Стежки, дороги, простор

ВСТРЕЧА И РАССТАВАНИЕ

Большая мощеная площадь в местечке. Позднее утро. Жара. Репродуктор орет со столба — передает бесконечный очерк о жатве. А слушать некому. Колхозники в поле. Малыши — кто на пастьбе, кто на озере. Только три курицы ходят по площади да около крыльца закрытого сельмага, где несколько раз в день останавливается автобус, прямо на солнцепеке, сидит дедок. Спешить некуда...

Потом сюда подходит другой, тоже из села, ехать куда-то собрался. Седой, сгорбленный, с костылем.

— Сдается, Тодор Яцына? Здоров, коли так!

Тот, что сидит, пригляделся:

— Ты, Стасевич? А бо-о-о!.. Садись, братка, да хоть как люди поговорим...

Старики здороваются за руку, садятся рядом и начинают выяснять, сколько ж это лет они не виделись. Что-то около этого — или все пятнадцать, или четырнадцать...

Еще и до половины темы не добрались, когда на площадь, будто неожиданно, выкатил и остановился горячий, запыленный автобус.

— Поставы? Это мой! А ты, браток, куда?

— Я — в Вильню. Мой — часа через два...

— Ну, так бывай, Яцына! Даст бог, встретимся — поговорим.

Гул мотора убежал. Пыль медленно осела. На площади снова тишина. Только очерк по радио... Он также, кажется, рассчитан на столетие.

1956

ХОЗЯЕВА

В клубе крепкого колхоза — собрание. В будни, однако праздничное. Более сотни женщин и девушек получают медали Всесоюзной выставки — за лен, которым славится этот уголок Наднеманья.

Смешновато-трогательный шик. Люди эти лучше умеют трудиться, чем получать награды. Каждая, кого вызывают, выходит меж рядами на проход, смущенно улыбаясь, идет к столу президиума и заранее держит руку, чтобы подать ее председателю райсовета, «так, как и все», кивает головой и говорит: «Спасибо». Девчата не очень приноровлены постукивать высокими каблучками праздничных туфель. Медали все нацепляют сразу же, только усевшись, и радостно, как дети, улыбаются.

Сухонькая смешливая бабуся:

— Ну вот, сичас и я украшу свою грудзь!..

Идет, а все добродушно смеются.

Выступая, большинство старается говорить, как и бабуся, «культурно»: «Климатичаския условия нам не дазволили...» Только одна женщина — после узнал: живет вдовой, сын — лейтенант, в армии, дочка — студентка, в Минске,— говорила коротко и по-своему:

— Семьсот пуков обобили, а пятьсот еще нет. Но обобьем и эти. Что я тут буду больше говорить. Стараемся, как только можем, потому что надо.

После собрания, как водится, танцы. И льноводки, и молодые учительницы метут польку — не наглядеться.

1956

КАРЬЕРА

Детина, которого сызмалу называли для смеха Петр Петрович, в буржуазной Польше пять лет сидел в тюрьме «за коммуну», во время войны был в партизанах, а после освобождения — с очень легкой руки местного начальства — взошел на тернистую стезю руководящей работы.

Почти неграмотного парня назначили сначала председателем районной конторы Госбанка, потом — заведующим заготовительной конторой, потом — председателем сельсовета, и, наконец, наиболее жестокое решение — председателем сельпо.

Руководя банком, Петр Петрович только подписывал бумажки, какие бы ни подсовывали, очень туманно представляя себе значение большинства документов.

— Что ты мне тута ярундовину городишь! — гремел он на бухгалтера. — Я подписал — всё! А мало тебе одного разу — в другой подпишу!..

В заготовительной конторе он сам, и очень охотно, бывал подчас грузчиком, помогал своим хлопцам.

Будучи председателем сельсовета, побил одного депутата. Слушали на бюро райкома.

— Ну, я ж все-таки его начальник,— оправдывался Петр Петрович.— Все мы уже собрались, сидим, ждем его. Раз послал за ним, в другой — не идет. Сам пошел. Сидит, гад, да затирку возит. Ну, взял я ту миску да и надел ему на голову. Подумаешь, так уж оскорбил!..

В сельпо Петр Петрович очень быстро измазался. Не так сам, как помощнички помогли.

И вот он умер где-то далеко... Подпольщик, партизан, да и парень, наконец, неплохой, если бы его не подымали без меры и надобности...

А мать, которой «бог смерти жалеет», весь век мученица при таком сыне, идет теперь за двадцать километров в райцентр, чтобы, может, пенсию какую дали за Петра...

1956

УЛЫБКА

Только что отшумела гроза, и по улице деревни бегут веселые мутные ручьи.

Я стою у ворот отцовского двора, и мне очень хочется снять свои модные туфли, пройтись по быстрой дождевой воде, помесить ногами теплую пухлую грязь...

Судя по тому, что я еще не сделал этого, а только раздумываю,— я уже давно не мальчуган. Но я не чувствую почему-то ни тяжести годов, ни ответственности за свое поведение: я просто рад, может, даже не меньше, чем рады бывают в такое время мальчишки.

На западе из-за туч выглянуло солнце.

С горки вниз по улице идет белый, совсем сухой и чистый бычок, а на бычке сидит лет пяти-шести девочка, которая не была под дождем.

Бычок идет не спеша, даже солидно, упрямо и гордо неся вперед свой широкий породистый лоб с тупыми серыми рожками.

Девочка сидит на бычке не так, как мальчики, а боком, спиной ко мне, будто нарочно спрятав свое лицо, наверно, счастливое и смешно-серьезное, свои, конечно же, загорелые, ножки.

Солнце просвечивает сквозь мокрую, блестящую листву берез, и на неглубокой грязи, недавно зашлепанной следами коровьих копыт, на говорливой воде и на сером штакетнике за ручьем лежит подвижная сетка тени. Когда бычок со своей амазонкой входит в эту тень, на них играют солнечные зайчики.

На востоке, куда направилась еще не все отдавшая темно-синяя туча, ликует, красуется радуга. Под огромную арку ее идет деревенская улица, а по улице, будто в страну сказочной радости, едет светлоголовая девочка, шаловливо постукивая пятками по боку своего кавалерийского бычка.

Чуть поодаль за ними идет, тоже босой, отец девочки. Идет и улыбается, думает, видать, что дитя — всегда дитя, всегда радость, парень это или девка.

Девчурка тем временем проехала мимо меня и там, где шумливый пенистый ручей от плетня разлился на середину улицы, начала вдруг съезжать с хребта своего бычка и, пока я собирался бежать ей на помощь, съехала и шлепнулась, села в мелкую воду!..

Пока мы с отцом малышки подбежали, успело случиться самое интересное, самое веселое во всей этой истории.

Белый бычок пригнул лобастую голову, приблизил влажную щекотливую морду к лицу своей подружки и понюхал его, а девчурка протянула загорелые руки, взялась за рога бычка, откинула назад светловолосую голову и, смеясь, встала.

— Ой, таточка! — говорила она и, не в силах досказать, звонко смеялась и повторяла: — Ой, таточка! Ой!..

И мы смеялись втроем — так весело, так неповторимо юно, что я не выдержал и... проснулся.

1956

ПАРИЖ, КАФЕ «МАДРИД»

За стеклянной стеною множество волнистых попугайчиков. Целуются себе при людях, как истые французы. Официантки в бретонских национальных костюмах. Вежливый молодой директор хорошо говорит по-немецки. Скромно хвалится, что знает русскую литературу, разговор о которой начал с Достоевского.

Старая, хромая, с палочкой, в дорогих мехах — хоть на дворе погожий теплый октябрь,— мадам приходит кушать очень пунктуально. Ест долго, старательно заглатывая уйму устриц, старательно накрашивая губы после еды.

Одной из официанток я подарил несколько красочных открыток с автографами нашей туристской группы. Она нашла на обратной стороне открытки серп и молот, показала на них пальчиком, улыбнулась и подняла кулак: «Рот фронт!» С помощью директора рассказала нам, что ее брат, рабочий сцены при «Комеди франсез», был в прошлом году в Москве. Слово «брат» она сказала по-французски, по-английски и за мной — по-нашему... Милая, боевая смуглянка!

Тем временем к старой мадам за соседним столом подсела другая. Эти «брат», «рот фронт» и все щебетание девушки с нами возмутили обеих мадам. Они позвали официантку к себе и долго, нудно скрипели, распекая. Потом попросили директора. Почтительно склонясь, он слушал их с профессионально вежливой терпеливостью: клиентки, очевидно, давние.

Девушка — около нашего стола — улыбалась, даже подмигнула мне на тех, а на прощание демонстративно всем нам пожала руки. И снова с милой улыбкой подняла кулачок: «Рот фронт!»

1956

УПАЛ БАШМАЧОК

Дорога Роттердам — Амстердам.

Равнина. Богатый лес — дубы, вязы, платаны, клены, липы... Парники и открытые гряды. Красивые домики, ветряки, костелы, опять ветряки... На сочно-зеленых пастбищах черно-рябые коровы. Вода не вмещается в бесчисленных канавах, блестит даже на пашне. Роскошная автострада. По обе стороны ее — узкие, прямые полевые дороги, тоже асфальт, обсаженный деревьями.

Солнечный день — в дождливой, пасмурной Голландии!.. В среднем он здесь бывает раз в неделю. Теперь в октябре, это совсем необычно, как дорогой подарок. А день — один, проездом, день в стране, про которую ты столько знал издалека и как будто не знал ничего? Вот и настроение солнечное!..

Вспоминаю детство, старый русский журнал «Маяк» рассказ о путешествии близнецов Кита и Кэт. Первое путешествие — с дедушкой к морю.

Малыши сидели на каком-то мостке, потом у Кэт свалился в воду деревянный башмачок. А за башмачком — оба близнеца. Дедушка вытащил их, засыпал по шею песком, чтобы не замерзли, пока высохнет одежда...

Прошло более тридцати лет. А мне — из окна туристского автобуса — только и хочется смотреть на окоем, искать глазами полосу недалекого, очевидно, моря, а на берегу — милые мордашки Кита и Кэт. Все еще над пирамидками ласково-теплого песка.

1956

МНОГО ПРЕКРАСНЫХ КАДРОВ

Вчера солнце взошло над пустынными, голыми горами Греции. Порт Пирей.

Впервые за все время плавания увидели мы военные корабли. Смотри ты,— подумалось сразу,— маленькая, слабая страна, а вот же ощетинилась пушками и пулеметами катеров!.. Один из них утром назойливо, как осенняя муха, кружил вокруг нашей белой красавицы «Победы», а вечером другой... или, может, тот же самый, шаркнул, словно дельфин, о наш борт.

Застали здесь серый американский «Gen. Alexander», который стоял и в Неаполе. Тоже, как и там, он здесь сразу отчалил. Много американских военных моряков — белые, негры, мулаты...

Как только наши автобусы остановились возле Акрополя, энтээсовцы начали разбрасывать свои листовки.

Один настолько перестарался, что бросил в окно автобуса пачку листовок в металлических скрепах и подбил глаз нашей туристке. Представитель круиза заявил протест: «Сниму экскурсию! Сто человек полиции не могут оградить нас от хулиганов». Греки, представители туристического бюро братьев Карианиди, начали оправдываться, что это, мол, «ваши»... Предупредительный, озабоченный переводчик потешно оправдывался: «Успокойтесь, господа, тех троих хулиганов полиция арестовала, их там будут пороть...»

После наша настороженность рассеялась. Потому что нигде не принимали нас так гостеприимно. Обед в ресторане «Паля Гитоня» неожиданно превратился в праздник греческой и советской песни. Ресторан оригинальный. Голубой стеклянный потолок создает полную иллюзию вечернего неба, особенно когда выключается свет старинных уличных фонарей. Стены большого зала раскрашены под стены домов, что окружают квадратную площадь. Окна с резными ставнями освещены изнутри. Балкончики и виноград на стенах домов еще больше усиливают сходство зала с некоей средневековой рыночной площадью. Оркестр, трио певцов с гитарами, солист и красавица Майя Малайя. Вообще здесь больше, чем в других странах, красивых женщин. Исполнялись народные «песни гор», «маленьких степей» и «городские народные песни», во многом похожие на грузинские. Крепкое, ароматное вино. Над столами летали цветные шары и ленты серпантина. В ответ на песни хозяев 430 туристов лихо и, главное, весело, под баян, спели две русские песни. Хорошо выступил наш посол, о котором Катаев говорил нам после, что это «дипломат нового типа», ходит и ездит к людям без всякой охраны, искренне, живо и умело работает для дела мира.

Кстати, когда мы ночью гуляли с Максимом Танком по улицам Афин, шоферы задерживали нас на стоянках: «Товарищ, Маруська? Товарищ, такси?» А услыхав отрицательный ответ, прощались: «Миру — мир!» Днем студенты, веселые парни и милые, красивые девушки, снимались с нами на фоне античных руин, просили значки, автографы и, с трудом говоря по-английски, перебрасывались словами пароля: «Ленин — хорошо, Сталин — нет!..»

Красиво здесь очень. Говоря языком фотографов (большинство туристов помешалось на этом) — тьма-тьмущая прекрасных кадров. Величественная красота древнего мрамора, не счесть живописной керамики в музеях. Неповторимая панорама горных склонов, покрытых разноцветными дворцами, домами, домиками, каждый третий из которых кажется произведением искусства. На скалах (гид: «Которые мы называем пригорками») возвышаются античные руины, что так красноречиво, так таинственно говорят о силе человеческого гения.

Привнося в эту антику элемент крестьянской серой соли, смеялись с Максимом над тем, какую «пальбу» поднимали на этих горах древние греки, ворочая и таская без помощи машин мраморное многопудье. Смешно это, да не совсем к месту,— всюду столько разговоров о богах и героях, а про тех, что строили, про те хотя бы кости рабочего люда, на которых стоит вся эта красота,— никто ни слова. У гидов это, видимо, не входит в программу, а мы, в большинстве своем, записываем их трескучую болтовню машинально, словно приехали сюда ликвидировать свою неграмотность.

...Завтра Стамбул, после которого, как в родной двор, войдем в Черное море. Что ни день, то все больше скучаю по дому, вижу во сне сына, мечтаю о тишине и работе.

Проснешься, глянешь в окно — вода... Пишу, приподнялся над столиком — вода... Не слишком ли много на свете воды?.. А лучше все-таки у нас, где и трава, и березы, и грядки пахнут укропом... Потому что здесь, на юге, особенно в Греции, мало деревьев, мало травы, из-за чего мне когда-то, между прочим, не понравилась коктебельская раскаленная сковорода.

1956

ЗА ЛЕГКОЙ ДЫМКОЙ

Накануне сегодняшний день был спланирован так: просыпаюсь на Черном море и, позавтракав, сажусь расшифровывать блокнотные иероглифы, записываю по свежей памяти турецкие впечатления. Но, проснувшись, мы услыхали, что теплоход стоит, в окнах — густая мгла, сквозь которую чуть пробивается бледное солнце. В этой мгле разноголосо и растерянно перекликаются гудки судов, которых там, у входа из Мраморного моря в Золотой Рог, множество. Доносится бой склянок, стук молотов... Через два часа «Победа», наконец, отчалила и осторожно двинулась в Босфор. Мгла начала помаленьку рассеиваться, неожиданно близко и как-то исподволь выступали силуэты судов и левый, европейский, берег. Еще больше солнца и дыхания ветра, и вот — на палубах защелкали фотоаппараты. Стамбул еще раз показал нам свою живописность и роскошь, легкой дымкой заслонив от наших взоров вчера увиденную бедность, грязь.

Еще раз прошли мы возле авианосца, наверно, флагмана американской эскадры, которая прибыла сюда «с визитом дружбы»... Стамбул, бедная, грязная Турция на фоне этой эскадры — первое и главное впечатление, которое сегодня повторилось, чтобы закрепиться в памяти. Серая турецкая полиция и чистые, откормленные американские моряки кажутся здесь преобладающим населением города, особенно по вечерам. Товарищи из нашего консульства рассказывали, что этим гостям — сотням изголодавшихся по женщинам офицеров и матросов муниципалитет выдает бесплатные билеты в «ночные заведения». В результате такой дружбы город превращается в огромную плевательницу, а все же дело остается очень выгодным, потому что в ресторанах, барах, кабаре оседают тысячи долларов.

Если воспользоваться шаблонным определением, так оно подходит здесь больше всего: Стамбул — город контрастов. С одной стороны — прямо-таки сказочная роскошь в старом и новом султанском дворцах, чудесные памятники архитектуры — Айя София и Голубая мечеть, совсем европейский центр города вокруг площади Таксима, с другой — грязные улицы старого города, бедно одетые люди, одиннадцать тысяч «кемалей»-носильщиков, которые успешно конкурируют с грузовым транспортом, небывалых размеров проституция, плюс — всемогущественная палка полицейского...

После чистенькой и холодно-неприступной Швеции, богатой и трудолюбивой торговки Голландии, после роскошного, шумного Парижа, где, кажется, наиболее уравновешены силы в борьбе нового со старым, после чарующей Италии, трудолюбивой, веселой и симпатичной нам, несмотря на силу Ватикана, на живучесть всемирной реакции, которой еще долго придется догнивать, после неповторимой по красоте своих памятников Греции,— буржуазная Европа показала нам свои босфорские задворки.

Не так это все просто, не так легко укладывается в схему — их «догнивание» и наша «недалекая» победа! Много пота, много крови ждет нас на пути к победе света над тьмой.

Беспокоят, волнуют, тревожат венгерские события.

Много усилий требуется сегодня, крутой поворот к Ленину, как первоисточнику, новые формы борьбы и труда, беспощадная искренность в признании своих ошибок, чтобы дать народу так необходимый ему заряд революционной энергии, моральной чистоты, веры в светлое гордое звание человека, который живет, в конце концов, для того, чтобы быть счастливым сегодня — и не счастьем мещанина, не сытым счастьем одиночек и групп, а светлым, чистым счастьем Человека.

Немного я знаю, немного могу, но делать свое я должен, буду и хочу, ибо только в этом, весь тот единственный смысл жизни, то ни с чем не сравнимое счастье, которым жили лучшие люди Земли, что и меня беспокоит, радует, ведет уже целых двадцать пять лет, начиная от юношеской тоски и поисков, от первых тревог и первых радостей.

1956

КАРАВАЙ