Квентин пулей вылетел из дверей дома, сбежал по бетонным ступеням и резко застыл. Ричард заметил, что мальчик пытается справиться с собой.

– Папа, я готов, – твердо объявил он. – Я читал о римских цезарях. Когда они уезжали на войну, их дети выстраивались в шеренгу и дарили им подарки. – Он сунул руку под свитер и достал пачку открыток, сделанных им собственноручно из каталожных карточек.

На каждой уже был написан адрес и наклеена марка. На обратной стороне мальчик приклеил вырезанные из газет заголовки: “Станция “Сервейр” прилунилась”, “Протестующие против войны требуют вернуть солдат домой”, “Телевизионное шоу “Стартрек” зовет вдаль от дома”.

– Ты сможешь писать мне, это напомнит тебе о доме, – сказал Квентин, протягивая отцу карточки.

Ричард осторожно взял их.

– Просто замечательно. Ты молодец, сынок. – Он полюбовался ими, стараясь справиться с волнением. – Давай-ка посидим с тобой в машине и поговорим как мужчина с мужчиной.

Они уселись в кабину и закрыли дверцы. Ричард аккуратно положил открытки на сиденье, зажег сигарету и открыл окно. Он следил, как весенний воздух уносит дым.

– Я хочу, чтобы ты знал, каких парней тебе следует опасаться. Видишь вон того, на углу? Тот, что слоняется вокруг желтого фургона.

– Да, вижу.

– Он драгдилер. Продает наркотики. Этот парень здесь новенький, но, думаю, он не один такой.

– Я не стану с ним разговаривать.

– А если он первым заговорит с тобой?

– Не буду обращать на него внимания. Мама хочет, чтобы я так поступал, когда ребята начинают смеяться надо мной из-за того, что я хожу в Сент-Винсент. Я сначала думаю, а не пускаю в ход кулаки. У меня есть мозги, так что мне незачем употреблять бранные слова. – Квентин назубок выучил все наставления матери.

– Но если продавец наркотиков от тебя не отстанет? Если попытается всучить тебе эту дрянь? Если он скажет что-то такое, о чем нельзя сказать маме? – Ричард мрачно смотрел на сына и ждал ответа.

Квентин задумался, но не потерял уверенности в себе. Паренек был просто умницей, отличным учеником. Благодаря Анджеле ему не придется зарабатывать на жизнь в гараже или беспокоиться из-за отсутствия денег. Он хорошо устроится в жизни. Возможно, станет юристом или врачом, и даже получит ученую степень.

Если только уцелеет в таком окружении. Ричард хотел знать наверняка, что его сын не пропадет. Он смотрел на него и с тревогой думал о том, что из-за него и Анджелы Квентин оказался между молотом и наковальней. Каждый учил его по-своему, и мальчик путался. Квентин сидел спокойно, все еще обдумывая ответ на вопрос отца.

– Скажи мне не то, что хотела бы услышать от тебя мама, – велел Ричард. – Скажи мне то, что хочу услышать я. Как ты справишься с этим ублюдком, если он к тебе пристанет?

Квентин шумно выдохнул. Его глаза потемнели, он улыбнулся.

– Я врежу ему между ног.

– Правильно. А потом ты пойдешь к Альфонсо Эспозито, и он сделает так, чтобы этого недоноска арестовали. – Альфонсо, их сосед, работал детективом в полиции. – Поступай так же, если кто-то попытается обидеть тебя или твою мать. Например Фрэнк Сиконе, этот чертов мироед-ростовщик. И дети у него воры. Никогда ничего у них не бери. Понял?

– Да, папа, – Квентин кивнул.

Ричард заметил, как сын коснулся рукой подбородка. Судя по всему, ему уже доставалось от Джонни Сиконе, который был старше и крупнее.

– Твоя мама хочет, чтобы ты хорошо прислуживал у алтаря, не дрался и не ругался, – проворчал Ричард. – Я знаю, что ты стараешься. Ты правильно говоришь, хорошо учишься, ты действительно умный. Я горжусь тобой. Но надо вести себя также, когда мама будет рядом с тобой. – Ричард нагнулся к сыну. – Но если ты окажешься один на улице, то необходимо поступать так, как я тебя научил, договорились? Ты станешь говорить так, как я, драться, как я, и тогда люди поймут, что с тобой не стоит связываться, с мамой ты или без нее. Потому что этим соплякам плевать, знаешь ты латынь или нет. Им безразлично, умный ты или дурак. Им до лампочки то, что говорили или делали римские цезари. И потом я знаю, что тебе и так несладко приходится из-за школьной формы и галстука, который тебе приходится носить. Могу себе представить…

– Да ладно, они просто кучка дерьма, – с презрением бросил Квентин. – Так говорит миссис Зильберштейн.

– Согласен, но если ты позволишь им взять над собой верх, они когда-нибудь убьют тебя.

Квентин горделиво выпрямился.

– Я отобью у них охоту связываться со мной, – торжественно пообещал он. – И они меня не убьют. И я позабочусь о маме. Клянусь.

Ричард крепко обнял сына. Они долго сидели, прижавшись друг к другу. Потом отец поцеловал темные кудри сына и чуть оттолкнул его.

– Ты станешь главным драчуном в квартале и самым лучшим учеником, хорошо? И мы будем видеться с тобой каждые выходные. Я договорился о том, чтобы вам поставили телефон, так что ты сможешь позвонить мне, если я тебе понадоблюсь.

– Хорошо.

– Так. Я не римский император, но у меня есть для тебя подарок. – Ричард достал узкий, блестящий предмет из кармана шерстяной куртки и протянул мальчику.

Квентин присвистнул. Он осторожно взял в руки серебристую ручку, нажал на кнопку, и мгновенно вылетело узкое лезвие стилета.

– Моему перочинному ножику до этого далеко. Спасибо, папа, – прошептал он.

– Расскажи мне, как ты будешь им пользоваться.

– Я не стану играть им, потому что это не игрушка. Не покажу его отцу Александру. Или маме. Не порежу парня, если он первым не набросится на меня.

Ричард кивнул. Квентин медленно сложил лезвие, убрал стилет в карман, потом поднял глаза на отца. В них притаилась боль. Но губы мальчика были крепко сжаты. Пришла пора прощаться.

– Неужели тебе и в самом деле необходимо туда ехать? – спросил Квентин. – Это же почти в Канаде.

– Да, я должен работать там. Место просторное, платить за него не нужно. Я получил деньги за медведицу, так что самое время начать. Твой старик не какой-нибудь халтурщик. Не имеет значения, сколько уйдет на это времени, но ты еще будешь мной гордиться.

– Я и так тобой горжусь. – Ричард взъерошил волосы сына.

– Ты хороший мальчик, – тихо произнес он. – А теперь скажи мне что-нибудь по-латыни и отправляйся домой. Ты остаешься за мужчину в нашей семье. Ведь я могу на тебя рассчитывать, верно?

Квентин открыл дверцу, вылез из машины, аккуратно прикрыл ее и нагнулся к боковому окну. Он несколько раз глубоко вздохнул, и отец понял, что мальчик изо всех пытается сдержаться и не заплакать. На Ричарда нахлынуло отчаяние. “Пусть с моим сыном будет все в порядке, – взмолился он про себя. – Пусть он найдет равновесие между возвышенным и грубым”.

– Ars longa, vita brevis, – наконец произнес Квентин, что означало: “Жизнь коротка, искусство вечно”.

Ричард улыбнулся.

– Отлично, умник. И как это перевести?

– Я хочу, чтобы ты жил вечно, – охрипшим голосом ответил Квентин, развернулся и ушел, стараясь справиться с хлынувшими слезами.

ГЛАВА 2

Не только студенты колледжа Маунтейн-стейт, но и многие выпускники не раз пытались среди ночи вымазать, оцарапать или как-то изуродовать Железную Медведицу, но она непоколебимо стояла всеми четырьмя своими лапами на земле на почетном месте посреди круглого дворика перед административным корпусом между клумбой с желтыми нарциссами и кустами азалий.

С каждым годом члены семьи Тайбер ненавидели скульптуру все сильнее. Недовольные работники птицефабрики шипели вслед мистеру Джону: “Поди трахни свою Железную Медведицу!” Фермеры, выращивавшие птицу и получившие за цыплят меньше ожидаемого, бормотали себе под нос: “Конечно, лучше потратиться на чертову железную тушу, чем нам заплатить как положено”. И в клубе до ушей мистера Джона частенько долетало: “Вполне возможно, что у меня не столь изысканная обстановка, как в доме Тайберов, но я, по крайней мере, способен отличить произведение искусства от груды металлолома”.

Я частенько сидела в тени скульптуры, пока отец стирал с нее надписи и рисунки. Он говорил мне, что жизнь – это произведение искусства, которое мы создаем при помощи воображения на жестком постаменте действительности. Он утверждал, что любое рождение, любая смерть, любая радость и любое горе влияют на нашу судьбу, хотя мы делаем вид, что всего добиваемся сами.

– Мир полон богачей, ничего собой не представляющих, – философствовал он, очищая и подкрашивая любимое изваяние. – Если человек несчастлив, то деньги ему не помогут. Лучше обойтись без них.

Вот мы без них и обходились.

Папа о деньгах не беспокоился, и пока он мог обеспечить наши повседневные расходы и платить по закладной за курятники, он с радостью раздавал остальное соседям, имеющим денег еще меньше, чем мы. Мама тоже не привыкла к большим деньгам и роскоши. Густые темные волосы она заплетала в косу, доходившую до колен. Косметикой она не пользовалась, а ее лучистые бездонные большие глаза цвета молодой листвы были красивы и так. От нее всегда пахло свежими кукурузными лепешками и детской присыпкой. Мама выросла среди болот южной Джорджии в палатке родителей-евангелистов, членов небольшой фундаменталистской секты, столь ревностно не принимавших достижения современного мира, что луддиты, громившие когда-то станки, по сравнению с ними казались младенцами. Они с легкостью справлялись со змеями и лечились молитвами.

Мама познакомилась с моим отцом во время ежегодного съезда евангелистов, каждое лето разбивавших лагерь на окраине города и несущих слово божье его обитателям. Отец пришел в негодование, когда мамины родители во время проповеди предложили дочери сунуть руку в ящик с гремучими змеями. Маме только-только исполнилось шестнадцать, и ее родители решили, что пришла пора испытать ее веру. Отец видел, как она опустила дрожащую руку в ящик и не произнесла ни звука, когда змея укусила ее за палец, а вот мой отец истошно закричал.

Папа растолкал людей, добрался до кафедры, подхватил маму на руки и бросился с ней в окружную больницу. Разъяренная семья следовала за ним по пятам. Он отбивался от готовой растерзать его маминой родни, пока мама не прошептала еле слышно, что не против того, чтобы ее осмотрел врач. Несмотря на то, что она была потерянной душой, она все-таки хотела жить. Семья тут же отказалась от нее. Мама вышла замуж за отца неделю спустя. Их поженил городской судья, но она поклялась никогда больше не переступать порога больницы и, как умела, пыталась сохранить верность тому образу жизни и тем, кто был для нее навсегда потерян.

Мама не только не интересовалась деньгами, она очень настороженно относилась к малейшему признаку материального благополучия. С ее точки зрения, деньгами сатана искушал людей. Я отлично помню себя в пятилетнем возрасте. Мама дала мне долларовую бумажку и приказала закрыть глаза.

– Держи крепко! И глаза закрой!

– Они закрыты. Я держу, мама!

– Чувствуешь, как кто-то пытается вытянуть у тебя деньги? – Разумеется, она тянула сама, но я, завороженная действом, ничего не понимала.

– Да! – Я была потрясена.

– Это сатана!

Я немедленно бросила доллар на пол и отказалась снова взять его в руки.

– Пусть он его забирает!

Мама с гордостью кивнула.

– Чем крепче ты держишься за деньги, девочка, тем крепче становятся сатана и его демоны. Они способны тянуть все сильнее и сильнее, пока не утянут тебя в ад.

Потом я многие годы не прикасалась к наличным деньгам.

Мама утверждала, что Тайберов можно только пожалеть. Они прокляты из-за своей алчности, ибо искушают дьявола каждый день своими богатыми домами и роскошью.

– Их добрые дела превратятся в пыль, – говорила мама, – потому что они не справились со своей гордыней. Ни один дар не угоден Господу, если он приносится с надеждой на вознаграждение.

Дело в том, что Тайберы на всех строениях, подаренных ими городу, водружали таблички со своим именем, а стены кабинета мистера Джона украшали всевозможные дипломы и благодарности за участие в благотворительной деятельности. Не следует забывать и о том, что мама родилась и выросла среди людей, настолько втоптанных в грязь, что они использовали религию как наркотик, чтобы справиться с болью. Я не чувствовала себя бедной, поэтому для меня это не имело никакого значения.

У нас был самый удивительный в мире дом. Ферма, хлев, пастбища и хозяйственные постройки располагались в конце такой древней тропы, что я находила вдоль нее наконечники стрел, появившиеся раньше, чем на эти земли пришли индейцы-чероки. Когда-то очень давно медведи зимовали неподалеку от фермы в пещерах у ручья, пока их не прогнали белые пришельцы. Я могла заглянуть под каменный выступ и, присев на корточки, представить бурую шубу и острые когти того, кто повелевает всеми дикими душами.

И моей в том числе. Дух медведя заворожил меня и предопределил мой жизненный путь.

Когда я была ребенком, в Тайбервилле не существовало детского сада, дошкольного учреждения или центра, где родители могли бы оставить ребенка днем. Не было также и детских площадок с ярким пластиковым оборудованием с закругленными безопасными краями. Отец один раз в неделю привозил меня на детскую площадку перед птицефабрикой Тайбера. Там я весело играла с тремя десятками ровесников, ежеминутно рискуя жизнью на металлических качелях и горках с массой острых углов.

Это еженедельное событие, носившее название “Время для игр маленьких жителей”, задумано, спонсировано и воплощено в жизнь руководством птицефабрики, поставлявшим, помимо сладостей и пунша, идеи. Предполагалось, что “Время для игр” позволит обитателям самых дальних ферм влиться в цивилизованный мир города, а их детям промоют мозги, и они станут твердо верить в том, что Тайберы добрые и прогрессивно мыслящие работодатели.

Я полагаю, что именно Джон Тайбер настоял на том, чтобы его пятилетняя дочка Джанин посещала это мероприятие. Вероятно, ему хотелось, чтобы все поверили, что Тайберы, несмотря на их всеобъемлющий контроль над городом, были самыми обычными людьми. Но Джанин уже понимала, какое место она занимала в этом мире. Она считала себя принцессой птицефабрики. А мы оставались всего лишь голодранцами.

Джанин одевали в красивые комбинезоны и костюмчики, белокурые волосы собирали в аккуратный конский хвост. Она начинала визжать, если хотя бы одна пылинка садилась на ее носочки с оборочками. Дочка мистера Джона получала все, что ей хотелось, – печенье, качели без очереди, чужую игрушку.

– Мое, – заявляла она и отталкивала любого прочь со своего пути.

Я старалась ее не замечать, несчастную, проклятую богом грешницу. Считала себя лучше ее, потому что была послушной девочкой. Когда леди протягивали пакетики с мармеладными горошинами, моим любимым лакомством, я отдавала свою долю. Ведь я дала клятву бедности и самопожертвования, но в то же время надеялась, что господь, под впечатлением от моего благородного поступка, пошлет мне еще мармелада. Но этого никогда не случалось.

Первое время казалось, что Джанин почувствовала: меня лучше оставить в покое. Я росла высокой и крепкой. Мои мускулы окрепли, потому что я много помогала маме и папе в курятниках. Но Джанин была маленькой, быстрой и хитрой, так что однажды ей удалось выхватить у меня из рук то, что никому не дозволялось трогать. Это была “Ночь перед Рождеством”. Маленькую книгу в твердом переплете с классической поэмой мне подарил отец на Рождество. Я уже выучила стихи наизусть. После Рождества прошло уже полгода, но я всюду носила книгу с собой.

– Моя, – прошипела Джанин, схватила мою книгу и побежала прочь.

Я преследовала ее до двери здания, за которой она скрылась. Ее мать, элегантная уроженка Атланты Одри Тайбер, не дала мне войти внутрь.

– Нет-нет, – заворковала миссис Тайбер, помахивая рукой с бриллиантовым кольцом, в которой она держала длинную сигарету. – Оставайся во дворе. Ты слишком грязная, чтобы войти внутрь.

– Джанин взяла мою книжку, мэм, – сказала я.

– Уверена, что она ее вернет.

И дверь захлопнулась у меня перед носом.

Я молча ждала у качелей. Вокруг меня шумно играли ни о чем не подозревающие дети. Им и в голову не приходило, что они будущие наемные работники для птицефабрики Тайбера или фермеры, кому предстоит трудиться на него по контракту. Такое же будущее ожидало и меня. Во всяком случае, с точки зрения Тайберов. От тревоги и ярости у меня заныл живот. Моя книга. Моя любимая книга. Книги – это святое. Папа всегда так говорил. Наконец Джанин вышла на улицу. Книжки у нее не было.

– Где моя книжка? – негромко спросила я.

– Она моя, – ответила Джанин и упорхнула прочь.

Ослепленная яростью, я отвела тяжелые металлические качели как можно дальше назад и отпустила их. Они ударили Джанин по затылку. Она упала и потеряла сознание. Я подбежала к ней и в ужасе уставилась на нее. Несколько секунд она не двигалась. На белокурых волосах под конским хвостом показалась кровь.

Джанин получила сотрясения мозга и рану, на которую наложили десять швов. Миссис Тайбер навсегда отлучила меня от детской площадки. В тот день на меня обрушились истерические крики и обвинения, а я заработала репутацию упрямого, безжалостного, не останавливающегося ни перед чем борца за литературную справедливость. На самом деле я так испугалась, что едва могла говорить.

Но хуже всего стало то, что миссис Тайбер унизила моего отца, когда он пришел забирать меня.

– Том Пауэлл, – громко обратилась она к нему, – если ты понимаешь, кто дает тебе возможность зарабатывать на хлеб с маслом, то научишь своего ребенка вести себя как полагается. Хорошие манеры и доброе сердце – это та малость, что мой муж вправе требовать от своих работников.

– Мэм, я сожалею о том, какими методами воспользовалась дочка, – ответил отец самым бархатным голосом.

– Это оправдание, а не извинение!

– Мне больше нечего вам предложить, мэм.

– Я сделаю так, что ты лишишься своего контракта, Том Пауэлл. Посмотрим, каково тебе придется, когда тебе нечем станет платить по счетам, а шериф отберет у тебя ферму!

– Не стоит со мной так разговаривать, миссис Тайбер, – спокойно ответил отец, но я запомнила беспокойство, затаившееся в его глазах, и то, как он держал свою старую соломенную шляпу. Как будто он стоял перед судьей. И в эту секунду я поняла, что никогда в жизни не совершу больше ничего, что оставило бы отца на милость Тайберов.

По дороге домой я расплакалась.

– Не плачь, не надо. Ты не сделала ничего слишком плохого, – мягко успокоил меня отец. Он ничего не понял. – Давай заедем в кампус и посмотрим на Медведицу.

В трудные времена скульптура поднимала ему настроение. В этот день на морде Железной Медведицы красовалось свежее пятно красной краски, а сзади кто-то привесил дохлую мышь. Папа отбросил мышь в сторону, и мы уселись на лужайке возле железной лапы.

– Как ты думаешь, Медведице стыдно за то, что она так выглядит?

– Не знаю. – Я с сомнением покачала головой.