Сочинения

Активное участие принял Красов в издании альманаха «Киевлянин», выступал на торжественном университетском акте с речью «О современном направлении просвещения вообще и преимущественно в России», задумал составить «Руководство к словесности для гимназий», включая в него риторику, теорию поэзии и красноречия. Не чуждался он и общества профессоров, собиравшегося по вечерам чаще всего у писателя Мицкевича, брата знаменитого польского поэта, или у профессора римской словесности М. Ю. Якубовича.

Во второй половине 30-х готов Красов становится одним из наиболее активных сотрудников руководимого Белинским «Московского наблюдателя». Его стихи, вместе с песнями Кольцова, занимали центральное место в этом журнале. Белинский поддерживал тесные связи с поэтом, покинувшим круг московских друзей, заботился о том, чтобы Красов, вступив на путь профессорской деятельности, не ушел из поэзии.

В лирике Красова этих лет развертываются мотивы, характерные для всего его творчества. Все громче звучит тоскующий голос рано познавшего невзгоды жизни и уже уставшего от нее лирического героя. Поэт не находит места в мире лести и обмана, враждебного заговора и клеветы, он видит, как гибнет «прелесть бытия», срывается «надежды цветок». Только вдали от изнеженного, праздного света отдыхает его утомленная душа. Познав «незванную печаль», герой Красова рвется из «душных городов», блуждает по свету, подобно одинокому, гонимому облаку. С тоской обращает поэт свой отуманенный взор на север:

О! когда ж туда — в дорогу?… Там — прошедшее давно, Там без надписи так много Мной надежд погребено!.. Не сбылись же! обманули!..

Поэт с радостью вспоминает о том времени, когда он, полный стремительных сил, «смело сзывал на главу непогоды, мятежные бури любил». Теперь житейское море рвет его последний парус, топит ладью. Правда, герой красовской лирики еще борется с невзгодами жизни:

Звезда любви моей, тебя затмили тучи!.. Вперед, хоть без надежд! — не все же жизнь взяла: Да, жизнь; она могла терзать меня, измучить, Но задушить покамест не могла…

Постоянно обманываясь в своих лучших надеждах, Красов, однако, не утрачивает возвышенных мечтаний. Мечта оставалась для него спасительной защитой, самообманом. В стихотворении «Мечта» он так и писал:

И горе мне, когда тебя утрачу, Мечта высокая, прекрасная моя! При ней молчат жестокие сомненья, Мой темный путь надеждой озарен… И мне ясней мое предназначенье, Доступней тайна бытия; Душа полна и сил и упоенья!.. Не оставляй меня, отрадное виденье, Мечта высокая, прекрасная моя!

Поэзия Красова — это поэзия чувства, настроения, и ему нередко удается проникновенно раскрыть душевное волнение своего лирического героя, его тревоги и переживания, тоску о непознанных радостях жизни. Поэта волнует большое и светлое чувство любви. Его лирического героя нельзя упрекнуть в душевной пустоте. Монолог поэта эмоционально насыщен, богат оттенками, полон веры в чистоту человеческих отношений, жажды счастья. Любовь у Красова почти всегда отягощена грустью и тоской, сердечными муками и страданиями. Именно так раскрывается любовь в знаменитом стихотворении Красова «Клара Моврай», в стихотворениях «Панна», «Известие», в его элегиях и песнях. Но нередко поэт утверждает даже буйство радостей земной жизни («Сара», «Тени»). В пляске теней-дев никогда не моливших «о спасении в грехах», поэт узнает и славит «ту же жизнь безумной младости, ту же грешную любовь».

По своим основным мотивам поэзия Красова пассивно романтична, в основе ее — лирическое выражение тревожных поисков «тайны бытия». «Желание, стремление, порыв, чувство, вздох, стон, жалоба на несвершенные надежды, которым не было имени, грусть по утраченном счастии, которое бог знает в чем состояло», «любовь, которая питается грустью и которая без грусти не имела бы чем поддержать свое существование», — все эти отмеченные Белинским особенности такого романтизма в большой мере присущи и Красову. За этими романтическими мотивами и формулами, за их традиционными поэтическими образами у Красова пробивалось живое чувство, эмоционально и психологически насыщенное, реалистически выразительное.

Красов оставался всегда чужд загадочной таинственности и абстрактности, свойственных многим романтикам. Как поэт он рос на русской почве, его лирические темы обретали национальную окраску. Он добивался живой конкретности поэтических образов, искал в народной песенной традиции искренние, задушевные интонации, мелодические формы выражения человеческих чувств и настроений. В этом отношении Красов продолжал лучшие традиции своих предшественников, легкость и звучность его стиха распространяли эти достижения.

Будучи в Киеве, Красов много сил и энергии отдавал докторской диссертации, в которой он решил раскрыть основные направления в развитии немецкой и английской поэзии с конца XVIII столетия и влияние «их на нашу отечественную поэзию». В процессе работы он, однако, отказался от второй части своего рассуждения, представив на степень доктора общей словесности диссертацию «О главных направлениях поэзии в английской и немецкой литературах с конца XVIII века». 20 октября 1838 года факультет нашел рассуждение «достаточным свидетельством знакомства Красова с словесностью немецкою и английскою и способности в литературной критике и в самом способе изложения удовлетворительным для получения степени доктора»[76]. Решено было допустить Красова одновременно с его товарищем адъюнктом В. Ф. Домбровским к публичной защите диссертации.

24 декабря 1838 года состоялся диспут. Аудиторию заполнили студенты, было много посторонних. Занял свое место ректор К. А. Неволин, сухой, черствый человек, славившийся деспотическим обращением с подчиненными, явился непременный участник диспутов преосвященный Иннокентий, приготовили возражения профессора М. А. Максимович и О. М. Новицкий. Развертывая свои тезисы, Красов горячо говорил, что «народность есть необходимее условие всякого великого поэта», подчеркивал гениальность Шиллера, рассматривал Байрона как идеал лирического поэта, а Гете как идеал драматического поэта, отмечал влияние романов Вальтера Скотта «на ход литературы в Европе», доказывал, что «Фауст» Гете и «Дон Жуан» Байрона «суть создания художественного гения, более всех выразившие собою прошлый век»[77].

Со всех сторон Красову предлагали вопросы оппоненты, в числе которых был и Максимович, выступили с возражениями по тезисам, в которых, по словам Н. Л. Бродского, Красов блеснул «свежими теоретическими взглядами на современную литературу»[78].

Ректор Неволин спросил Красова:

— Что такое изящное?

— Вообразите, — восторженно отвечал Красов, прибегая к примерам и сравнениям, — море во время бури, нависшие над пропастью скалы, озаренные блеском молний… Прочтите стихотворение Пушкина:

Ты видел деву на скале В одежде белой над волнами, Когда, бушуя в бурной мгле, Играло море с берегами, Когда луч молний озарял Ее всечасно блеском алым И ветер бился и летал С ее летучим покрывалом? Прекрасно море в бурной мгле И небо в блесках без лазури; Но верь мне: дева на скале Прекрасней волн, небес и бури.

— Одним словом, — сказал в заключении Красов, — прекрасного определить невозможно, его только можно чувствовать!

— Нельзя же, господин Красов, быть доктором чувствительности, — с ядовитой улыбкой заметил Неволин, заключая прения[79].

Факультет отказал Красову в докторской степени, найдя, что «он при защищении тезисов хотя и обнаружил несомненное эстетическое чувство и знакомство с произведениями главнейших поэтов Германии и Англии и хотя на предлагаемые ему оппонентами возражения покушался давать правильные ответы, однако его ответы были неудовлетворительны, потому что состояли по большей части из общих и неопределенных мыслей»[80].

Сам Красов несколько иначе рассматривал причины отказа ему в докторской степени. «…Я держал на степень доктора словесных наук, — сообщал он Станкевичу, — написал диссертацию, долго… с нею возился; но наши университетские киевские клячи не дали мне степени по диспуту, хотя признали диссертацию вполне достойною степени. Они, мерзавцы, не дали потому, что сами были только магистры, — и когда просили у министра, чтоб и им, то есть ординарным профессорам (здесь я разумею Максимовича, Новицкого — профессоров нашего факультета), позволено было без всякого экзамена — только написав диссертацию — искать докторской степени — им министр отказал наотрез. Они торжественно дали слово не сделать и нас докторами — так и сделали»[81].

Вскоре в университете начались студенческие волнения, чтение лекций прекратилось, студенты арестовывались и переводились в другие учебные заведения, многие профессора увольнялись. Взаимоотношения Красова с Максимовичем и другими профессорами еще больше обострились, и он весной 1839 года заявил ректору о своем увольнении из университета. Просьбе его о переводе в Петербургский университет из-за отсутствия вакансий было отказано. Оставшись без каких-либо средств к существованию, Красов покидает Киев. Зимой 1840 года с попутным обозом, в ветхой шинелишке, питаясь по пути чем попало, около месяца пробирался он в Москву.

Старые московские друзья радушно встретили Красова, приютили и отогрели его. «На днях сюда приехал Красов, — писал Грановский Станкевичу в феврале 1840 года. — Все тот же. Зажмурит глаза и читает стихи»[82]. А Михаил Бакунин сообщает Белинскому: «Ты не знаешь, как я был рад приезду Красова, — он обновил во мне старые, святые воспоминания»[83].

7

Начало сороковых годов совпало с наступлением нового, самого зрелого, этапа в творчестве Красова. В это же время подводятся и весьма грустные итоги минувшего десятилетия.

Потеряв кафедру в Киеве, наш поэт вернулся в Москву с тайной надеждой на поэтические успехи, полный творческих планов, новых замыслов и опять же — несбыточных фантазий. Не покидала его и давняя мечта образовать себя за границей, последовать туда за своими обеспеченными друзьями. И в Петербурге хотелось побывать, а может быть, и обосноваться в столице.

Красов прощался с молодостью, но душа рвалась к встречам с друзьями юности. Многих из них не оказалось в Москве, с кем-то произошли неузнаваемые перемены. Станкевич — самый близкий, самый задушевный друг, — угасал от чахотки в Италии. Белинский переехал в Петербург и взвалил на себя тяжкую ношу — «Отечественные записки», работал надрываясь, из последних сил. Константин Аксаков уходил к своим новым друзьям — славянофилам. Встречи с Михаилом Катковым не доставляли радости. В Иване Клюшникове нашел такие перемены, что стало «грустно его видеть»[84]. А о Бакунине и говорить нечего. Не прошло и месяца со времени первой встречи с Красовым, а он уже брюзжал: «болтовня его была мне сначала мила, но потом уж надоела»[85].

В это же время происходило многое из того, что определяло дальнейшую творческую судьбу поэта. Новые встречи с Кольцовым переросли в настоящую дружбу. Особое внимание Красова приковал Лермонтов. Его стихи он ищет в каждом номере «Отечественных записок», восхищается образностью и энергией его поэзии.

«Что наш Лермонтов? — спрашивает Красов А. А. Краевского. — В последнем номере «Отечественных записок» не было его стихов. Печатайте их больше. Они так чудно-прекрасны! Лермонтов был когда-то короткое время моим товарищем по университету. Нынешней весной перед моим отъездом в деревню за несколько дней, я встретился с ним в зале благородного собрания — он на другой день ехал на Кавказ. Я не видел его десять лет — и как он изменился! Целый вечер я не сводил с него глаз. Какое энергическое, простое, львиное лицо… Он был грустен, и, когда уходил из собрания в своем армейском мундире и с кавказским кивером, у меня сжалось сердце — так мне жаль его было»[86].

Вскоре по возвращении в Москву Красов сближается с В. П. Боткиным, переселяется к нему в дом на Маросейку, много и жадно работает как поэт. Одно за другим выходят из-под пера стихотворения «Время», «Воспоминание», «Песня Лауры», «Флейта», «Соседи», новые песни, элегии, стансы. Печатались они почти в каждом номере «Отечественных записок».

Красов готовит к печати книгу своих стихотворений, Боткин помогает ему отобрать для книги лучшее. В это же время возникает замысел большой поэмы, и Грановский снабжает поэта книгами из университетской библиотеки. Но жизнь под опекой друзей не могла продолжаться долго, снова пришлось давать уроки в богатых московских домах. Красов порывался даже покинуть Москву, хотел отправиться в Петербург и хлопотать о месте инспектора гимназий в родных своих северных губерниях, но Белинский не советовал делать опрометчивого шага и покидать город, в котором его знают.

Наш поэт продолжает оплакивать утраченное прошлое, считая, что «горячая молодость» его поколения «выкипела чуть ли не до дна, что лучшие силы души растрачены «безумно и жалко»[87].

«Если посмотреть на прошедшее, — писал он Белинскому, — там столько есть о чем грустить, что лучше уж вовсе не грустить. И все-таки оборачиваешься назад невольно, и все-таки любишь горячо и горестно все могилы без надписей, где погребли мы столько надежд, фантазий, незабвенных образов. Все-таки

Мы походим на солдата, Что вдали под тучей стрел, Под скалою Арарата Песню русскую запел».[88].

Настроения Красова этих лет полнее всего выразились в его «Стансах к Станкевичу», откуда последнее четверостишие он и цитирует в письме к Белинскому. Буря жизни унесла все надежды и мечтания поэта, обнажила обман возвышенной мечты его поколения. Разочаровываясь, тоскуя и страдая, Красов повторяет себя, перепевает старые мотивы. Для красовского героя «вся жизнь, весь рай его в стране воспоминаний, и для него грядущего уж нет».

Образ несчастливо любившей женщины, пережившей немало «немых страданий», по-прежнему остается центральным в лирике Красова («Известие», «Стансы К***», «Мелодии», «Недаром же резвых подруг…» к др.). Жизнь злобно осмеяла чистые, искренние чувства самого поэта, он охладел «мечтой и сердцем» и живет теперь тихо, «для мук любви окаменелый».

Красов никогда не торговал своим талантом, даже в трудное для себя время он просил Белинского не печатать его «литературное старье», ранние «стишонки», показавшиеся ему выражением «жизни слишком ненормальной, идеально-плаксивой». Он мала писал и еще меньше того печатался, не желая иметь дело с цензурой, нередко калечившей его стихи.

«…Если уж печатать, — считал Красов, — так печатать прилично, — как если уж ехать в общество, так не с расстегнутым бантом и с небритым подбородком»[89]. Стихи у него часто рождались «так же легко и нечаянно, как грибы»[90], поэту не хватало терпения шлифовать «свои поэтические грехи». Белинский хорошо видел это и был недоволен торопливостью, поспешностью своего друга, ему решительно не нравились такие стихотворения, как «Стансы к Дездемоне» («О, ты — добра, ты — ангел доброты!»), «Прости навсегда». Правда, Белинский выделял «Флейту», «Песню Лауры», отличавшиеся не только легкостью формы, но и светлым настроением, отсутствием навязчивой элегической тоски. Мало того, именно в это время Белинский вступил в полемику с реакционной журналистикой, нападавшей на Красова. Великий критик считал, что «в большей части стихотворений г. Красова всякого, у кого есть эстетический вкус, поражает художественная прелесть стиха, избыток чувства и разнообразие тонов»[91]. «Отечественные записки», — писал Белинский, — никогда и не думали называть г. Красова великим поэтом; но они видят в нем поэта с истинным и примечательным дарованием…»[92].

В творчестве Красова 40-х годов наряду с романсными интонациями, проникновенно передававшими настроения лирического героя («Я трепетно глядел в агат ее очей», «Опять пред тобой я стою очарован», «Свой век я грустно доживаю» и др.), появляются анакреонтические мотивы. Стремясь забыть невозвратное прошлое, поэт славит мимолетные радости («Веселая песня»).

Большая любовь к природе позволяла поэту ярко и сочно рисовать родные русские пейзажи, передать прелесть поздней осени («Октябрьский день»), картину надвигающейся грозы («Взгляни на тучу! Слышишь гром?»), вечерней мглы («Вечер»). В стихотворении «Октябрьский день» Красов пишет:

Октябрьский день, но чудная природа, Звучит кристалл днепровских синих вод; Повеял жар с лазоревого свода, По улицам везде шумит народ; Открыт балкон, забыта непогода — И музыка, и громкий хоровод. Природа-мать зовет на пир богатый, Хоть тополь без листов, цветок без аромата,

Красов достигает подчас большой художественной силы в выражении своих чувств и мыслей. Яркий пример тому — стихотворение «Ожидание», которое можно с уверенностью отнести к числу лучших лирических стихотворений этого времени:

Встречай, моряк, в равнинах океана С отрадою веселый островок; Верь, мусульман, за книгою корана, Что заповедал твой пророк: Я — весь томление, я жду, как талисмана, Еще вчера обещанных мне строк.

Особое место в поэзии Красова занимают его русские песни. Богатый песенный репертуар северян, с которыми поэт познакомился еще в детстве, владение приемами народной песенной поэтики наложили, несомненно, отпечаток на эти произведения. Кроме того, в начале 40-х годов Красов сблизился с Кольцовым и высоко оценил песенную простоту и сердечность его поэзии. «Я люблю его задушевно», — писал Красов Белинскому[93].

Русские песни Красова, создававшиеся почти одновременно с песнями Кольцова, напоминают лучшие стихи этого народного поэта. Но до нас дошла лишь часть поэтического наследия Красова. Известно, что он работал над целым циклом российских песен, куда входили песни царевны, ямщика, новгородского удальца и где, по словам поэта, «должна кипеть вся широкая богатырская отвага древней Руси»[94]. В своих песнях Красов глубоко раскрывает яркое проявление чувств простых людей, воспевает ту же сильную, страстную любовь («Уж я с вечера сидела», «Русская песня», «Старинная песня»), поднимается до социального протеста («Уж как в ту ли ночь»).

Наш поэт все больше проникался горестями и печалями народными. Его русские песни обретали совершенные формы в их строгой простоте и доверительности идущей от народной поэзии интонации. Красов в это время не только расставался со своей молодостью, романтическими мечтами и страданиями рефлектирующего лирического героя, но и черпал в обращении к народной поэзии глубоко содержательные жизненные ситуации и мотивы.

8

Талант Красова воспринимался Белинским не только в связи с могучим самородным талантом Кольцова, но и с именем Лермонтова как великого поэта эпохи. Во мнении критика этих поэтов сближали мотивы одиночества лирического героя, его разлада со своим временем. Видел Белинский и тягу Красова к образной выразительности, к самой художественной энергии лермонтовского стиха.

Вместе с тем поэзия Красова, не получая новых жизненных импульсов и не поднимаясь до высот художественности Лермонтова, не только не закрепилась на этом повороте, но и стала в какой-то мере оскудевать. Поэт начал даже терять веру в свои способности, сомневаться в своем поэтическом призвании. Не имея ни крыши над головой, ни постоянных занятий, Красов едва сводит концы с концами на средства, добытые частными уроками в богатых московских домах.

Впрочем, о жизни Красова в сороковые годы дошли до нас весьма скупые сведения. Известно, что нищенская жизнь на уроки в семье князя С. Голицина подрывала последние силы поэта. Его стихи в эти годы все реже появлялись в печати.

В 1843 году Красов делает попытку вновь поступить на службу и с 6 марта начинает преподавание русского языка и словесности во 2-ой московской гимназии, но уже 29 августа оставляет это занятие. В этот же день он пишет свою «Последнюю элегию», которая становится последним его стихотворением на страницах «Отечественных записок».

Кольцов и Лермонтов, рядом с которыми печатался в этом журнале Красов, ушли из жизни, связи с Белинским порывались. Стихи Красова и Клюшникова, занимавшие раньше великого критика, «как вопросы о жизни и смерти», теперь не могли увлечь его. Не волновала Белинского поэзия Фета и Огарева, пришедших на страницы «Отечественных записок». Он способен был перечитывать и высоко ценить только Лермонтова, «все более и более погружаясь в бездонный океан его поэзии»[95].

Еще при жизни Белинского Красов напечатал в «Москвитянине» (1845) «Романс Печорина», в котором как бы подводил итог основным мотивам своего творчества:

Годы бурей пролетели! Я не понял верно цели, И была ль она? Я б желал успокоенья… Сила сладкого забвенья Сердцу не дана. Пусть же рок меня встречает, Жизнь казнит иль обольщает — Все уж мне равно. Будь то яд или зараза, Али бой в скалах Кавказа — Я готов давно.

В этом же ключе пишутся стихотворения «Мечтой и сердцем охладелый», «Свой век я грустно доживаю», «Как звуки песни погребальной». И совсем уже мрачное, самое трагическое стихотворение «Как до времени, прежде старости» Красов создает на исходе обрывавшейся невзгодами творческой жизни. Стихотворение оставалось до наших дней неопубликованным, хотя это — поэтический памятник трагической судьбе «несчастного поколения». Поэт вновь оплакивает безвременно растраченную жизнь, сожженные дотла радости своей молодости:

Хоть и кровь кипит, у нас силы есть, А мы отжили, хоть в могилу несть. Лишь в одном у нас нет сомнения: Мы — несчастное поколение. Перед нами жизнь безотрадная — Не пробудится сердце хладное. Нам чуть тридцать лет, а уж жизни нет, — Без плода упал наш весенний цвет.

Обрекая себя как поэта на долгое молчание, Красов не утрачивал интереса к литературе, поощрял своих учеников к творчеству, с присущей ему восторженностью отыскивал среди них будущих Лермонтовых. С большим увлечением собирал он материалы по устной народной поэзии и сообщал их Ф. Буслаеву, живо интересовался русской историей и даже выступил в «Москвитянине» с полемическими замечаниями в адрес одной из статей историка С. Соловьева о Смутном времени.

Последние годы жизни Красов целиком отдался преподавательской деятельности. Отягощенный заботами о своей большой к тому времени семье, он преподавал русский язык в I Московском кадетском корпусе, а с 7 декабря 1851 года — в Александровском сиротском военном корпусе. Неизлечимо больной, вспыльчивый и раздражительный, он еще мог увлечь своих учеников и пользовался неизменным их уважением[96].

Летом 1854 года во время очередного приступа болезни в теплом пальто, не спасавшем от озноба, Красов пришел проститься со своими учениками, отъезжавшими на лето в лагеря. Шутил с ними, сочинял экспромтом стихи, заставлял себя забыть о постоянных невзгодах и несчастьях. 27 июля в возрасте двадцати восьми лет умерла его жена Елизавета Алексеевна Красова. Эта смерть тяжело отозвалась в сердце поэта. 17 сентября 1854 года в крайней бедности, забытый своими друзьями, Красов скончался в одной из московских больниц. «Он скончался от чахотки, которого страдал в течение последних лет, — сообщал в редакцию «Москвитянина» товарищ по службе, проводивший его на Ваганьковское кладбище. — Жестокий удар, им понесенный, ускорил его кончину: недель за шесть перед этим он лишился жены, нежно им любимой, и теперь осталось после него шестеро сирот, из которых старшей дочери девять лет. Он жил своими трудами и не оставил детям ничего, кроме доброго имени и благословения»[97].

Однажды как-то, в 40-х годах, Ф. Боденштедт застал Красова в одиночестве в его сырой и темной квартире. Красов с чувством декламировал стихи Лермонтова:

И скушно, и грустно, и некому руку подать В минуту душевной невзгоды… Желанья!.. Что пользы напрасно и вечно желать? А годы проходят — все лучшие годы!

Эти стихи, по словам Красова, вполне выражали его настроение. Перекликаясь с Лермонтовым, он с горечью писал Белинскому: «Хотелось бы еще за жизнь кое-что сделать…»[98]

Красов не сделал того, о чем мечтал и что мог сделать. Ежедневная борьба за существование, нищенская жизнь свели поэта в могилу. Мрачная действительность не дала возможности развернуться его духовным силам, расцвести его большому поэтическому дарованию.

Виктор Гура.

СТИХОТВОРЕНИЯ

КУЛИКОВО ПОЛЕ{1}

Н. В. С<танкевичу?>

Есть поле победы, широкое поле! Там ветер пустынный гуляет по воле! На поле курганы — гробницы костей: То грозное дело булатных мечей! Давно там замолкли и крик, и удары, И высохли белые кости бойцов. Здесь русскою силой разбиты татары, И здесь их обитель — ряд темных холмов! Здесь гений России, с улыбкой презренья, С высоких гробов на вселенну взирал. Он круг необъятный жезлом начертал: То грани России, то наши владенья! Так это здесь — побоище Мамая, Позорище решительной борьбы, Игра кровавая таинственной судьбы, Спасение отеческого края! О поле славное, покой тебе, покой! Не мало на тебе гостей отпировало, Не мало ты, широкое, стонало: О поле славное, покой тебе, покой! Вот с той страны, как туча, набежала Неумолимая жестокая Орда; Здесь русских рать отмщением пылала И вековых оков и русского стыда! Там смуглые бойцы — станицы кочевые — Их взоры дикие, а чела, как туман; Здесь цвет славян, краса полночных стран, И кудри русые, и очи голубые! Туманна ночь последняя была: Два стана спят; безмолвные, в покое. Заутра шум — и там в кровавом бое Судьба свершит великие дела! Вот все бойцы беспечно засыпают! Но ночь страшна: то слышен крик орлов, То, в тысячу ужасных голосов, Стада волков протяжно завывают. И он вскипел, вскипел упорный бой; Сразилися тиранство и свобода; И ты, любовь Российского народа, Носился здесь, воинственный Донской! Ты здесь летал, виновник ополченья. Для милой родины, при зареве сраженья! Для родины! Прекрасен твой удел, Благословен твой подвиг незабвенной Для родины несчастной, угнетенной!— Хвала тебе! Прекрасен твой удел! И вот бегут разбитые татары, Перуны[99] сыплются от русского плеча: Вновь крики русские, как звонкие удары Заветного славянского меча! Теперь молчишь, молчишь, победы поле… И я здесь был, и я благоговел!.. . . <1832>

К УРАЛУ{2}

Урал, Урал, Тебя Ермак Переплывал! Твой белый вал Не заплескал Его ладьи! Шумят струи, Валы бегут, Но берегут Его челнок… Поток глубок; Ладья летит, Пловец молчит… Знать, ты узнал, Седой Урал, Кто твой ездок… Твой белый вал Не заплескал Его челнок! Почто ж вскипел, Родной Урал? Зачем взревел Твой белый вал? Ты взволновал Со дна песок, Ты распознал Чужой челнок… В твоих волнах Заклятый враг, Коварный лях… То Мнишек… Ну! Топи, волна, Ладью ко дну! Плывет она, Змея жена… Урал, Урал, Играй, Урал! В твоих волнах Заклятый враг!.. < 4 марта 1833>

БУЛАТ{3}

России мститель роковой, Булат заветный — радость деда, Ты весь избит о кости шведа Тяжелой русскою рукой! Ты погулял в полях Полтавы Для русской чести, русской славы! — Прошла кровавая пора… Ты бушевал без укоризны, Ты выручал и честь Отчизны, И честь великого Петра!— Хвала тебе, как старый воин, Ты много службы прослужил, Как сын родной, не изменил И деда храброго достоин! Почто ж замолк и в жалком сне — Оделся ржавчины корою, И в сокрушительной войне Не бился с западной грозою? Тебя никто не разбудил, Никто на брань не наострил!.. Ты спал, обросший повиликой, Ты не блеснул, когда Великий Великой родине грозил; Ты не встречал Наполеона, Тебя рука не подняла На корсиканского орла[100], За жизнь родных, за славу трона! Не подняла… ты не найден, И без тебя вскипели бои, Где бились вы, мои герои, Где вас узнал Наполеон! Напрасно он свой мощный гений В глубоких думах напрягал… И он разбит, и он бежал — Звезда войны, судьба сражений! И — житель дикия скалы — Он помнил русские удары, Побег, позор, Москву, пожары И вас, двуглавые орлы! Но я нашел, решитель боя, Я отыскал тебя, булат, — И как я весел, как я рад Тебе — товарищу героя! Как часто в полночь, при луне, Тебя рассматриваю жадно!.. Ты милый гость мой, ненаглядный, Живой рассказ о старине!.. О! сколько дум, воспоминаний, Какие жаркие мечты! И сколько в грудь младую ты Вдохнул возвышенных желаний! Греми, труба, уж я точу Булат, подъятый из забвенья! Дай руку, К<оля>[101], я лечу С тобой на зарево сраженья! Душа великая Великого Петра, Благослови булат за честь родного края! Он твой, святая Русь! Он твой, земля родная! Сподвижник вековой и чести и добра! <25 марта 1833>

ЛИРА БАЙРОНА{4}

Что ж ты замолк в пустынях мира, Творящий дух, великий человек?.. Увы! о Геллеспонтский брег[102] Разбилась Байронова лира! И струны полные пожрались темной бездной, И дивными играет океан; Последний звук ее взгремел в пучине звездной, Как в храме мудрого торжественный тимпан[103]! Увы, земля! Оплачь свое светило! Кто ж дерзостный, властительный певец Восхитит Байрона и звуки, и венец И прогремит его разбитой лирой? Как может он бессильными руками Исчерпать бездну темных сод И овладеть заветными струнами На дне твоем, священный Геллеспонт? Кто дерзкий юноша с безумною мечтою Дерзнет лазурные пучины облетать И звуки Байрона с волшебною игрою В младую грудь отважно заковать? Никто!.. Но есть еще мгновенья… Когда вскипит свободный океан, Тогда, тогда в минуты треволненья, Как по морю бушует ураган. Чудесные, из бездны выплывают И, натянувшися на скачущих волнах, При грохоте валов, при буре и громах Опять по-прежаему играют… Или когда от дальнего востока Господен гнев — взойдет гроза; И волны бурные гремящего потока Зальют святые небеса, Когда орел неистово играет, Когда земля, как грешница, дрожит, Когда небесный гром гремит И с облака на облак пробегает, — В сей грозный час наш дух трепещет и кипит. О други, там не гром, а Байрон говорит! 1833, март

ЧАША{5}

Старинная чаша, отцовская чаша, Широкое дно, расписные края! Давно ль ты живешь, дорогая моя — Старинная чаша, отцовская чаша? О дедов радушных наследственный дар, Я пью из тебя, старину вспоминая; Быть может, ты помнишь злодея Мамая И тяжкое иго жестоких татар… Ты сохла, ты сохла — и мед искрометной Во время неволи в тебе не кипел, И прадед печальный — в цепи долголетной — Тебя не касался и песен не пел… Но ты загремела во время Донского, И пены бугры через край полились, Как предки, отмщеньем пылая, клялись, Клялись воевать за защиту родного! И в ранах свободы воинственный дед Сидел за тобой с дорогими гостями, А ты украшала их русский обед Веселым вином, расписными краями, И слышала — верно — от предка не раз О подвигах славных горячий рассказ! Зачем же ты вновь затряслась, пролилася? Что ж высохло снова широкое дно? Зачем позабыла свой мед и вино? Ах! в сердце России Литва ворвалася! Ты помнишь убийство в Кремлевских стенах, Где кровью, святыней ругался нам Лях!.. Не долго! трубою ты вновь загремела, И предок наполнил тебя до краев! Вот Минин, Пожарский пошли на врагов И в русских священная месть закипела! Ну! пейте ж из чаши заветной, друзья, И пойте победы, нынь очередь наша! Раздайся, раздайся, отцовская чаша, Широкое дно, расписные края! <17 июня 1833>

СТИХИ, ПЕТЫЕ НА ТОРЖЕСТВЕННОМ АКТЕ ИМПЕРАТОРСКОГО МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА,

1833 ГОДА ИЮЛЯ 6 ДНЯ{6}

Друзья, друзья! Торжественно течем На светлый пир родного просвещенья, И, в трепете высокого волненья, Мы нашу песнь заветную поем! <…> Наш меч разбил оковы и татар, На выси Альп сверкал наш штык граненый, От вечности никем не пробужденный, Под нами выл угрюмый Сен-Готар! <…> Мы и тебе днесь песнь свою поем, Родимый свет, отчизна дорогая! Всю нашу жизнь служенью посвящая, Все, все тебе, Россия, отдаем! И сердца жар, и силы юных дней Несем, друзья, на жертвенник Отчизны! Клянемся мы служить без укоризны, Всем жертвовать для родины своей! За нашу Русь готовы мы на смерть; И мы умрем, ее благословляя. Как радостно за честь родного края И действовать, и славно умереть!.. И песнь тебе, прекрасный храм наук, Где наши дни в беседах притекали; Где русские дух русский воспитали, Где весел труд и радостен досуг. Под сению бессмертного Кремля, Хранителя отечественной славы, Лелеются надежды величавы — Все в дар тебе, родимая земля! Уже горит, горит заря наук Желанная над русскою землею; Она живит небесной теплотою И нашу грудь, и юный русский дух…

ЭЛЕГИЯ

(«Не говорите ей: ты любишь безрассудно…»){7}

Не говорите ей: ты любишь безрассудно, Твоя печаль — безумная печаль! Не говорите так! — разуверяться трудно, И вы ее уверите едва ль. Нет! вы не видели немых ее страданий, Ночей без сна, рыданий в тьме ночной, Не испытали вы любви без упований, Не знаете вы страсти роковой! О, как она любила и страдала! Какое сердце в дар несла! Какая юношу награда ожидала! Увы! его душа ее не поняла. Я видел: бедная, бледна и молчалива, Она приход любимца стерегла; Вот вспыхнула, подходит боязливо — И тайна снова в сердце умерла! Не говорите ж ей: ты любишь безрассудно, Твоя печаль — безумная печаль! Не говорите так! — разуверяться трудно, И вы ее уверите едва ль! 1834

ЭЛЕГИЯ

(«Я скучен для людей…»){8}

Я скучен для людей, мне скучно между ними! Но — видит бог, — я сердцем не злодей: Я так хотел любить людей, Хотел назвать их братьями моими, Хотел я жить для них, как для друзей! Я простирал к ним жаркие объятья, Младое сердце в дар им нес: И не признали эти братья, Не разделили братских слез!.. А я их так любил! К чему воспоминанья? То были юноши безумные желанья; Я был дитя. Теперь же вновь люблю Обитель тихую, безмолвную мою. Там зреют в тишине властительные думы, Кипят желания, волнуются мечты,— И мир души моей то светлый, то угрюмый Не возмущается дыханьем клеветы. Но ты со мной, благое провиденье! Не ты ли, мой творец, не ты ли, вечный бог, Не ты ль послал в мое уединенье И чистый, пламенный восторг, И тихое, святое размышленье? Когда же по душе пройдет страстей гроза, Настанет тягостная битва, Есть на устах тебе горящая молитва, А на глазах дрожащая слеза. Тогда бегу людей; боюсь их приближенья И силюсь затаить и слезы и волненья, Чтоб взор лукавой клеветы Не оскорбил моей мечты, И грустно расстаюсь я с думами моими; Я скучен для людей — мне скучно между ними! 1834

К ***

(«Зачем зовешь ее…»){9}

Зачем зовешь ее: «Бесстрастная: Она, как мрамор, холодна!» Узнай: душа ее прекрасная Для сильной страсти рождена, Для слез любви, для упоения, Для нежной пламенной мечты… И — благодатное видение — Она явилась на мучение В юдоли хладной суеты. Враждебным роком увлеченная (Цветок, взлелеянный в тиши!), Она любила, упоенная, Всей бурной силою души: В младой груди, кипящей страстию, Сказалась тайна бытия; Душа доверилася счастию, Душа прекрасная ея! О, как она любила пламенно, Боготворя свой идеал!.. . . И все надежды пылкой младости Несла ему, всю жизнь свою, За миг единый полной радости, За звук чарующий: люблю! И все свои молитвы чистые, Обеты сердца своего — За кудри темные, волнистые, За речи сладкие его! Как рассказать ее страдания, Тоску любви, померкший взор, Когда погибли упования, Свершился страшный приговор? Но вот, среди толпы ликующей, Где все и блещет, и кипит, Она явилася горюющей И хладным мрамором стоит! Мой друг, прочти ее страдания, Вглядись в печальные черты: В них нет земного ожидания, В них нет чарующей мечты! На них следы тоски глубокие, Ночей мучительных печать, На них желания далекие, Загробной жизни благодать! <1835>

ПЕСНЯ

(«Взгляни, мой друг…»){10}

Взгляни, мой друг, — по небу голубому, Как легкий дым, несутся облака: Так грусть пройдет по сердцу молодому, Его, как сон, касаяся слегка. Мой милый друг, твои младые годы Прекрасный цвет души твоей спасут; Оставь же мне и гром, и непогоды… Они твое блаженство унесут! Прости, забудь, не требуй объяснений… Моей судьбы тебе не разделить… Ты создана для тихих наслаждений, Для сладких слез, для счастия любить! Взгляни, взгляни — по небу голубому, Как легкий дым, несутся облака: Так грусть пройдет по сердцу молодому. Его, как сон, касаяся слегка! <1835>

ЗВУКИ{11}

Они уносят дух — властительные звуки! В них упоение мучительных страстей, В них голос плачущей разлуки, В них радость юности моей! Взволнованное сердце замирает, Но я тоски не властен утолить: Душа безумная томится и желает И петь, и плакать, и любить! <1835>

ГРУСТЬ{12}

Какая-то разгневанная сила От юности меня страданью обрекла: Огнем страстей мне сердце воспалила, А сердцу счастья не дала! Как утолить неспящие волненья? Какая смертная возможет разделить Моей души весь пламень упоенья И равною любовию любить? <1835>

ОНА…

(«Как радостен отцу возврат младого сына…»){13}

Как радостен отцу возврат младого сына, Цветущего и нежного душой; Как сладостен оаз[104] для сердца бедуина[105], С зеленой пальмою, с прохладною струей; Так ты мне жизнь и рай, оаз прелестный мой! Ко мне, ко мне, ты — с чудными очами, С благоуханными устами, С темнокудрявой головой! О! где мой гимн творцу за все его награды? Нет, никогда отца не радовал так сын, Нет, никогда под деревом прохлады Так сладко не дышал пустынный бедуин! О, никогда!.. <1835>

К ***

(«Она бежит играющих подруг…»){14}

Она бежит играющих подруг, Она грустна; ей скучен их досуг, Их игры резвые, их смех и разговоры Про юношей, про танцы, про наряд, Ее глубокие, задумчивые взоры О тайной страсти говорят… Кто ж юноша? Где он теперь? Давно ли?.. Но нет, таи, прекрасная, таи Тоску сердечныя неволи, Мечты любимые твои! Таи! Холодный свет святого не оценит, Толпа мертва для чувства и страстей, Завистливо душе твоей изменит Коварная подруга юных дней! Но здесь один знаком с мятежными страстями, И тайна дум твоих от взоров не ушла: Он знает, отчего под темными кудрями, На мраморном челе забота налегла; Он знает, отчего ланиты погасают, Какою тайною закованы уста, Что взоры грустные кого-то ожидают И отчего тиха, безмолвна красота. Ты помнишь песнь любви с заветною мольбою, При шумном говоре собравшихся гостей? Как вся страдала ты!.. Твой взор блеснул слезою!.. Он видел всю игру взволнованных страстей… Он видел и молчал, ревнивый и мятежный, В душе его прошла жестокая борьба… Но он — поверь! — молил и пламенно, и нежно, Чтоб все прекрасное дала тебе судьба! <1835>

«О! есть пронзительные стоны!»{15}

О! есть пронзительные стоны! То крик страдающей души, То вопль ужасный Дездемоны В глухой, полуночной тиши… О! стоны те — глубоки, бесконечны! Им внемлют небо и земля; Они на суд зовут тебя, о вечный, Податель грозный бытия! 1835

ПЕРВЫЙ ВЫЕЗД{16}

Может быть, в кругу прелестных Полек ветренных, младых. Чаровниц мне неизвестных Позабудусь я на миг. Говорят, они опасны, Как небесная гроза, Их движенья сладострастны, Страшны черные глаза. О, когда б они умчали, Как живой поток весны, Все сомненья и печали, Все несбывшиеся сны! Знаю, жизнь не обновится, От недуга не спастись, Дайте ж миг мне позабыться, В шумных танцах унестись! Столько лет в борьбе мятежной! Я, как схимник, одичал; Не внимал речам я нежным, Белых рук не целовал! 15 октября 1837 года

ВОЗВРАТ{17}