Сошинская Кира

Федор Трофимович и мировая наука

Кира Сошинская

Федор Трофимович и мировая наука

Все началось в насоса. Седову нужен был насос. Насос лежал на складе в Ургенче. Если за насосом не съездить, то он так и будет лежать на складе, пока его не утащат хивинские газовики. Им он тоже нужен. Я никогда на была в Хорезме, и ребята согласились, что ехать надо мне. Седов попросил меня купить в Ургенче десять пачек зеленого чая первого сорта, потому что в кишлаке уже вторую неделю как остался только третий сорт, а он крошился и пылил не меньше, чем Каракумы.

В Ургенче насоса не оказалось. Худайбергенов позвонил в Хиву. Там тоже не было нашего насоса. Худайбергенов пошутил немного, потом попросил зайти завтра и сказал, что насос будет. Я хотела съездить в Хиву, чтобы посмотреть старый город и серьезно договорить с газовиками, но автобус ушел перед самым носом, а со следующим ехать было поздно.

Я пошла по городу куда глаза глядят я дошла до широкого канала. Он казался очень глубоким - вода в нем была такой густой от ила, что почти не отражала солнца. Вдоль берегов стояли в тени тонких тополей громоздкие колеса с лопастями, черпали воду и лили ее под ноги тополям. Я подумала, что эти колеса нетипичны и тут же услышала сзади голос:

- Слушай, девушка, нетипичное сооружение.

Я обернулась. Небольшого роста пахлаван - богатырь, он же джигит, нес, сгорбившись, телевизор "Темп" в фабричной упаковке. Пахлаван попытался мне дружески улыбнуться, но в глаз ему попала капля пота, и улыбка получилась кривой.

- Понимаю, - ответила я. - В наш век драг и насосов...

И тяжелые мысли о пропавшем насосе и коварных газовиках полностью завладели мной...

Джигита я увидела на следующее утро на аэродроме.

Перекати-поле скакали по белесым соляным пятнам, шарахаясь от вихрей вертолетных винтов, сменившиеся механики пили пиво с сардельками у зеленого хаузика, а неподалеку шмелем возился каток, уминая сизый асфальт. В еще прохладном зале аэропорта, густо уставленном черными креслами с металлическими подлокотниками, было дремотно и тихо, - трудно поверить, что за беленой стеной все время взлетали и садились, разбегались и тормозили, прогревали моторы и заправлялись - в общем занимались своими шумными делами ЯКи и АНы.

- Гена, - сказала девушка в серой юбке и белой блузке с очень не форменным кружевным воротничком; - повезешь кровь в Турткуль.

Гена почему-то взглянул на меня и спросил:

- А пассажиров не будет?

- Возьмешь больного в Турт-куле. И поскорей возвращайся. Тебя Рахимов в Хиве ждет.

Гена вздохнул жалостливо - вздох предназначался мне - и пошел в маленькую дверь сбоку от кассы - там, наверно, он заберет свой груз.

Худайбергенов позвонил мне поздно вечером и сказал, что есть насос в Туйбаке на Арале и что билет уже заказан. Я сначала подумала, что он хочет от меня от делаться. Но от Туйбака до нашего кишлака рукой подать, и я спорить не стала. Может быть, в Худайбергенове заговорила совесть.

Уже улетел Гена на своем ЯКе в Турткуль, а посадку на мой самолет еще не объявляли. Воздух помаленьку разогревался, как бы исподволь подготавливая меня к жарище, которая будет здесь через час. Наконец, девушка с кружевным воротничком подошла ко мне и спросила:

- Вы в Нукус?

- Нет, в Туйбак.

- Это один и тот же рейс, Проходите на посадку.

Когда я вышла на веранду аэропорта, оказалось, там собрались уже все пассажиры. Девушка повела нас к тихоходному на вид биплану, который допивал положенный ему бензин. У самолета уже стоял вчерашний джигит с телевизором. Мы с ним поздоровались.

Я уселась на неудобную, узкую лавочку. Маленькие АНы очень некомфортабельны - у затылка торчал какой-то крюк, который норовил вырвать клок волос. Кроме того, я все время съезжала на свою соседку. Пилоты помогли джигиту втащить телевизор. Рядом со мной сидели три старушки узбечки. Я подумала, что совсем недавно они вряд ли осмелились бы подойти к поезду - и вот, пожалуйста! Старушки негромко разговаривали - видно, о каких-то прозаических вещах. Их не волновали в данный момент глубокие мысли о скорости прогресса. Кореянка по имени Соня - так ее называл пожилой татарин, который провожал кореянку до самолета, - раскрыла "Науку и жизнь". Джигит сел на пол, поближе к телевизору.

Пришел еще один узбек, из районных работников, в синем кителе, сапогах и синей кепочке с невенутым картонным кружочком, отчего кепочка принимала несколько фуражечный, ответственный вид. Узбек уселся рядом с кореянкой и сразу наклонил го-лову, чтобы разглядеть, что изображено на обложке журнала.

И мы полетели, оставив внизу облако пыли, поднятое колесами.'

Весенний Хорезм покачивался под окном. Пилоты сидели повыше нас и как будто тащили нас наверх, склоняясь, когда было трудно, к циферблатам приборов. Солончаки отражали раннее солнце и казались озерами.

Теплый воздух, поднимаясь с поля, качнул самолет. Джигит с размаху схватился за телевизор. Джигиту, по-моему, было страшно.

- Сколько лететь будем? - спросил узбек в кепочке.

Ему пришлось повторить вопрос, потому что мотор верещал довольно громко. Один из пилотов расслышал и, откинувшись к нам, крикнул:

- Час двадцать.

На горизонте земля и небо, одинаково серые, сливались воедино. Там была дельта Аму-Дарьи. Там же в конторе консервного комбината лежит насос для нашей партии. Если Худайбергенов не обманул.

Самолет затрепетал, будто встретил любимую самолетиху, и провалился чуть ли не до самой вемли. Джигиту стало совсем плохо. Он положил голову на коробку с телевизором и закрыл глаза.

Я смотрела в окно; а когда надоело, уселась, как положено, и услышала, что ответственный узбек сказал кореянке:

- Я эту статью тоже читал. Очень нужная статья.

Джигит очнулся, потому что самолет восстановил равновесие, и сказал:

- Я журнал "Наука и жизнь" домой получаю.

Старушки посмотрели на него, и он прокричал эту новость по-узбекски. Старушки, наверно, были растроганы, но не подали виду. И я заподозрила, что все они тоже выписывают журнал "Наука и жизнь". Тут самолет вздрогнул, джигит уткнулся в телевизор, а пилот перегнулся к нам и крикнул:

- Дед у него - отчаянный старик!

Он показал на джигита.

- Какой дед?

- Папаша его жены, Федор Трофимович.

Джигит молчал, и при резких толчках самолета его ноги в узконосых ботинках взлетали над узлами и чемоданами.

- Эту проблему решить для сельского хозяйства большая польза, - продолжал обсуждать статью в журнале узбек в кепочке. - Комбайн мой хлопок убрал, к Джимбаеву полетел, колхоз "Политотдел" полетел, как самолет.

Второй пилот, который, оказывается, все слышал, вставил:

- Еще Эйнштейн доказал, что это невозможно.

- Кто?

- Эйнштейн, говорю! К Нукусу подлетаем, далеко не расходитесь, - минут через пятнадцать дальше полетим.

Я так и не поняла, о чем они говорили - пропустила начало разговора и наверняка что-то не расслышала в середине.

В тени, на надежной земле джигит порозовел и снова обрел богатырские повадни. Только изредка с недоверием поглядывал на самолет, но тот тоже твердо стоял на земле.

- Уже немного осталось, - сказала ему Соня.

- Товарищу тоже хорошо бы, - заметил узбек в кепочке. - Взял машину и сам полетел, никакой болтанви- молтанки.

- А вы читали статью? - спросила меня кореянка. Она перелистала журнал и нашла ее, оказалось - очерк о проблемах гравитации.

Вернулся второй пилот. Ему тоже хотелось поговорить о гравитации.

- Показать бы этим фантастам его деда, - сказал он, глядя на джигита. Джигит потупился. - Ведь это дед велел тебе из Ургенча телевизор "Темп" привезти?

- Федор Трофимович, - сказал джигит.

- То есть настолько деятельный старик, что просто диву даешься. Ему эта гравитация - раз плюнуть.

Джигит согласно кивнул головой.

Одна из старушек посмотрела на часы и уверенно двинулась через поле к самолету. Пилот глянул на нее, на двух других старушек, последовавших за ней, вздохнул и сказал:

- Пора лететь, пожалуй. В кабине становилось жарко. Хорошо бы и в самом деле добиться невесомости, а не болтаться в железной банке, как сардинка без масла. Вспомнились чьи-то беспомощно-хвастливые слова: "Всех на корабле укачало, только я и капитан держались..." Старушки продолжали мирно беседовать. В каком году они впервые увидели самолет? Нет, хотя бы автомобиль?

- Так вы не слышали о его деде? - опросил меня, проходя мимо, пилот. - О Федоре Трофимовиче? Куда там Эйнштейн! Его все в дельте знают.

Приближение дельты Аму угадывалось по высохшим впадинам, светлым полосам пересохших проток и желтым щетинкам тростника.

- Арал мелкий стал, - сказала кореянка, - сохнет дельта.

- Джимбаев много воды берет! - крикнул узбек в кепочке.

Джигит нашел в себе силы оторвать на секунду голову от телевизора - не мог, видно, больше сдерживаться - и крикнул с неожиданной яростью:

- Мракобес Федор Трофимович! Отсталый человек! Перевоспитывать надо!

- Хоп, - сказал проходивший обратно пилот. - Отсталый человек. А как насчет Эйнштейна, все-таки? - и засмеялся.

Джигит ничего не ответил.

- Вот девушка сидит, - продолжал пилот. Это относилось ко мне. - Может быть, она из газеты, из самого Ташкента. Напишет про твоего деда - что тогда скажешь?

Джигит приоткрыл один глаз, сверкнул им на меня неприязненно. Самолет качнуло, и глаз сам собой закрылся.

- Я не из газеты, - сказала я, но за шумом мотора меня никто не услышал. Мне казалось, что мир кружится специально, чтобы сломать мой вестибулярный аппарат. Почему эти бабушки летят как ни в чем не бывало? Где-то под крылом самолета - та-ра-ра-ра! - зеленое море тайги зеленое море дельты, тростник в два человеческих роста, кабаны, может быть, последний тигр - дотяну ли я до Туйбака, капитан и я? - остальные в лежку...

И когда стало совсем плохо, самолет накренился, показал в ок-но синее-пресинее Аральское море, косу, на которой стоит оторванный рт остального мира населенный пункт Туйбак, черные штришки лодок у берега, длинные корпуса консервного комбината... Кажется, я спасена. Я не смотрела на джигита - не имела морального права над ним иронизировать.

Песок посадочной площадки в Туйбаке был глубок и подвижен. Чтобы не завязли самолеты, его прикрыли железными решетками. Самолет прокатился по ним, как по стиральной доске, встал, и в от-крывшуюся дверь ударило устоявшейся жарой, запахом моря, рыбьей чешуи, дегтя, бензина и соленого ветра - ветер, видно, куда-то улетел, но запах его остался.

Я выпрыгнула из самолета первой, помогла выбраться Соне и остановилась в нерешительности.

Потом вышли старушки - к ним, увязая в песке, бежали многочисленные родственники, за старушками последовал узбек в кепочке. Пилот помогал джигиту подтащить телевизор к двери.

И тут появился дед Федор Трофимович.

- Вот он, - сказал мне второй пилот, - собственной персоной.

В голосе его слышалось уважение и даже некоторая робость.

Я посмотрела на поле, но на поле не было ни единого деда.

- Выше, - сказал пилот.

Дед летел над полем, удобно устроившись на стареньком коврике. На деде была новая фуражка с красным околышем, и седая борода его внушительно парусила под ветром. Полет был неспешен, будничен. Никто на аэродроме не прыгал от восторга и не падал в обморок, как будто в Туйбаке деды только и летают на коврах-самолетах.

- Ну, что я говорил, корреспондентка? - радовался пилот. - Куда там Эйнштейн!..

- Да яе из газеты я,

- Неважно. Писать будете?

Я не могла оторвать глаз от деда. Одну ногу он подложил под себя, другая, в блестящем хромовом сапоге, мерно покачивалась в воздухе.

- Привез телевизор? - гаркнул дед с неба, и джигит, наполовину вылезший из самолета, похлопал осторожно ящик по крышке и сказал:

- Здравствуйте, Федор Трофимович. Зачем вы себя беспокоите? Я бы сам до дому донес.

- Какой марки?

Коврик мягко опустился на железную решетку, и дед довольно ловко вскочил и подбежал к нам.

- "Темп-шесть", Федор Трофимович, как вы и велели. Ну зачем же вы?..

- А мне на людей - ноль внимания, - сказал дед. - Еще разобьешь его по дороге. Лучше я его сам до дому доставлю. Ставьте сюда.

И царственным жестом дед указал на коврик.

Джигит вздохнул, пилот улыбнулся, и они поставили телевизор, куда указал старик. Коврик приподнялся на метр от земли и поплыл к стайке деревьев - за ними, видно, был поселок.

Все произошло так быстро, что я опомнилась, только когда удивительная процессия - коврик с телевизором, дед в двух шагах за ним и джигит еще в двух шагах позади - исчезла за клубом пыли, поднятой въехавшим на поле "газиком".

- Ну вот, - сказал пилот, насладившись идиотским выражением моего лица. Считайте, местная гордость.

- Как же это он так?

- А бог его знает! Писали, говорят, в Академию наук.

- Ну и что?

- Не ответили.

- Чепуха какая-то.