилась до 165 000 коек, а к 1953 году, накануне смерти Сталина и последовавшего за ней освобождения миллионов заключенных, в распоряжении медицинской службы ГУЛАГа имелось 111 612 коек[122]. В 1938 году в системе было 1830 дипломированных врачей, из которых, вероятно, треть была заключенными, а также 7556 медсестер и фельдшеров, многие из которых тоже были заключенными[123].

По мере расширения лагерной системы ее потребности в профессиональных медицинских работниках неуклонно возрастали. Врачей-заключенных отбирали во время этапа и направляли на медицинскую службу, тем самым позволяя им избежать доводящих до смерти «общих работ» на шахтах и лесоповалах ГУЛАГа; потребность в них была такова, что, по крайней мере, с 1939 года использовать свои профессиональные навыки заключенные-врачи могли гораздо чаще, чем инженеры и другие квалифицированные специалисты[124]. На местах они контролировались вольнонаемными докторами и медицинскими чиновниками, работниками Санотдела. Были и «вольные» работники низшего звена. Начиная с 1938 года представители ГУЛАГа набирали на работу только что окончивших медицинские институты и училища молодых специалистов – врачей, медсестер, фельдшеров, стоматологов и фармацевтов – прямо через комиссии по распределению[125]. Многие заключенные получали фельдшерскую и сестринскую подготовку на собственных курсах ГУЛАГа, которые различались по качеству подготовки и местонахождению[126].

Заключенные сами обучались основам медицины и делали карьеру в лагерных лазаретах[127]. Медицинская служба была разносторонним и динамичным элементом системы ГУЛАГа, отличаясь от советской гражданской и других медицинских систем ведомственного подчинения тем, что большинство ее пациентов и многие работники имели статус заключенных.

Для прошедших через лагеря мемуаристов и историков существование медицинской службы в ГУЛАГе воспринимается неоднозначно как в политическом, так и в моральном аспектах, она остается загадкой для тех, кто выступает с осуждением сталинского террора. А. И. Солженицын относился к медицине ГУЛАГа с пренебрежением. В «Архипелаге ГУЛАГ», произведении, посвященном детальному анализу лагерной жизни во всех ее проявлениях, нет главы, посвященной медицине. По всему произведению разбросаны фрагменты, в которых Солженицын пренебрежительно отзывается о медицинской помощи. Для него санчасть была тем же, что остальные лагерные властные структуры: «дьяволом рождена, дьяволовой кровью и налита» [Солженицын 2006: 174]. Он отрицал как мифологизирующую легенду положительную, по его мнению, оценку лагерных санчастей В. Т. Шаламовым [Солженицын 2006: 171, 174]. Шаламов уцелел в колымских лагерях благодаря их медицинским службам и начиная с 1946 года работал фельдшером, пройдя подготовку в ГУЛАГе. Менее пристрастное прочтение документальной прозы и автобиографических очерков Шаламова дает гораздо более противоречивую картину гулаговской медицины, но историки еще не подвергли систематическому анализу этот комментарий по поводу медицинской этики и медицинского персонала трудовых лагерей [Шаламов 2009; Шаламов 2011: 727–756][128]. Аналогичным образом проницательный и талантливый мемуарист Е. С. Гинзбург, гулаговская медсестра-самоучка, лишь эпизодически рассуждала о смысле медицинской работы на каторге, явно озадаченная ее двусмысленностью [Гинзбург 2019: 326–327, 379–387][129].

Несмотря на преимущества, предоставляемые доступом к архивным источникам, современные авторитетные специалисты по ГУЛАГу продолжают обходить этот вопрос стороной. Э. Эпплбаум лишь походя упоминает о медпунктах и врачах, избегая, подобно Солженицыну, какого-либо основанного на фактах анализа роли медицины за колючей проволокой. Это было одно «из многого, что было необычным в лагерной жизни», бюрократическим «парадоксом», «неотъемлемым элементом лагерной системы», который, как полагает автор, был пронизан перевернутой с ног на голову медицинской этикой [Эпплбаум 2006: 346, 348]. С. Барнс выдвинул провокационное предположение, что начальство ГУЛАГа использовало угрозу смерти в качестве стимула, побуждавшего заключенных к более высокой производительности труда и самоперековке; однако он не учитывает, какую роль сыграла медицинская инфраструктура лагерей в процессе сортировки заключенных на тех, кому суждено умереть, и тех, кому суждено искупить свои ошибки [Barnes 2011][130]. Существование Санотдела и его влияние на узников ГУЛАГа требует более тщательного анализа, предпочтительно в сравнительном аспекте, однако это не входит в задачу данной главы[131].

Понятие биополитики может помочь нам оценить показатели жизни и смерти в советском производственно-хозяйственном пенитенциарном комплексе. Фуко в основном определял биополитические задачи как нацеленные на приспособление человеческого тела к потребностям современной экономики[132]. Капитализм, писал он, был бы невозможен без «контролируемого включения тел в аппарат производства» и «подгонки феноменов народонаселения к экономическим процессам» [Фуко 1996: 245].

Опираясь на понятия надзора за телом и его тренировки, которое он ввел в своей истории современной тюрьмы «Надзирать и наказывать», Фуко сначала высказал предположение, что биовласть состоит из двух полярных противоположностей: она фокусируется на индивиде, позволившем властям оптимизировать его способности и встроить их в системы производства и управления, и на обществе, которое обеспечивает его оптимальное воспроизводство, здоровье и трудоспособность [Фуко 1999][133]. Впоследствии он провел более четкую грань между этими полюсами, даже назвал их по-разному: дисциплинарная власть навязывает отдельным телам нормы и пространственное расположение, тогда как биовласть использует нормы, чтобы способствовать росту и воспроизводству всего народонаселения [Фуко 2005: 257;

Фуко 1996: 240]. Даже при этом более позднем уточнении конечные цели биовласти остались прежними. С ее помощью власти пытались позитивным образом влиять на жизнь, «ею управлять, ее усиливать и умножать, осуществлять педантичный контроль над ней и ее регулирование в целом». Накопление медицинского и научного опыта предоставило властям возможность подгонять жизнь под потребности конкретной политической экономии, используя нормы управления, общественного здравоохранения, гигиены, а также планирование. Биовласть в меньшей степени опиралась на силу закона и делала больший акцент на «регулирующие и корректирующие механизмы», которые «квалифицируют, измеряют, оценивают, иерархизируют» тела и их расположение. Действительно, эти новые нормы оказались настолько эффективны по сравнению с правовыми механизмами отлаживания жизни, что в современных обществах, какими они представлялись Фуко, норма стала брать верх над правом в качестве определяющего инструмента власти [Фуко 1996: 240][134].

Своеобразие социалистической пенитенциарной экономики и критика работ Фуко историками России означают, что понятие биополитики можно применять к ГУЛАГу только с существенными оговорками[135]. Советское государство стремилось к тотальному контролю над обществом; опираясь на дореволюционные радикальные прецеденты, оно адаптировало и использовало дисциплинарные знания без сдерживающего влияния ограничений, накладываемых либеральным принципом верховенства закона. В России не закрепился тот продуктивный симбиоз права и дисциплинирующих норм, который был выявлен Л. Энгельштейн в либеральных демократиях (и к которому Фуко и другие относились с сомнением) [Engelstein 1993: 342–344][136]. Сам Фуко не мог решить, представлял ли собой ГУЛАГ допросветительскую форму наказания или пример современного (в его типично евро-центристском понимании) тюремного заключения. Я. Плампер показал, сколь продуктивно Фуко генерировал веские парадоксальные характеристики советской системы наказаний, даже не определяя место ГУЛАГа в предлагаемых им схемах исторического прогресса. В частности, Фуко был озадачен картиной как бы социалистического государства рабочих, в котором он одновременно являлся и критерием гражданской сознательности, и средством наказания, и путем к реабилитации [Plamper 2002: 261–268].

Здесь я рассматриваю биополитику ГУЛАГа как динамическую установку, лежащую в основе санитарных и медицинских норм и механизмов надзора, использовавшихся Санотделом ГУЛАГа. Основой биополитики являются решения, принимаемые в отношении ресурсов, связанных с поддержанием и улучшением жизни (еда, жилье, одежда, санитария, медицина). Я полагаю, что деятельность Санотдела не представляла собой, выражаясь словами Эпплбаум, одно из проявлений «необычного в лагерной жизни» и на деле – с переменной степенью осознанности – была направлена на достижение управляемого «включения тел в аппарат производства» посредством специфических норм и механизмов гулаговской медицины.

В этом историческом контексте очевидно, что соотношение норм и законов следовало советским, а не либерально-демократическим образцам. Симбиоз права и норм был менее продуктивен, хотя пока рано полностью отрицать его возможность, и было множество случаев, когда «верховная власть» (в формулировке Фуко – право убивать или оставлять в живых) откровенно попирала нормы дисциплинарной власти или биовласти[137]. Также требуется поговорить о некапиталистической, а с точки зрения многих экспертов, и иррациональной природе экономической деятельности ГУЛАГа. Фуко признавал символическое несоответствие в том, что так называемое государство рабочих наказывало отщепенцев принудительным трудом. Многие критики сталинизма решительно, по вполне понятным мотивам, утверждали, что ГУЛАГ приносил мало пользы: мелководные каналы, бесполезные железные дороги, дутые производственные показатели. Первостепенная задача наказания и неимоверно высокая цена, заплаченная человеческими жизнями, перевешивали создание любой подлинной ценности. Более того, осторожные ученые также ставят под сомнение эффективность советского принудительного труда[138]. Несмотря на эти оговорки, осуждая преступность сталинистского принудительного труда, историки экономики, основываясь на архивных источниках, указывают, что пенитенциарная империя НКВД все же дала советской экономике значительную долю товаров основной товарной группы [Gregory, Lazarev 2003][139]. Mежду тем сохранение городков ГУЛАГа после 1953 года указывает на нежелание десталинизаторов забрасывать возведенные трудом заключенных промышленные комплексы как бесполезные, несмотря на то что руководитель МВД Л. П. Берия объявил их банкротами[140]. Нам необходимо представить себе ту пенитенциарно-экономическую модель, которая имела хоть какой-то смысл для чиновников НКВД – МВД, пытавшихся руководить ею. Их управление ресурсами, включая принимаемые ими биополитические решения, явно было направлено на повышение производительности даже в условиях лишений, небрежения и ложных сведений. Более того, начальники ГУЛАГа и Санотдела изобретали биополитику лагерей не на пустом месте. В значительной мере они адаптировали к пенитенциарным условиям многие политические решения касательно ресурсов, относившихся к советскому гражданскому обществу. Эта адаптация гражданских норм к пенитенциарному контексту и непреднамеренное стирание границы «Гулаг – не-Гулаг» отмечается О. В. Хлевнюком применительно к гулаговской экономике и, в более широком масштабе, применительно к контингенту трудовых лагерей, – У. Беллом[141].

В этой главе я уделяю внимание ГУЛАГу сталинской эпохи, начиная примерно с 1929 года и до середины 1950-х. Специфическая биополитика ГУЛАГа быстро развивалась и коренным образом мутировала в эпоху великих строек коммунизма и создания крупных проектов строительства пенитенциарных учреждений в начале 1930-х годов. Существовавший ранее медицинский контроль и нормы, унаследованные от Соловецких лагерей особого назначения (СЛОН), способствовали формированию более поздних норм, однако начиная с 1929 года более широкая советская гражданская биополитика и ее гулаговская версия стали походить друг на друга во многих важных отношениях. В тот год советская гражданская медицина (руководимая Комиссариатом здравоохранения) была официально перенацелена с недостижимого революционного стремления обеспечить всеобщее медицинское обслуживание на «мобилизационную» повестку дня, приоритетом которой был «производительный» контингент, в основном городские рабочие[142]. Заключенным выпала особо суровая форма мобилизационной медицинской помощи, но, как будет показано, у нее было много общего с медицинским обслуживанием обычных граждан. Конец исследуемого здесь периода обозначил сдвиг в гражданской и пенитенциарной биополитике, связанный с принятием партийным руководством более великодушных решений, например относительно больных туберкулезом, и соблюдением «социалистической законности». После смерти Сталина Санотдел ГУЛАГа подвергся соответствующей реформе, в том числе сменил название, став Медицинским отделом, который стал более гуманно относиться к заключенным как к заслуживающим не только санитарного, но и медицинского внимания.

Приводимые ниже рассуждения концентрируются вокруг отношения ГУЛАГа к слабым и нетрудоспособным заключенным, демонстрировавшего биополитику, проводившуюся лагерным начальством. Обращение с ослабленными работниками-заключенными устанавливало основные параметры, которые отчасти определяли, кто был достоин спасения от многих превратностей гулаговской жизни. Биополитика нетрудоспособности в ГУЛАГе была прямо связана с экономический деятельностью лагерей: обуза, которую представляли собой инвалиды и неработающие заключенные, становилась постоянной проблемой для тех чиновников, которые создавали представление о прибыльности гулаговского производства. Посредством различных форм регулярного медицинского контроля и нормотворчества заключенные разделялись на категории трудоспособности, учитывавшиеся в балансе рабочей силы, или перечни. Система учета выявляла, сортировала и снимала слабых и нетрудоспособных заключенных с балансов лагерей. Анализ этой системы может выявить некоторые черты советской пенитенциарной биополитики. В ряде существенных аспектов опыта ГУЛАГа нельзя разобраться, исходя только из административной деятельности и биополитики. Один из них – принятие Санотделом решений за закрытыми дверями, решений, которые скупо задокументированы, и поэтому намерения, с которыми они принимались, необходимо определять исходя из дат, авторства и языка инструкций, директив и указов. Другая очевидная лакуна – это опыт заключенных, содержавшихся под стражей. Нормы и правила, разработанные Санотделом, только намекают на виктимизацию и поддержку ослабленных и нетрудоспособных заключенных. Здесь в качестве источников я использую воспоминания заключенных-инвалидов, которые иллюстрируют особенности определенных режимов и реакцию заключенных на них. Это в первую очередь мемуары представителей интеллигенции, несправедливо осужденных по политическим статьям, а голоса более широкого круга обитателей лагерей, как политзаключенных, так и уголовников (а неопределенность границ между ними печально известна), менее слышны.

То, что следует дальше, не является социальной историей инвалидов ГУЛАГа, но представляет собой попытку описания того биополитического режима, в котором они содержались, которая сделает «историю глазами низов» более реалистичной[143].

Советские гражданские лица и заключенные как инвалиды

Медицина сталинской эпохи определяла инвалида как человека, утратившего трудоспособность по причине болезни или несчастного случая; утрата иного жизненного потенциала едва ли бралась в расчет [БСЭ 1952, 17: 611–612][144]. Советский подход к нетрудоспособности ставил во главу угла функциональные возможности личности и, в частности, был направлен на максимальное повышение трудоспособности [Phillips 2009]. В 1932 году, по мере ускорения темпов индустриализации, сложные схемы, разработанные Комиссариатом здравоохранения в 1920-е годы для классификации получивших травмы и утративших трудоспособность гражданских работников, были упразднены в пользу системы трех категорий, строго ограничивавшей возможность получения пенсии по инвалидности; большинство инвалидов должны были переводиться на вспомогательные должности в знакомых им отраслях. Несмотря на то что в теории сталинская Конституция 1936 года гарантировала утратившему трудоспособность работнику право на государственную поддержку, специалисты Комиссариата социального обеспечения продвигали «применение инвалидного труда» как в реабилитации, так и в экономике в целом. К 1937 году чиновники Комиссариата социального обеспечения отвоевали у Комиссариата здравоохранения контроль над врачебно-трудовыми экспертными комиссиями (ВТЭКами), которые проводили осмотр инвалидов и назначали им группу инвалидности. Финансовые ограничения, накладываемые пятилетним планом, перевешивали в этих комиссиях гиппократовские или гуманитарные ценности[145]. Врачи ВТЭК Комиссариата социального обеспечения разрабатывали упражнения, процедуры и «трудотерапию» (с короткими периодами работы и адаптивной физической подготовкой) для реабилитации больных туберкулезом и инвалидов, способных трудиться в облегченном режиме [Коробов, Дубинина, Карпов 2008: 5–11]. Еще до 1941 года официально предполагалось, что большинство гражданских инвалидов, многие из которых были жертвами несчастных случаев на производстве, должны продолжать трудиться, и врачей ВТЭК принуждали ограничивать присуждение первой группы, предполагающей назначение пенсии[146].

Во время войны нагрузка на ВТЭКи возросла, только в 1944 году они обследовали почти 1,7 млн инвалидов. К 1948 году в СССР было 1 521 000 официально признанных инвалидов войны. Система назначения групп инвалидности участникам войны была суровой: только 29 000, или 1,9 %, имели первую группу, т. е. получали пенсию; 321 000 (22 %) человек имели вторую группу и не получали пособия, хотя в наиболее тяжелых случаях их могли определять в интернаты. Эти интернаты были настолько убогими и непопулярными, что в 1948–1952 годах этот комплекс был частично закрыт, а бездомных инвалидов войны еще больше удалили от общества, чтобы они не бросались в глаза [Коробов, Дубинина, Карпов 2008: 11–12; Fieseler 2008; Dale 2013]. Государство относилось к своим заслуживающим наибольшего внимания гражданам-инвалидам, как рабочим, так и участникам войны, с поразительной суровостью, и об этом надо помнить при исследовании особых обстоятельств, в которых находились инвалиды-заключенные.

В ГУЛАГе инвалидность быстро приобрела статистическую значимость, так как тяжелый каторжный труд в экстремальных условиях и при скудном рационе вел к недоеданию, истощению и болезням, вызванным голодом, которые во время Второй мировой войны советская медицинская система стала называть алиментарной дистрофией [Manley 2015: 206–264]. Из-за однообразного питания у ошеломляюще больших групп развился поддающийся профилактике авитаминоз (в особенности цинга и пеллагра). За время существования ГУЛАГа степень недоедания и голодания то уменьшалась, то возрастала; были и хорошие годы, и несколько плохих (в особенности во время периодов голода, охватывавших всю страну, и в военные годы). Множество заключенных стали слишком больны, чтобы работать, и их приходилось освобождать от неквалифицированного физического труда, т. е. от основной экономической деятельности любого отдельно взятого лагеря (в основном от работы в шахтах, на лесоповалах и стройках). Нетрудоспособность также возникала вследствие несчастных случаев на производстве, от ран, которые заключенные наносили себе, чтобы избежать общих работ, а также из-за драк[147].

С точки зрения хозяйственного управления ГУЛАГа нетрудоспособный заключенный был дорогостоящим бременем, и начиная с 1930-х годов лагерное начальство и врачи стремились пересматривать степень нетрудоспособности заключенных и находить способы снижения связанных с этим издержек. Для обеспечения бесперебойного функционирования экономики ГУЛАГа начальникам требовались учетные списки трудовых ресурсов заключенных. Затем составлялись планы, определявшие задачи каждого лагерного комплекса. По регулярным статистическим отчетам московское начальство ГУЛАГа постоянно отслеживало трудоиспользование в системе. Эта практика выросла на основе принципов, разработанных на Соловецких островах в 1920-е годы. Изначально соловецкие узники освидетельствовались не врачами, а нарядчиками; начиная с января 1927 года в соответствии с указом была создана Постоянная врачебная комиссия для оценки пригодности заключенных к труду, которую возглавлял начальник санчасти[148]. Складывается впечатление, что в течение краткого промежутка, до 1931 года, сортировкой заключенных по степени их трудоспособности занимались только врачи. Но если бы так оно и было, такой полностью медицинский отбор рабочей силы не смог бы выдержать нагрузку в условиях расширения системы, когда началась реализация крупных строительных проектов. В любом случае, учитывая коллективистский и мобилизационный дух, который официально преобладал в советской медицине после 1929 года независимо от контингента, который она обслуживала, – гражданского, военного или отбывающего наказание в заключении, нет оснований считать, что для отдельных заключенных было бы более благоприятным распределение рабочей силы, санкционированное медиками[149].

В 1931 году в каждом лагере были официально созданы врачебно-трудовые комиссии, состоявшие из врачей, часть которых и сами были заключенными, непосредственно подчинявшимися начальнику лагеря и руководителям производства. В этих комиссиях, ярко показывавших взаимосвязь необходимости наказания и производительности труда, определявшую деятельность ГУЛАГа, бок о бок заседали представители государственной, дисциплинарной и биовласти[150]. Все заключенные дважды в год проходили через такие комиссии, определявшие их степень трудоспособности[151]. Как и в гражданских ВТЭКах, медицинские решения подлежали окончательному утверждению чиновниками с учетом финансовой и правовой подоплеки[152]. Заключенные, признанные пригодными к труду, считались включенными в баланс трудовых ресурсов, категорийными заключенными. При прохождении этих комиссий выявлялась (или подтверждалась) стойкая нетрудоспособность. Заключенный, освобожденный от работы постоянно или в течение длительного периода выздоровления, назывался забалансовым, т. е. снятым с баланса трудовых ресурсов. Периодическая категоризация заключенных по их трудоспособности осуществлялась на протяжении всего существования ГУЛАГа и позволяла руководству оценивать физическое состояние заключенных и соответствующим образом распределять их. Комиссии превратились в крупные общественные мероприятия, на которых обычно председательствовали гулаговское начальство и врачи санчасти, восседавшие за покрытым скатертью столом с горой личных дел заключенных; заключенные с горечью вспоминали, как одинаково поверхностно осматривали их и вольнонаемные врачи, и врачи-заключенные[153]. Заключенные, пригодные к тяжелому физическому труду (ТФТ), направлялись на тяжелые общие работы в лесах, шахтах и на стройках; пригодность к труду средней тяжести (СФТ) зачастую означала выполнение тех же задач, но с «пониженной» нормой выработки; легкий физический труд (ЛФТ) обычно означал выполнение вспомогательных работ[154]. Постоянные медицинские комиссии оценивали состояние новоприбывших и недавно пострадавших заключенных и наблюдали за заключенными – пациентами лагерных лазаретов. Медицинское обследование физического состояния отдельного пациента как фактор экономических процессов ГУЛАГа было обычной и динамичной составляющей многочисленных систем учета и контроля, которые регулировали лагерную жизнь[155].

Система распределения инвалидов и ее эволюция

В 1930-е годы в лагерях появились три важные структуры, занимавшиеся нетрудоспособными заключенными: сначала слабосильные команды, потом оздоровительные команды, а затем отдельные лагеря для инвалидов при основных лагерных комплексах. Эти структуры пережили периоды потрясений, обрушившихся на ГУЛАГ, и чиновники государственного и местного уровня их регулярно переориентировали и реформировали. Тем не менее, несмотря на значительное давление сверху, гулаговское начальство никогда не переставало поддерживать эти особые структуры.

Слабосильные и оздоровительные команды

В ноябре 1930 года заместитель начальника ГУЛАГа М. Д. Берман подписал первую директиву об организации в ГУЛАГе команд слабосильных заключенных[156]. Начиная с 1 января 1931 года в лагерях этой стремительно развивающейся системы должны были повсеместно создаваться команды, в которые следовало направлять ослабленных и нетрудоспособных заключенных на период от одного до двух месяцев, предоставлять им заметно облегченный режим труда и особый рацион, чтобы подкормить их и восстановить здоровье. Основным контингентом слабосильных команд становились «физически ослабевшие в результате тяжелой физической работы» и недавно госпитализированные заключенные, которых невозможно было отправить обратно на работу. Другая ключевая группа подчеркивает одну из основных опасностей жизни в ГУЛАГе: этапирование в лагеря осуществлялось долго и в плохих условиях, в результате чего заключенные прибывали истощенными и больными; таким образом, прибывшие по этапу также определялись в подобные команды. В каждом лагере в них могло состоять не более 1,5 % заключенных. Для того чтобы попасть в слабосильную команду, со стороны гулаговских властей, вероятно органов внутренней безопасности и / или агитаторов Культурно-просветительского отдела, заключенному требовалась характеристика, удостоверявшая «хорошее поведение и добросовестное отношение к труду». Направлению в слабосильные команды явно не подлежали заключенные, «на полное восстановление трудоспособности которых нельзя рассчитывать» по состоянию здоровья. Таким образом, слабосильные команды были созданы для того, чтобы подкормить тех, кого можно было вернуть на общие работы, и исключали попадание в них тех, кто уклонялся от работ, и бедолаг, находившихся на грани смерти, зачастую в результате изнуряющего труда. В феврале 1931 года по распоряжению начальника ГУЛАГа Л. И. Когана цель слабосильных команд стала еще более очевидной: по восстановлении каждый направленный туда заключенный должен был вернуться к тяжелому труду. Перед периодическими медицинскими комиссиями была поставлена задача определять наиболее подходящих кандидатов, которых можно было бы восстановить до наиболее физически крепкой трудовой категории [История ГУЛАГа 2004–2005, 3: 72–74][157].

Эволюция слабосильных команд в системе медицинского контроля ГУЛАГа начала 1930-х годов показывает, что на раннем этапе управление ими было менее централизовано, чем хотелось Москве. Такой непорядок возник на фоне первых попыток избавить ГУЛАГ от десятков сотен нетрудоспособных заключенных посредством амнистий. В своем докладе руководству ОГПУ в мае 1933 года гулаговские начальники призывали к освобождению 64 000 «инвалидов и неработоспособных»[158]. К тому времени, по оценкам НКВД, приведенным в докладе Сталину, из полумиллиона заключенных, содержавшихся в лагерях, 3,2 % (12 700 человек) были полными инвалидами, а еще 25 % (около 100 000 человек) – нетрудоспособными по причине болезней и потери здоровья при недавнем этапировании[159]. Несмотря на амнистии, условия в лагерях продолжали порождать ослабленных заключенных, и врачей призывали выявлять кандидатов в слабосильные команды на ранних стадиях, прежде чем здоровье ухудшится настолько, что потребуется много времени на лечение и выздоровление. Директивы помощника начальника ГУЛАГа С. Г. Фирина, изданные в 1933 году, пытались ограничить пребывание заключенных в слабосильных командах максимум двумя неделями, но благодаря вмешательству Бермана (в то время начальника ГУЛАГа) этот жесткий срок был увеличен еще на две недели, хотя квота на разрешение такого продления была ограничена 10 %[160].

То, как формировались слабосильные команды в отдельных лагерях, можно оценить по приказу некого Флейшмейкера, начальника Санотдела Дмитлага, лагеря, занимавшегося строительством канала Москва – Волга. Этот приказ носит желательный характер, и маловероятно, что содержащиеся в нем установки всегда могли быть выполнены в местных подразделениях лагеря, где медицинское обслуживание осуществлялось вольнонаемными врачами и врачами-заключенными. Кандидатов в слабосильные команды следовало отбирать среди истощенных и больных, только что прибывших с этапа; среди тех, кто, не являясь протестующим, был не в состоянии выполнить норму на общих работах без «скидки»; среди тех, кто недавно выписался из больницы; и, наконец, среди тех, кто, находясь в хорошей физической форме, выполнял и даже перевыполняли трудовые нормы – в этих случаях врачи предписывали отдых по строго медицинским причинам. Заключенных, попавших в слабосильные команды, следовало содержать отдельно, в хорошо обставленных и оборудованных бараках, и кормить очень хорошим больничным пайком, который предусматривал 900 граммов хлеба в день, не считая других продуктов. Им также полагались антипеллагрические добавки и талоны, которые можно было отоварить в лагерных магазинах военторга. Под строгим медицинским контролем они должны были соблюдать полустационарный ежедневный график, устанавливаемый медицинским персоналом, который определял, кто из заключенных в состоянии выполнять очень легкие задания – работу в лагерных помещениях и хозблоке – в течение неполного рабочего дня. В балансе трудовых ресурсов заключенные из слабосильных команд должны были учитываться отдельно как заключенные с легкой степенью истощения, которых не следовало смешивать с госпитализированными. В печатном варианте этого распоряжения не указывалось никаких квот для слабосильных команд, но ограниченные ресурсы и давление со стороны начальников строительства должны были влиять на ограничение зачисленных в них заключенных ничуть не меньше, чем прописанные квоты[161]. Слабосильные команды и команды выздоравливающих явно держались в резерве для временно нетрудоспособных и, по крайней мере на бумаге, предназначались для повторного ввода в строй заключенных, которых можно было легко восстановить для выполнения тяжелых работ. Фактический эффект от этих команд, судя по воспоминаниям тех, кто в них находился, был в лучшем случае неоднозначным.

Константин Петрович Гурский, бывший зэк, вспоминает, как в 1936 году в соответствии с разнарядкой медицинский работник, лекпом, отправил заключенных из слабосильной команды собирать грибы и ягоды; эти продукты явно предназначались для других заключенных. В отряды фуражиров входили заключенные, которых их товарищи считали доходягами. Тем не менее, по мнению Гурского, слабосильная команда заключенных была ступенью к получению в дальнейшем медицинской помощи, она давала возможность заручиться сочувствием медработника и получить лечение, которое, возможно, привело бы к выздоровлению[162].

По мере расширения системы лагерей в середине – конце 1930-х годов такие команды заметно разрослись. Число неработающих заключенных резко увеличилось в результате Террора, и многие из них были временно или постоянно нетрудоспособны. По мере развития ГУЛАГА в 1930-е годы, несмотря на его «вращающуюся дверь», в нем накапливалось все больше инвалидов, которым инкриминировались совершение в прошлом все более тяжких «преступлений», ввиду чего – с официальной точки зрения – их освобождение становилось невозможным[163]. В отчетах Сталину руководители ГУЛАГа подчеркивали, что контингент неизлечимых, не подлежащих освобождению, неработающих хронических больных и инвалидов, а также тех, кто не работал по другим причинам, к 1935 году насчитывал около 100 000, а к 1938-му – 179 000 заключенных[164]. В конце 1937 года и в течение всего 1938-го Террор отправил в лагеря сотни тысяч заключенных; слабосильные команды и команды выздоравливающих – или упомянутые выше лагеря для инвалидов – не могли вместить резко возросшее количество инвалидов и больных, и из донесений, критикующих эту практику, следует, что госпитализация многих инвалидов осуществлялась импровизированно и в явно примитивных условиях[165]. Вероятно, значительная часть погибла в невыносимых условиях; в 1938 году официально зарегистрирована смерть 108 654 заключенных, и этот пик смертности не был превышен до начала войны[166]. В конце декабря 1938 года по приказу центрального Санотдела была реформирована структура слабосильных команд – их разделили на две группы[167]. Кандидатами в обе группы были лица, ослабевшие на общих работах, при этапировании или после недавно перенесенной болезни; как и прежде, им требовалась рекомендация врача, справка о производительности труда и характеристика от руководителя работ и чиновников культпросвета. Этот приказ явно не касался хронических инвалидов, у которых не было надежды восстановить трудоспособность, а также «злостных отказчиков, беглецов, штрафников и проигрывающих пайки». Как и прежде, ничего не было сказано об исключениях в связи с характером преступления, за которое был осужден заключенный; формально и после начала Террора в слабосильные команды могли направляться и политические заключенные. В первой группе слабые заключенные должны были оставаться на прежних рабочих местах, жить в специально оборудованных бараках и иметь четыре выходных дня в месяц, раз в десять дней проходить медицинский осмотр и получать дополнительные пайки. Определенные во вторую группу должны были жить в условиях лазарета и получать соответствующие пайки; предполагалось, что они трудились только по разрешению медиков и не более шести часов в день, выполняя легкую работу по хозяйству или в мастерских по изготовлению предметов народного потребления. Они должны были находиться под ежедневным медицинским наблюдением и раз в пять дней проходить осмотр у врача. В зависимости от физического состояния лагерного контингента во вторую группу слабосильных команд могли быть направлены не более 1–2 % среднегодовой численности заключенных в лагере; и не более 2–5 % – в первую группу. Эти квоты, в совокупности составлявшие 3–7 % от населения лагеря, были послаблением по сравнению с полуторапроцентным лимитом, установленным в 1931 году, и завуaлированным признанием серьезно ухудшившегося состояния контингента заключенных[168]. Заключенные из первой группы должны были оставаться в балансе трудовых ресурсов; неработающие заключенные из второй группы снимались с баланса. Также требуют пересмотра документация и донесения в Москву, касающиеся этих команд[169]. Реорганизация групп слабосильных заключенных, утвержденная вновь назначенным начальником ГУЛАГА Г. В. Филаретовым, представляла собой ранний пример «реформ» Берии, направленных на стабилизацию экономики ГУЛАГа после хаоса Террора [История ГУЛАГа 2004–2005, 3: 186–235].

Отдельные лагеря для инвалидов

В 1930-е годы в ГУЛАГе было создано значительное количество лагерей для лиц со стойкой нетрудоспособностью. Пространственное отделение инвалидов от физически крепких заключенных, очевидно, облегчило начальству контроль за моральным духом и трудовой дисциплиной в обеих группах, делая менее заметными самых нетрудоспособных. В различных районах, колонизированных НКВД, лагеря для инвалидов принимали различные формы. К концу 1930-х годов эти лагеря стали хорошо зарекомендовавшей себя частью ГУЛАГа, эксплуатируемой Санотделом, и все занимались некой формой экономической деятельности, которая если не обеспечивала их функционирование, то, по крайней мере, оправдывала их существование.

Один из первых примеров был подан опять-таки Дмитлагом. В распоряжении начальника Санотдела Дмитлага Флейшмейкера, датированном 1934 годом, подробно излагается режим содержания стойко нетрудоспособных в инвалидном городке[170]. В него могли направляться: 1) те, кто был полностью нетрудоспособен и нуждался в постороннем уходе (госпитализированные хронические больные); 2) те, кто был полностью нетрудоспособен, но не нуждался в уходе; и 3) истощенные и ослабленные, для восстановления трудоспособности которых требовалось более двух месяцев (лица с «временной инвалидностью»). Таким образом, в инвалидном городке должны были находиться госпитализированные, абсолютно нетрудоспособный контингент и группы с ограничениями трудовой деятельности. Все обитатели городка должны были находиться под наблюдением медицинского персонала и направляться на работу только с визой врача, определяющей тип работ, которые они могли выполнять, и максимальную продолжительность рабочего дня. Трудоспособные инвалиды могли работать в мастерских – изготавливать предметы народного потребления для лагерных нужд. Госпитализированные инвалиды должны были получать медицинские пайки; инвалиды, работавшие в мастерских, получали базовый паек, дополненный поощрением за работу. Все должны были получать антипеллагрические добавки. Также было распоряжение выращивать в городке сельскохозяйственные культуры на специально отведенных для этого участках. Заключенных исключали из баланса трудовых ресурсов и заносили в отдельный учетный список как инвалидов.

Г. В. Князев вспоминал, как в 1938 году в Адаке под Воркутой, в 20 километрах от ближайшего населенного пункта, с нуля строился лагерь для инвалидов. Трудоспособные бригады отправляли расчищать лес для установки палаток. Среди самых ослабленных заключенных в лагере Князева нарастало беспокойство – они боялись, что их отправят в это пустынное место. Князев слышал, что первые заключенные-инвалиды «живут в палатках, ни бани, ни кухни, пищу варят в огромном котле под открытым небом. И несмотря на все это неустройство, туда прибывают одна за другой партии слабосильных и “неполноценных” зеков»[171]. Туда же отправляли и престарелых. Позднее, в том же году, и самого Князева отправили в Адак. Работы для заключенных было мало, и самые слабые просто лежали на нарах и мечтали о еде. В распоряжении врача инвалидного лагеря, тоже зэка, было совсем немного продовольственных запасов, и он мало что мог сделать, чтобы предотвратить смерть людей от голода[172]. Однако Князев достаточно окреп для перевода в другой лагерь и в конце концов устроился на работу санитаром в лагерном лазарете.

Вероятно, некоторые мастерские лагерей для инвалидов выпускали большую часть предметов народного потребления для нужд ГУЛАГа. В 1933 году начальство ГУЛАГа уже могло похвастаться тем, что в 1932 году в лагерях было произведено множество разнообразных предметов на сумму 11 млн рублей, в том числе мебели, игрушек, товаров для дома, метизов, кожгалантереи и музыкальных инструментов. О том, кому предназначались эти товары, не сообщалось, но было отмечено, что в будущем производимые предметы будут предназначены в основном для внутреннего потребления в лагерях. Предполагаемыми потребителями, скорее всего, должны были стать коменданты лагерей, руководство и их родственники [История ГУЛАГа 2004–2005, 3: 105]. З. Д. Усова научилась делать мебель в плотницкой мастерской в инвалидном лагере в Талагах под Архангельском в конце 1930-х годов. Она охотно освоила это ремесло и гордилась своими табуретками, столами и тумбочками. Однако рацион в ее лагере составлял всего 700 граммов хлеба в день, а рабочий день был намного длиннее, чем для контингента слабосильных команд: десять часов, начиная с семи утра[173]. В то же самое время в 23 километрах от Магадана, на другом конце СССР, в хорошо оборудованном инвалидном лагере трудился Лев Лазаревич Хургес, сначала в столярной мастерской, а затем в ателье по изготовлению игрушек, получая 800 граммов хлеба при неопределенной продолжительности рабочего дня. Изготовление игрушек, писал он, «вселяло в душу некоторую радость. Раскрашивал я кукол, паяцев и мишек, и всегда, взяв в руки очередную игрушку и представляя себе улыбающуюся детскую мордашку, я забывал и голод, и все унижения своей теперешней жизни» [Хургес 2012: 602]. Эти примеры, в отличие от случая Князева в новом лагере для инвалидов, показывают, что назначение в давно существующий инвалидный лагерь давало возможность путем полезных занятий обрести своего рода достоинство – то, о чем мечтали инвалиды как внутри ГУЛАГа, так и за его пределами.

Организация отдельных инвалидных лагерей получила дополнительный импульс во времена Террора, когда резко возросло количество инвалидов. В директиве, подписанной в марте 1938 года заместителем наркома внутренних дел С. Б. Жуковским, всем лагерям приказывалось организовать инвалидные подразделения с мастерскими для производства товаров народного потребления, в которых заключенные содержались бы отдельно от физически здоровых и снимались бы с баланса трудовых ресурсов[174]. Эта директива была разослана как часть более длинной серии безумных директив, которыми пытались упорядочить перевод заключенных из городских тюрем в отдаленные лагерные комплексы; заключенные-инвалиды, по всей видимости, стали головной болью для управленцев, ответственных за организацию их транспортировки. Согласно одному неполному обследованию, проведенному в 28 лагерях, в мае 1938 года насчитывалось приблизительно 33 000 инвалидов и ослабленных из почти 900 000 заключенных (3,7 % от этого общего числа). К концу года положение не улучшилось. В первом квартале 1939 года гулаговские специалисты по финансовому планированию отмечали контингент из 63 000 инвалидов (3,11 % из чуть более 2 млн заключенных), из которых от 35 000 до 40 000 человек были абсолютно нетрудоспособны и должны были содержаться за счет казны ГУЛАГа, субсидируемой государством[175]. Разумеется, эти цифры относятся к актированным инвалидам, признанным таковыми администрацией. Некоторые лагерные комплексы, такие как Норильский и Колымский, из-за крайней удаленности отказывались принимать ослабленных заключенных и заключенных-инвалидов с материка (хотя, конечно же, сами они порождали и содержали нетрудоспособных заключенных, таких как Хургес и Шаламов), а давление, оказывавшееся на всех местных комендантов ГУЛАГа с целью выполнения производственных задач, в любом случае отбивало у них желание принимать подобных заключенных[176].

Заключенный-инвалид мог вписаться в экономическую модель ГУЛАГа только за счет систематического исключения нетрудоспособных из учетного списка трудовых ресурсов и за счет субсидий.

Влияние войны на отношение к ослабленным и нетрудоспособным заключенным

С началом войны в июне 1941 года власти ГУЛАГа призвали инвалидов внести свой вклад в победу, и мобилизация охватила даже госпитализированных и обычно считавшихся нетрудоспособными. ГУЛАГ военного времени пережил пиковые за всю его историю показатели смертности: максимум пришелся на 1942 год, и в 1943 году они были немногим меньше[177]. Даже способные эффективно работать, физически полноценные заключенные ГУЛАГа получали по 800–1500 калорий в день, меньше, чем требовалось для работы, которую они должны были выполнять; гулаговское начальство несло ответственность за снижение рациона и падение производительности труда, обрекавшие огромное количество заключенных на медленную смерть от болезней, вызванных голодом. Как и в гражданском обществе, за редким исключением, недоедание и сопутствующие ему заболевания, в особенности туберкулез, были распространены повсеместно. Заключенные разделяли судьбу свободных советских граждан, питание которых резко ухудшилось во время войны и оставалось явно недостаточным долгое время после нее. Д. Фильцер показал, что тогда смертность советских граждан в городском тылу достигла двух значительных пиков. Первый, в 1941–1942 годах, был результатом внезапного потрясения из-за сокращения запасов продовольствия, эвакуации и ухудшения условий жизни и вызвал резкое повышение смертности среди пожилых и детей младшего возраста. Второй пик смертности – среди находившихся в тылу мужчин трудоспособного возраста в 1943 году – явился результатом длительного голодания, сопровождавшегося болезнями, лечение которых предусматривало правильное питание, в особенности туберкулезом [Filtzer 2015: 265–338][178]. Судя по проведенному Фильцером анализу вызванной недоеданием смертности гражданского населения, не приходится удивляться тому, что пик смертей в ГУЛАГе был достигнут несколько ранее, в 1942 году, учитывая уже и без того плохое питание и то, что положение не изменилось и на следующий год. Подобно тому, как в 1944 году благодаря программам усиленного питания начала сокращаться смертность среди гражданского населения советских городов, когда правительство обеспечило лучший контроль над запасами продовольствия, в гораздо более скромном масштабе аналогичные программы действовали и за колючей проволокой[179]. Узники ГУЛАГа не были изолированы от советского общества, когда дело касалось биополитики распределения продовольствия, но испытывали на себе крайнюю форму ее проявления[180]. Даже в этих отчаянных обстоятельствах инвалид в ГУЛАГе не считался «жизнью, недостойной жизни». В конце 1941 года, когда дела на войне у Советского Союза шли плохо, гулаговские специалисты по финансовому планированию заложили на 1942 год почти 86 млн рублей на содержание примерно 57 000 лиц, признанных инвалидами. Эти планы предполагали поразительно малое снижение (примерно на 8 %) расходов на душу населения по сравнению с предыдущим годом, когда число признанных инвалидами было меньше (53 528) и на их содержание было израсходовано 87,6 млн рублей[181].

Реальность 1941–1942 годов и нечеловеческие условия жизни в некоторых лагерях, усугубленные войной, фактически означали, что инвалидов зачастую привлeкали к общим работам, как если бы они были физически здоровыми. Бесполезность и жестокость такой практики очевидна из расследований, проведенных представителями закона. В одном прокурорском отчете по лесоповальному лагерю Усольлаг в Пермском крае описываются три случая наказания комендантов за использование инвалидов на общих работах. Нетрудоспособных заключенных отправляли соединять бревна в плоты для сплава по реке на обработку[182]. Весной 1942 года в восточносибирском Южлаге прокурор, инспектировавший фабрику по производству бочек, успешно опротестовал нарушение прав лишенных ног инвалидов, которым не снизили нормы выработки[183]. На самом деле, к 1942–1943 годам огромная доля контингента заключенных ГУЛАГа была официально признaна инвалидами или ослабленными и непригодными для общих работ. В 1942 году в эти категории попали ошеломляющие 801 350 из 1 777 043 заключенных – чуть больше 40 % всего контингента заключенных. В 1943 году цифры снизились до 411 921 из 1 286 294 заключенных, но это все еще было значительно больше по сравнению с 20–25 % неработающих заключенных, которые так беспокоили работников ГУЛАГа в 1930-е годы[184]. Говорилось, что в одном инвалидном лагере, Черноисточинском, организованном в 1942 году для Тагильского лагерного комплекса, в мастерских по изготовлению товаров народного потребления работала только треть его обитателей; остальные числились слабыми и больными[185]. На первых два года войны заключенная Талажского лагеря для инвалидов Усова, ранее работавшая в мебельной мастерской, была переведена в сапожную мастерскую. Рабочий день был увеличен до 12 часов, а паек уменьшен; в мастерскую приходили партии запятнанных кровью валенок убитых солдат, и в мастерских чинили эти валенки для повторного использования[186]. Мемуарные источники свидетельствуют, что жизнь в инвалидных лагерях требовала невероятной стойкости: лагеря для инвалидов создавались в панике и закрывались с такой же скоростью; назначенная заведующей домом инвалидов заключенная прилагала отчаянные усилия, чтобы по заснеженным степям привезти еду и спасти своих подопечных; существовал жуткий ритуал распределения материала для плетения корзин между прикованными к постели умирающими туберкулезными больными[187].

В то время как резко снижалась работоспособность и возрастал уровень заболеваемости, Москва пыталась насадить в лагерных медицинских учреждениях те же приоритеты, что существовали в военной медицине. В январе 1943 года Берия напомнил всему медицинскому персоналу ГУЛАГа, что его главная задача состоит в сосредоточении усилий на возвращении заключенных к труду[188]. Это указание адаптировало для ГУЛАГа основные принципы военной сортировки, применявшейся во время войны: при оказании медицинской помощи на поле боя военврачи Красной армии уделяли первоочередное внимание тем солдатам, которых можно было вернуть на фронт[189]. В конце 1943 года руководство Центрального санотдела провело кампанию, направленную на освобождение переполненных лагерных госпиталей от болеющих долгое время и нетрудоспособных, которых следовало переводить в «полустационарные учреждения»[190]. Госпитализации подлежали заключенные, здоровье которых можно было быстро восстановить, но не безнадежно или хронически больные. Между тем лагерные администрации начали использовать труд инвалидов более систематически.

По мере приближения окончания войны и начала восстановления народного хозяйства труд заключенных-инвалидов становился объектом более пристального изучения и проектирования увеличения его производительности. Начальство центрального лагеря продвигало концепцию индивидуального труда, учитывавшую возможности каждого ослабленного, выздоравливающего или хронически больного заключенного. В декабре 1944 года в инструкции, полученной от начальника ГУЛАГа В. Г. Наседкина, лагерному начальству объяснялось, как организовать в лазаретах индивидуальный труд для производства товаров народного потребления; такая работа должна была рассматриваться как трудотерапия, с резким сокращением ранее установленных норм и стимулированием дополнительным питанием за перевыполнение норм выработки. В одном из донесений того же времени подробно говорилось о том, как в нескольких лесоповальных лагерях были организованы новые подразделения для наиболее ослабленных работающих и нетрудоспособных заключенных. В них для каждого заключенного начальство определяло индивидуальные трудовые задания в сельском хозяйстве или в мастерских по производству товаров народного потребления[191]. Во время и после войны официально санкционированные эксперименты с трудотерапией начали проводиться в Санитарных отделах некоторых лагерей в Ухтинско-Печорском районе Республики Коми и в других местах, исходя из того, что, если трудовые задания назначать под контролем врачей, можно будет полностью восстановить трудоспособность ослабленных заключенных[192]. Гулаговские эксперименты с трудотерапией повторяли многолетнее и широко распространенное использование подобных режимов гражданской медициной в отношении участников войны и выздоравливающих туберкулезных и психиатрических больных [Коробов, Дубинина, Карпов 2008: 5–11; Геллерштейн 1943; БСЭ 1956, 43: 333–334].

Поразительной биополитической чертой гулаговских экспериментов с трудотерапией для инвалидов была медикализация практически всех норм и критериев, относящихся к заключенному-инвалиду. Группы для этих экспериментов набирались врачами по известным критериям: находили ослабленного или нетрудоспособного кандидата, еще не превратившегося в неизлечимого больного (из-за голодания или туберкулеза), оценивали его психологический портрет и отслеживали во время экспериментов[193]. Врачи называли выдаваемые трудовые предписания дозировкой[194]. Иногда нормы выработки привязывались к стимулирующим пайкам; в других экспериментах ослабленные заключенные получали лазаретные пайки независимо от своей выработки[195]. Врачи определяли условия содержания заключенных, обеспечивали их мылом и постельным бельем, разрабатывали для них ежедневные графики. Они следили за физическим состоянием испытуемых, используя физиологические и антропометрические критерии, а также показатели набора веса[196]. За выражениями «индивидуальный труд» и «дозированный труд» стояла усиливающаяся борьба гулаговского начальства за трудоспособных работников всех типов и постепенное осознание того, что, как и всем руководителям послевоенной советской экономики, им придется использовать больше рабочих со сниженными физическими возможностями[197]. Если до 1941 года нетрудоспособные зэки работали в импровизированных условиях на местах, то теперь они были потенциальным материалом для попыток врачей встроить их искалеченные тела в процесс производства. Такие требования отражали ожидания, возлагаемые на гражданских лиц; большинство инвалидов труда и войны могли быть официально признаны инвалидами, но это не избавляло их от обязанности трудиться.

Санотдел ГУЛАГа распространял опыт индивидуализированной трудотерапии по всей своей системе, но условия для широкого внедрения такого интенсивного использования ресурсов существовали далеко не везде[198]. Тем не менее в 1940-е годы медицинское начальство лагерей, используя аналогичный подход, делало попытки рационализировать существующие структуры, ориентированные на заключенных, здоровье которых может быть восстановлено, и на заключенных-инвалидов. В военное время слабосильные и оздоровительные команды 1930-х годов были преобразованы в оздоровительные пункты / команды; как и прежде, они стремились к возвращению в строй временно нетрудоспособных заключенных, исключая хронически нетрудоспособных[199]. Оздоровительные пункты предназначались для относительно трудоспособных, нуждавшихся в двухнедельном отдыхе (рис. 3.1). Оздоровительные пункты, рассчитанные на организованные рабочие контингенты, описанные Фильцером, явно копировали программы дополнительного питания [Filtzer 2015]. Санотдел пояснял, что команды выздоравливающих предназначались для заключенных, которые на общих работах могли выполнять лишь сниженную норму, и существовали для того, чтобы откормить их и тем самым восстановить их здоровье[200].

Авторы мемуаров вспоминают, что оздоровительными командами и оздоровительными пунктами злоупотребляла «аристократия» заключенных-уголовников, имевшая влияние на охранников или вынуждавшая врачей направлять их туда, но врачи также использовали эту возможность, чтобы спасти тех заключенных, которым симпатизировали [Солженицын 2006, 2: 172–174][201].

В расположенном под Архангельском поселке Талаги в конце 1942 года Усову на десять дней отправили в оздоровительно-профилактический пункт (ОПП), вероятно, после того как ее осмотрела медицинская комиссия. Усова считала, что ее отобрали потому, что она освоила профессию сапожника, из-за чего ее «имело смысл поддержать». Она вспомнила, что товарищи «в шутку называли ОПП “домом отдыха”», и добавила:

В ОПП мы не работали, кормили нас лучше, чем обычно, и настроение несколько поднялось. Особенно этому способствовало то, что нам дали возможность отмыться и даже выдали чистое белье, правда, мужское. «Путевка» была на десять дней и мы решили использовать эти дни как только возможно эффективнее. Заставили себя выбросить из головы все мрачные мысли, рассказывали забавные истории, играли в шашки, шахматы, домино. Это была передышка, которая запомнилась надолго.

Здоровья своего мы, конечно, там особенно не поправили, но от края могилы отошли еще немного[202].