Государство чести. Монархия – будущее России

Анна Шафран

Государство чести. Монархия – будущее России

© ООО Издательство «Питер», 2019

© Анна Шафран, 2019

* * *

Предисловие

Победоносцев уже все сказал

Не прошло и сотни лет с тех времен, когда английский премьер-министр У. Черчилль выразил мысль, согласно которой у демократии есть много недостатков, но лучшего государственного устройства пока что не придумали. Черчилль лукавил. Лучшим строем была русская самодержавная монархия в том виде, в каком она существовала в XIX веке. Однако англичанин, тем более ведущий политик того времени, никогда бы этого не признал. Именно потому, что суть демократии – ложь.

Эту ложь полностью разоблачил Константин Петрович Победоносцев, сыгравший в истории России, наверное, одну из самых важных ролей. При Александре III он не только руководил Святейшим синодом, но также определял политику империи в сфере народного просвещения, существенно влиял на решения по национальному вопросу и по внешней политике. Таким образом, все наиболее удачные преобразования и явления, которые мы можем отнести к периоду царствования государя Александра III, имеют отношение и к Победоносцеву.

Победоносцев был не только политиком, но и блестящим преподавателем правоведения. Начинал преподавательскую деятельность профессором Московского университета, но наиболее ярко проявил себя и достиг вершин в качестве главного воспитателя великих князей, включая цесаревича Николая Александровича.

Статьи и письма Победоносцева, собранные в книгу «Великая ложь нашего времени», написаны доходчивым и небанальным языком, а затрагиваемые им темы являются злободневными и в наши дни. Именно поэтому я не могла не изучить их для практической пользы собственной книги… Увы и ах, фактически Победоносцев уже все сказал! Он раскритиковал демократическое правление в пух и прах на примере европейских демократических институтов. Да, с тех пор прошло почти сто пятьдесят лет, но книга Победоносцева актуальна до сих пор. Все язвы демократии остались теми же, что и в середине позапрошлого века. И ни одну из них Константин Петрович не обошел вниманием.

Сейчас его труды интересны преимущественно специалистам: во-первых, восторжествовало ошибочное мнение Черчилля, во-вторых, полагаю, с Победоносцевым злую шутку сыграла его успешная политическая деятельность. Он воспринимается как политик, как идеолог, но не как мыслитель. Надо сказать, что, в отличие от мыслителей, идеологи теряют актуальность вместе с социальным движением, идеологией которого занимаются.

Между тем Константин Петрович именно мыслитель – незаслуженно отправленный в стан идеологов, которых сам же заклеймил в своей замечательной книге. Его стоило бы изучать вместе со Шпенглером, который описал «закат Европы» с совершенно иных позиций, но был столь же наблюдателен и тверд в формулировках. Правда, сейчас речь не о Шпенглере. Просто напоминаю, что Шпенглера справедливо считают мыслителем, а Победоносцева, мыслителя никак не меньшего уровня, неосновательно полагают только идеологом.

Пришло время исправить это недоразумение, незаслуженное пренебрежение мыслями, аргументами и выводами Константина Победоносцева – монархиста, консерватора, одного из самых жестких и вдумчивых критиков демократии. И если принять во внимание, что во времена самого Победоносцева эта критика, безусловно, имела полемический характер и могла считаться «сиюминутной», то сейчас уже стало ясно: Победоносцев нашел червоточину в основе того, что составляет все здание современной мировой политики.

Победоносцев о превращении человечества в машину

Правосудие превратилось в бездушную машину. Не только в России. И не только правосудие. И не сейчас. Превращение всего и вся в эту самую бездушную машину заметил и описал Константин Победоносцев.

Я уже отметила, что Победоносцев был не только идеологом и публицистом: он был мыслителем. Сейчас бы его назвали философом культуры – наряду со Шпенглером, Ортега-и-Гассетом, Данилевским. Я искренне надеюсь, что Константин Петрович еще получит достойную оценку в кругу философов, в кругу всех мыслящих людей, а не исключительно историков.

Так вот, Победоносцев заметил общую тенденцию: общество формализуется. На место живых человеческих отношений встает «учреждение», на место внутренней убежденности – словесная рефлексия, на место человеческой справедливости – мертвое право. Да! Один из ведущих правоведов своего времени вовсе не был фанатиком права. Именно формализация жизни, изгнание из жизни души, и есть, по Победоносцеву, та самая великая ложь.

Люди, между которыми нет ничего общего, кроме принадлежности к человечеству, вынуждены общаться, однако общение их поневоле сводится к пошлости, к заученным фразам, к стандартным любезностям. Свобода, равенство и братство, против которых консерватор Победоносцев вовсе не возражает, превращаются в бездушные идеи и оправдание революционного террора.

Простая жизнь с простыми отношениями усложняется всякого рода рассуждениями о жизни, умозрительными концепциями, среди которых, указывает Победоносцев, одна из наиболее опасных – концепция «общественного договора». Интересно, что консерватор, воспитатель великих князей Победоносцев критикует «общественный договор» примерно теми же словами, что и анархист Бакунин: в реальности никто ни с кем не договаривался, а значит, любые слова о «договоре» – ложь, предназначенная для манипулирования массами.

Из этого следует, что Победоносцев вовсе не был врагом свободы. Просто он видел, что «учреждения» и «институты», якобы призванные защищать свободу, в реальности враждебны ей, как и самой жизни. Вообще, Победоносцев часто противопоставляет жизнь, реальность, практику – умозрительным построениям, что роднит его одновременно с Марксом (критерий практики) и Ницше (философия жизни). Впрочем, тут нет ничего удивительного: вторая половина XIX века – это борьба с метафизикой, а уж в популярных философских веяниях Победоносцев, очевидно, разбирался отлично.

По правде говоря, учения Маркса и Ницше сами по себе метафизичны. «Пролетариат» у Маркса и «Сила» у Ницше – такие же умозрительные штуки, как и «Абсолютный дух» у Гегеля. Победоносцев же не пытается вместо всеобщей великой лжи воткнуть какую-нибудь свою собственную мелкую ложь. Он предлагает вовсе обойтись без всякой лжи, без «машин», свинченных из людей. И, в частности, без такой «машины», как парламент.

Победоносцев о представительской власти и основных нравственных качествах парламентария

В любой стране, где есть парламент, сложилась тенденция, согласно которой его критикуют. Какими только словами граждане не костерят депутатов! Думаете, это только у нас так? Нет, так было всегда! К концу XIX века основные европейские страны и Америка управлялись «народными представителями», для которых народ находил все новые и новые ругательства.

Значит ли это, что парламентарии действительно такие, какими их видит рядовой избиратель? Вообще-то по роду своей деятельности я знакома с достаточно большим количеством наших депутатов. Милые, интеллигентные люди, достаточно компетентные в своей области. Может, и не идеальные (а кто идеален?), но глупых либо особо безнравственных среди них нет. Как же тогда объяснить эффект «взбесившегося принтера» и многие другие «прелести» парламентаризма?

Культуролог и философ Эмиль Дюркгейм уже давно показал: любая социальная конструкция – это не просто сумма составляющих ее людей. Она существует и действует по своим принципам. Вообще, умные и хорошие люди, объединившись определенным образом, могут вести себя не умно и не хорошо, как бы ни старались.

Выборный орган власти в большой стране – как раз такая конструкция: из чего ее ни свинчивай, все равно получится плохо. Это показал Константин Победоносцев. На его книгу «Великая ложь нашего времени» я буду ссылаться неоднократно.

Победоносцев отметил, что «демократические» выборы действительно производят своеобразный отбор. Но вовсе не самых умных или самых нравственных, не самых честных, не тех, кто наиболее готов послужить Отечеству. И даже не тех, кто готов удовлетворить потребности избирателей. Основная проблема – некомпетентность избирателя, причем некомпетентность совершенно неизбежная. Во-первых, в своей массе избиратели не являются специалистами по управлению государством (что естественно). А во-вторых, избиратели не могут лично знать тех, кого выбирают. Повторяю: речь о большой стране, а не о выборах, к примеру, сельского старосты.

В результате для попадания в представительный орган кандидату надо обладать двумя качествами – хитростью и красноречием. Точно такие же качества необходимы для продавливания своих решений на парламентских заседаниях. Таким образом, люди в парламент могут попасть, конечно, и умные, и нравственные, но доминировать будут те, кто имеет совсем другие качества. Причем Победоносцев делает акцент на умении и готовности нравиться тем, кого сам презираешь. То есть на лицемерии и на том, что сегодня бы назвали политическим чутьем.

Да, Дюркгейм, конечно, более «безжалостен» к социальным конструкциям, чем Победоносцев. По Дюркгейму, вовсе не важно, из кого «свинчена» конструкция. Важно, как она «свинчена». Но Победоносцев показал, под кого изначально делалась конструкция, именуемая парламентом. Под хитрецов, лжецов, лицемеров, чью внутреннюю убежденность заменяет идеология и у кого вместо готовности служить стране – красноречие.

Сейчас можно добавить, что красноречие уже не нужно, его отдали на откуп профессионалам в области PR. Также важно, что Победоносцев говорил именно о больших государствах. Чуть позже Петр Столыпин, отнюдь не демократ, уточнил, что самодержавие должно дополняться демократией на уровне земств, на местном, низовом уровне. Существует версия, что Столыпина убили левые террористы именно потому, что он у них «перебивал повестку». Фактически не позволял восторжествовать лжи о «политических переменах» над нормальным стремлением людей самим решать свои текущие проблемы.

Столыпина у нас сегодня превозносят, хотя современная модель общества организуется совсем не по-столыпински: у местных властей практически нет полномочий. Победоносцева же и вовсе стараются не вспоминать, хотя он до сих пор актуален, но при этом считается «неудобным». Я уверена: куда неудобнее лгать людям в лицо, изображая «представительную власть» там, где естественным, уместным и честным было бы лишь самодержавие.

Победоносцев о суде, законе, совести и чести

Рост количества законов стал бесконтрольным. Нагромождение норм превращает их в «одноразовые». Этой проблеме уже много лет. Точнее, даже не лет, а веков! Разрастание законодательства до размеров, превышающих всякое понимание, было отмечено еще Бэконом в XVI веке. Победоносцев в книге «Великая ложь нашего времени» объяснил это явление: «Поприще государственной деятельности наполняется все архитекторами, и всякий, кто хочет быть работником, или хозяином, или жильцом, – должен выставить себя архитектором. Очевидно, что при таком направлении мысли и вкуса открывается безграничное поле всякому шарлатанству…»

Отвлеченная идея начинает царствовать над жизнью, реальные дела и факты уступают место идеям и мнениям. Победоносцев уверен, что для реального улучшения любой ситуации «потребны не законодательные приемы преобразования, отвлекающие только силу, а приемы правителя и хозяина». То есть формальному закону он противопоставляет конкретную волю и конкретное дело хозяина. Ключевое слово здесь – «хозяин».

Дело и воля должны проявляться в том числе в суде. Из этого следует, что правовед Победоносцев, по сути, выступает против идеи «правового государства». Я ему доверяю, поскольку Победоносцев не только правовед, но также политик и мыслитель. Он видел систему не только изнутри, но и снаружи, не проявляя «корпоративного эгоизма».

Победоносцев отмечает: законодательство усложнилось настолько, что из способа освобождения (таков был пафос законотворчества) превратилось в способ закабаления: «Посреди бесконечного множества постановлений и правил, в коем путается мысль и составителей, и исполнителей, – известная фикция, что неведением закона никто отговориться не может, – получает чудовищное значение». Люди становятся рабами стряпчих и адвокатов, «механиков при машине правосудия».

В результате справедливое решение могут принять лишь те, кто наделен властными полномочиями: «Сила закона (коего люди не знают) поддерживается в сущности уважением к власти, которая орудует законом, и доверием к разуму ее, искусству и знаниям». Получается, чтобы закон работал, опираться следует на его дух, связанный с традиционной властью. Где традиция власти порушена, остается лишь буква закона – точнее, огромное число букв, в которых невозможно разобраться без нравственного стержня. В итоге закон становится препятствием правосудию.

Разумеется, не один Победоносцев пришел к этой очевидной мысли. Вспомните множество голливудских фильмов о том, как адвокаты спасают преступника и как на это реагируют повязавшие преступника полицейские. Чаще Голливуд, правда, предлагает самосуд – руками какого-нибудь Грязного Гарри. У Победоносцева, очевидно, иные рецепты. Важно, что закон, лишенный духа, начинает восприниматься людьми – на всех уровнях – как некая внешняя помеха правосудию, справедливости, совести и самой жизни.

Суд присяжных не спасает от этой напасти: присяжные находятся под воздействием красноречия адвокатов. Тем не менее в Англии, указывает Победоносцев, суд присяжных работает, но лишь постольку, поскольку сдерживается компетентностью судьи и традиционной организацией правосудия. Фактически делом и волей хозяина.

Остается вопрос: а кто же будет сторожить сторожей? Что же, давайте вспомним традиционное обращение к судье «ваша честь». Ведь это не просто так. Честь судьи является гарантией правосудия. Именно честь, а вовсе не нагромождение деталей «судебной машины» и шире – «государственной машины».

Многие люди, особенно среди тех, кто занимается естественными науками, полагают, что «государственную машину» можно как-то отладить, сделать совершенной. Возможно, даже максимально компьютеризировать, чтобы исключить человеческий фактор. Отсюда, видимо, растет либеральная идея правового государства, все «прелести» которого Победоносцев раскритиковал так, что, казалось бы, похоронил уже эту идею. Но люди, живущие в «машинизированном» обществе, разобщенные, запутавшиеся в интеллектуальных конструкциях, более склонны доверять машинам, чем себе и друг другу.

Хотя следовало бы помнить: машина – лишь инструмент. Задача состоит в том, чтобы превратить государство из механизма в организм. Вернуть государству честь, а значит, справедливость без жестокости и законность без крючкотворства. Вернуть саму жизнь.

Победоносцев – как Чехов и Базаров. «Указ о кухаркиных детях»

Министр просвещения РФ Ольга Васильева часто выступает за сокращение количества школьных олимпиад. Она приводит статистику: 40 % «олимпийских призеров» едва набирали по своему коронному, казалось бы, предмету 60 баллов на ЕГЭ. Причем проблема тут не в коррупции, с которой, как многие полагают, связаны школьные олимпиады. Проблема – в подходе. Олимпиада и ЕГЭ требуют от учеников принципиально разного.

С одной стороны, умение решать стандартные тесты и творческое научное мышление (зачатком которого являются олимпиады) – вещи принципиально разные, если не противоположные. Но, с другой стороны, какие кадры нужны стране? Сколько нужно «гениев», а сколько «рабочих лошадок»? Видимо, этим вопросом и задался Константин Победоносцев, когда стимулировал издание министром просвещения Российской империи И. Деляновым циркуляра «О сокращении гимназического образования» (от 1887 года).

Циркуляр этот получил в истории название «указ о кухаркиных детях» и предполагал сокращение приема в гимназии детей из низших сословий, не обеспеченных материально. Дело тут не только в стремлении не подпитывать «революционные массы» новой «образованщиной». Циркуляр был издан на фоне увеличения количества технических учебных заведений, из которых дети любых сословий могли поступать в университеты, но лишь на физико-математические и медицинские факультеты.

Короче говоря, реальная цель – увеличение в стране количества технических и медицинских кадров за счет сокращения количества управленцев и «мечтателей» из неблагонадежных сословий. Пафос, как видите, вполне чеховский: Антон Павлович, которого сложно заподозрить в консерватизме и «реакционности», как известно, не питал особой любви к гуманитариям. Да что там Чехов! Тургеневский Базаров, самый что ни на есть нигилист, предпочитал естественно-научные опыты любого рода «витанию в облаках».

Победоносцевым двигала его обычная идея – поменьше «витаний» и побольше реальной практики. Но оказалось, в результате управленцев стало слишком мало, что привело к негативным последствиям: страна стремительно развивалась и, как позже выяснилось, нуждалась в людях, имеющих именно гуманитарное образование. Правда, не классическое, а как бы мы сейчас сказали – в сфере бизнеса и общественных наук. Такого специфического образования в России не было, но в управление шли именно гуманитарии, а не инженеры и не врачи.

Победоносцеву можно простить ошибку: он двигался наугад, стремясь превратить Россию в передовую державу. Как бы мы поступили сейчас? Тут вспоминается тезис, который постоянно повторяет Ольга Юрьевна Васильева, наш министр просвещения: школа должна не столько предоставлять «образовательные услуги», сколько воспитывать. Что может стоять за этим тезисом? Едва ли советский опыт, по большей части негативный. Лучше всего воспитательную роль школы играли не в СССР, а до недавнего времени в Великобритании. Я имею в виду систему закрытых школ со своими традициями и устоями. Победоносцев, кстати, с большим пиететом относившийся к достижениям Британии, мог бы развернуть в Империи систему закрытых учебных заведений британского образца с усиленной воспитательной функцией. Так, чтобы из детей любых сословий готовить сословие управленцев, не связанное никак с «субкультурой» их родителей.

Сегодня уже можно целиком и полностью учесть ошибки прошлого, формируя новые сословия не по семейному принципу, а по образовательному. Это касается и высшего сословия, дабы избежать издержек престолонаследия по семейному принципу, но иметь кадровый резерв «цесаревичей». В конце концов, в России все-таки был Царскосельский лицей, то есть позитивный опыт имеется.

Победоносцев – как Чацкий. За ответственную власть

Победоносцев настаивает, что правильная власть собирает вокруг себя людей дела, а не людей «льстивых». Тут можно вспомнить тираду Чацкого: «…Кто служит делу, а не лицам». И ответ Фамусова: «Строжайше б запретил я этим господам на выстрел подъезжать к столицам». То есть идеализм Победоносцева такой же, как идеализм Чацкого (а значит, и Грибоедова). Он направлен против «реальной политики» в пользу «реального управления».

Как мы уже знаем, Победоносцев слегка перестарался, создав в России дефицит управленцев-гуманитариев. Инженеров и врачей недостаточно для эффективной организации жизни. Тем не менее важно, что идеализм Победоносцева соединялся с практицизмом, с реальным делом. Можно сказать, Чацкий не покинул гордо «фамусовское общество», а взял над ним власть. Что и дало в результате Российскую империю Александра III – я бы сказала, апофеоз прогрессивного самодержавия. В основе которого была идея ответственной власти.

Откуда же возникает эта ответственность, а главное – перед кем? Правильнее написать – перед Кем (с заглавной буквы), потому что «Несть власть, аще не от Бога». Эта фраза, указывает Победносцев, обращена прежде всего к самим властителям. Власть божественна, и кто из властителей (то есть начальников любого уровня) об этом позабыл, тот дурной властитель, плохой начальник. По сути – ложный. Получая власть, даже самую крохотную, человек получает Божественное доверие, которое должен оправдать. «Власть – не для себя существует, но ради Бога, и есть служение, на которое обречен человек», – пишет Победоносцев.

И живого ответственного человека у власти не может заменить ни самая совершенная «государственная машина», ни совокупное мнение толпы. «Правовое государство» не дает никакой гарантии справедливости или эффективности, ведь в рамках так называемой власти закона все равно идет борьба за власть, приводящая к более тяжелым последствиям, чем даже изначальная безответственность властителя. Ложь и коррупция в «правовом государстве» превращаются в норму, а спасение от них все равно в персональной ответственности лиц, облеченных властью. Ответственности не столько перед законом (этой ответственности многие из них благополучно избегают), а перед Богом.

Таким образом, совершенствование административного механизма – достаточно пустое занятие. В письме государю Александру III по поводу студенческих волнений (1888) Победоносцев расставляет приоритеты: «Зачем строить новое учреждение и еще с чужого образца, когда старое учреждение потому только бессильно, что люди не делают в нем своего дела как следует и власть сама не пользуется своими правами?» Речь идет не только об учебных учреждениях, а вообще обо всех, включая самое главное из них – государство в целом.

Победоносцев предлагал и практиковал неформальный подход и к отправлению дел, и к подбору кадров. Так, например, он указывал, что диплома об образовании недостаточно, это формальный признак. Всякое учреждение должно быть само по себе школой, дающей опыт оргработы. «Но когда учреждение немеет и мертвеет, замыкаясь в пошлых путах текущей формальности, оно перестает быть школой искусства, превращаясь в машину, около коей сменяются наемные работники».

Начальник, повторяю, это не «наемный работник», это, так уж вышло, в какой-то степени представитель Бога на земле. Пусть и в невеликой степени – если власть невелика. И в весьма существенной степени, если речь идет о монархе. «Начальнику должно быть присуще сознание достоинства власти… Но сознание достоинства должно быть неразлучно с сознанием долга». То есть делать, что должно, и не заботиться о мнении окружающих людей. Властитель отчитывается перед Богом. При этом надо помнить, что за каждой бумагой – живые люди: мнение подвластных все же важно, уточняет Победоносцев. Но мнение не досужее, а квалифицированное.

Ко всему сказанному следует добавить, что начальник служит «зеркалом и примером для всех подвластных». Итак, Победоносцев где-то за десяток лет до опубликования «Золотой ветви» Фрезера предвосхитил концепцию «священного царя»! Это было не так сложно в условиях самодержавной России, где данная концепция, можно сказать, воплощалась на деле. И тем болезненнее Константин Петрович реагировал на любые опасности, любые вызовы, которые возникали перед российским самодержавием.

Победоносцев видел, что во всем мире разрушается религиозность. Протестантизм утерял прямую ритуальную связь с Богом и спасается личной экзальтацией проповедников – чаще неумелой. Католичество утеряло связь с паствой. Лишь православие сохранило одновременно народность – связь с паствой, и строгость – связь с Богом. Православная церковь, отмечает Победоносцев, выродилась в обычное госучреждение, а клир наполнен теми самыми «наемными работниками», которые относятся к своим обязанностям спустя рукава. Напомню, что Победоносцев был обер-прокурором Святейшего синода – он знал, о чем говорит.

А ведь падение религиозности – это не просто прискорбное явление с точки зрения нравственности. Это падение авторитета власти. Не только в глазах подданных, но и в глазах самих властителей, которые начинают воспринимать свое положение не более как удачную позицию у «кормушки».

Мне как православной христианке, разумеется, импонирует приверженность Победоносцева именно православному христианству, но сегодня, конечно, скорее актуален подход графа Уварова, понимавшего под православием любую религиозность любой конфессии – только бы речь шла об искренней вере. Концепции Победоносцева это на самом деле не противоречит. Возрождение религиозности должно идти совместно с пониманием божественной природы любой власти. То есть с пониманием, что власть налагает на человека ответственность перед Богом.

Именно это понимание – ключ к возрождению монархии, к возрождению государства чести и долга. Все прочее – технические детали.

Глава 1. Монархия, религия, крипторелигия и криптомонархия

«Покрыты мздою очеса», или Власть иллюзий

Религиозность, как видите, лежит в основе любой монархии. Можно смело сказать, что религиозность лежит в основе вообще всего. Любое «нерелигиозное» мировоззрение является в реальности религиозным. Можно сказать, крипторелигиозным – в тех случаях, когда человек не готов осознать собственной религиозности.

Кризис религиозности состоит не в том, что религия «исчезает», а в том, что люди перестают осознавать ее актуальность и начинают полагать, что какие-то сферы жизни лежат вне религии. Отсюда пренебрежение долгом, который сам по себе никуда не девается.

Точно так же никуда не девается монархия. Просто люди перестают осознавать ее актуальность и полагают, что некие государственные институты, паразитирующие на монархии, как раз и составляют якобы суть государства.

Этот паразитизм необязательно приводит к пагубным последствиям. В ряде случаев выборы, парламент, Конституция – все это уживается с самодержавием, которое успешно функционирует, но выглядит как демократия. В таком случае правильно говорить о криптомонархии, которая работает благодаря определенным формам религиозности. Забавнее всего, когда речь идет одновременно о крипторелигиозности и криптомонархии.

Нужно отметить, что все веселье пропадает, если внешние формы, связанные с одной религией, кто-то пытается привить обществу, где религиозность совсем другая. Тогда возникает конфликт, чреватый разрушением общества.

Именно этот конфликт возник в нашей стране, куда «завезли» западную демократию и западный парламентаризм. Еще раньше подобный конфликт возник при импорте республиканской формы правления сто лет назад. Чем это обернулось, все мы знаем. Чудовищная гражданская война, кровавый маразм «военного коммунизма» и стабилизация при Сталине – ценой фактического восстановления самодержавия, но ценой утери чести, стиля, ценой жизни огромного количества людей, а в результате в постсталинскую эпоху – ценой утраты чувства долга и, наконец, страны как таковой.

Сейчас многие сетуют на карго-парламент и карго-демократию. Однако те же люди вовсе не сетуют на общественную стабильность, которая связана, опять же, с восстановлением самодержавного правления. Современное правление обременено, с одной стороны, паразитическими институтами, а с другой – все тем же дефицитом чувства долга.

В результате многие ответственные лица, несмотря на свое достаточно высокое положение и гигантскую ответственность, продолжают действовать так, будто их подпустили к «кормушке» буквально на пять секунд: стремятся урвать побольше и вывезти подальше.

Фактически они воруют у самих себя, рубят тот самый сук, на котором сидят. Они не в состоянии ощутить себя подлинными хозяевами страны, они просто не верят, что такое возможно в реальности. Хотя это не просто возможно – все так и есть. Осталось лишь привести форму в соответствие с содержанием, назвать вещи своими именами. Вообще, задача вовсе не в том, чтобы каким-то фантастическим способом «улучшить человеческую природу». Написано в кавычках, поскольку человеческая природа вовсе не так дурна, как можно подумать, глядя на иных лидеров нашей политики или экономики. Большинство из них люди деловые и ответственные, им абсолютно чуждо криминальное мышление.

Еще более неоднозначный пример – наш парламент, Дума. Действия парламента часто вызывают, мягко говоря, недоумение.

Между тем в большинстве своем депутаты – люди достаточно интеллектуальные, ироничные, ответственные. Почему же, собравшись вместе, они делают столько глупостей?

Потому что такова порочная форма их взаимодействия. Эмиль Дюркгейм уже давно показал, что общественные явления вовсе не являются простой суммой личных пристрастий и действий отдельных людей. Значит, необходимо поменять форму взаимодействия. Найти ту форму, которая позволит проявиться лучшим (а не худшим) качествам лидеров любого уровня.

Собственно, эту форму незачем искать. Этой форме я и посвящаю книгу. Сейчас же мы поговорим о «пороках формы» и о том, как их можно исправить.

Культура и цивилизация

Любой человек и любая культура свои насущные проблемы воспринимают «ближе к телу», чем проблемы соседей и даже свои собственные, но существовавшие в прошлом. Поэтому кажется, что именно сегодня перед всеми нами особенно остро встает вопрос: является ли Россия частью Европы?

Вопрос этот касается не оценок «цивилизованности» и, конечно же, не имеет отношения к географии. Вопрос этот чисто культурологический. В культурологическом смысле «Европа» включает помимо географической Европы Америку, Канаду, Израиль (и едва ли включает такую географически европейскую страну, как Албания).

Понятия культуры и цивилизации отделил друг от друга Освальд Шпенглер: культура – это целостная картина восприятия мира и деятельности в мире, связанная с тем или иным конкретным человеческим сообществом. Именно благодаря Шпенглеру под культурой в современной культурологии (правда, не во всех ее вариантах) понимается само конкретное человеческое сообщество, рассмотренное с точки зрения восприятия и деятельности. Цивилизация оказывается частью культуры, а именно – деятельностной ее частью. Шпенглер указывает на конечность жизни культуры и рассматривает ситуацию, когда культура умирает (можно сказать, «от старости»), а деятельностная ее сторона, цивилизация, еще некоторое время продолжает существовать в качестве мертвой оболочки: люди совершают по инерции некоторые освященные традицией действия, ставшие бессмысленными, поскольку за ними уже нет никакой картины мира. Картина мира изменилась и вскоре обрастет новой деятельностью – осмысленной, которая вытеснит отжившую цивилизацию.

Мы рассмотрим ситуацию культурного и цивилизационного экспорта. Когда одна культура навязывает себя другой, эта другая теряет свои первоначальные черты, сливаясь с первой. Процессы экспорта происходили во времена колонизации и распространения христианства, поэтому современная европейская культура является столь обширной в географическом отношении. Та же причина (экспорт религии) лежит в основе географической обширности ближневосточной культуры, которую порой так и называют – исламский мир. Религию здесь, правда, необходимо понимать не сугубо формальным образом, но как «тотальную заботу о предельной реальности, которая есть почва бытия» (определение А. Дж. Тойнби). «Забота» включает в себя и восприятие, и действие; гносеологической основой религии является миф – «не выдумка, но наиболее яркая и самая подлинная действительность» (определение А. Ф. Лосева). Лосев пытается отделить миф от религии на основании того, что миф имеет дело с реальностью вообще, в то время как религия имеет дело с реальностью вечной, абсолютной. Шпенглер уже показал, что абсолют и вечность являются предметом не любой, а только европейской религиозности (то есть религиозности конкретной культуры). Мы же здесь будем понимать религию более расширенно, по-тойнбиевски. Тогда получается, что религия (понятая в духе Тойнби) лежит в основе любой культуры, а гносеологической основой религии, повторим, является миф – виденье реальности. Добавим к этому цитату из Мирча Элиаде: «Священное – это могущество, то есть в конечном итоге самая что ни на есть реальность».

Таким образом, импорт религии со стороны, если он происходит не на чисто формальном уровне, меняет культуру до неузнаваемости.

Импорт же чужой цивилизации не ведет к изменению культуры, он даже не всегда возможен: новый образ действий должен найти свое оправдание в картине мира импортирующей культуры. В рамках европейской культуры европейская цивилизация, по причине вполне понятного эгоцентризма, называется просто «цивилизацией», а полное или частичное восприятие европейской цивилизации какой-либо другой культурой означает, с точки зрения европейца, «цивилизованность» этой культуры. Примеры европейской «цивилизованности» при сохранении культурной самобытности нам дают такие страны, как дореволюционный Иран, Турция (вопреки всем культуртрегерским стараниям Ататюрка), Япония (благодаря сознательным культурно-охранительным стараниям японского общества).

Теперь вернемся к России. Попытки отнести начало нашей культуры вглубь веков наталкиваются на тот факт, что христианизация сильно деформировала нашу религиозность – настолько, что возраст современной российской культуры, видимо, следует отсчитывать от кардинальной религиозной реформы князя Владимира. С другой стороны, народ отреагировал на христианизацию по-своему, адаптировав христианство к нашим реалиям таким образом, что русское православие (в своей реальной, а не формальной части) оказалось сильно отличающимся от православия византийского.

Сторонники приобщения России к «цивилизации» – европейскому капитализму и европейской демократии – не собираются, конечно же, покушаться на ценности, связанные с культурной самобытностью. Но дело не в декларировании самобытности, а в реальных возможностях культуры сохранить себя после «пришивания» к ней «цивилизации». Подозрительно уже то, что капитализм и демократия приобретают в нашей стране окраску утопичности в духе Мангейма, то есть характер ценностей, «трансцендентных общественному бытию», «не согласующихся с существующим жизненным устройством», и при этом чреватых взрывом, кардинальным изменением этого бытия.

Существует два противоположных подхода к построению утопии, которые по именам наиболее значительных представителей могут быть названы подходом Платона и подходом Вебера. Платон предлагает организацию общества в соответствии с естественными наклонностями его членов, для чего выясняет иерархию этих наклонностей и ставит от нее в зависимость иерархию общественную. Макс Вебер предлагает такую общественную систему, которая абсолютно не зависит от личных наклонностей своих участников. Самое забавное, что из двух подходов более естественным является именно подход Вебера. Платон строил свое «государство» в полном соответствии со своей онтологией. Подлинным бытием, согласно Платону, обладают «идеи», чистые формы, мир же материальный не обладает бытием во всей полноте, поскольку к меду чистых форм в нем примешивается деготь хаоса. Платон пытается привести общество от хаоса к космосу, для чего формализует естество, раскладывая человеческие стремления и наклонности по идеальным «полочкам». Целью древнегреческого философа, таким образом, является построение формальной общественной организации.

Дело в том, что с точки зрения древнегреческой культуры онтология Платона выглядела маргинально, даже, можно сказать, эпатажно. Европейская же культура может быть смело названа не только христианской, но и «платонической». Рядовой европеец именно строгую форму воспринимает в качестве подлинной реальности: основой бытия физического оказываются «законы природы», основой бытия общественного – «законы социологии», «законы психологии» и даже юридические законы, а основой признаваемого европейцем трансцендентного бытия оказывается священный текст. Собственно, об этих чертах европейской культуры и писал Победоносцев, справедливо полагая указанные европейские ценности неприемлемыми для России.

Следует учитывать тот факт, что в европейской ситуации любая хорошо разработанная утопия может рассчитывать на онтологичность, а тем более утопия Макса Вебера. Цель Вебера и Платона схожа, но, в отличие от Платона, Вебер не пытается «поверить алгеброй гармонию», а, наоборот, стремится исключить «гармонию» из рассмотрения и целиком сосредоточиться на «алгебре», освободиться от человеческой оценки и рассматривать только чистую структуру, которая, повторим, в рамках европейской культуры находится ближе всего к «почве бытия». Вебер постоянно говорит о «полной рациональности», о «полностью рациональном господстве». Это «полностью рациональное господство» создает такую организацию общества, согласно которому человеческие качества в большинстве своем ничего не значат. Веберовский civis Dei является машиной, обслуживаемой «техниками» – чиновниками, все достоинства которых сводятся к компетентности, то есть к умению вовремя нажать нужную «кнопку». Чиновник, правда, должен не только уметь работать; он должен еще искренне хотеть работать добросовестно и зарабатывать как можно больше. Чиновник должен стремиться к совершенству, что в данном случае означает стремиться к карьере. Поскольку общественная жизнь чиновника, по сути, сводится к его труду, можно сказать, что труд приобретает онтологическую, религиозную ценность.

Лютеранство: богоугодность труда

Религиозная ценность труда постулирована в протестантизме. «Мирское призвание», богоугодность любого честного труда – формула Мартина Лютера, взорвавшая католичество и запустившая механизм ускоренного развития Европы. Все принципы лютеранства сводились к одному: горожане – тоже люди. В смысле Божьи люди. Правда, в те времена как-то само собой разумелось, что есть лишь три типа богоугодный занятий: собственно священническое служение, ратный труд и земледелие. А горожане оказывались «лишними людьми», занимающимися какой-то ерундой.

Между тем города в XVI веке были заселены торговцами и ремесленниками, которые порой были более богатыми и более влиятельными, чем феодалы. Они идеологически оказывались неким «шлаком». Если попытаться переложить уваровскую триаду – православие, самодержавие, народность – на католический манер, то получится следующее: духовная власть, светская власть и крестьянство. Видно, что горожанам не нашлось места. Горожане оказались маргиналами: их деятельность совершенно не была учтена стройной системой религиозно-социального мироздания.

Лютер сломал эту систему, когда ввел идею мирского призвания.

Лютер объявил, что любой труд богоугоден. Труд ремесленника, и труд купца, и, что очень важно, труд ростовщика. То есть он фактически оправдал идею кредита, что стало исключительно важным в дальнейшем.

Поэтому, кстати, забавно звучат разного рода высказывания, согласно которым протестантизм – это якобы форма религиозной свободы. Учение Лютера – суровое, аскетическое. Он фактически записал всех в монашество.

Именно поэтому мы сейчас говорим «протестанты», а чаще подразумеваем «пуритане». Раз твой труд – это мирское призвание, божественное призвание, то каждому следует работать и только работать, не отвлекаясь ни на какие «бирюльки». С надеждой, что тебе воздастся.

Мы знаем, что проблема городского сословия существовала и раньше. До Лютера также предпринимались попытки решить эту проблему сходным образом. Так, задолго до Лютера Бертольд Регенсбургский проповедовал буквально то же самое. В результате это ничем не обернулось.

Лютер же, в отличие от Бертольда, проповедовал в очень удачное время. В Германии шла централизация, точнее – попытка централизации. Вследствие чего родовая знать ухватилась за Лютера, использовав его как дубину против католической церкви и императора Карла V. Таким образом, Лютеру удалось не только привлечь на свою сторону горожан. Важно, что его протест против папства оказался полезен лицам, принимающим решения. Бертольд Регенсбургский был политически неуместен, никому не нужен. А вот Лютер как раз оказался нужен. И тот факт, что за ним шли горожане, для лиц, принимавших решения, был важен чисто технически.

История – это война за власть. В отличие от Бертольда, Лютер отлично вписался в эту войну. Правда, не так, как ему это представлялось.