Заложница своей воли

Женщина впилась в меня своим тяжелым взглядом.

— Да, моя дорогая, скоро тебе нужно будет пройти важный ритуал.

Она говорила с таким нажимом, что захотелось отступить.

— Я хочу домой. А как только стану полноправной, уйду, — с каждым словом запал затихал, и голова вжималась в плечи, я словно ждала гнева.

Глаза монахини опасно сузились, она чуть поддалась вперед, а затем снова вздохнула и неожиданно тепло улыбнулась.

— Разве ты не хочешь принять обет? Ведь это благо, дорогая, — голос матушки Агаты был обманчиво мягок. — Куда ты пойдешь? Ты утратила право на имя, семье не нужна. У тебя нет дома и денег. Дядя ведь отказался даже от той доли, что ему завещана, лишь бы тебя от него забрали, так? Какой будет твоя судьбы за стенами, думала?

Я хотела было ответить, но Агата махнула рукой прерывая.

— Ни твое образования, ни умения никому не будут интересны. Хочешь жить нищенкой или торговать телом в трущобах? Для такой как ты, это верная смерть.

Мать-настоятельница выдержала паузу и миролюбиво добавила:

— А Святая Купель защитит тебя от всех.

От ее слов стало горько, но я знала, что эта правда, и в мире нет ни души, которой было бы до меня дело. Но все равно, мечтала о свободе.

Матушка Агата протянула руку и отдала цепочку, сжав пальцы мои пальцы.

— Держи и никому больше не показывай, дитя. И помни, тебя здесь любят. Это единственное место, где безопасно.

***

Несколько дней ловила на себе настороженные взгляды. Девчонки с предвкушением ждали, что последует за выходкой, пока однажды у них на глазах меня не вызвали снова наверх. А вернулась лишь к отбою и видела не скрытое злорадство в глазах соседок. Жажда отмщения хорошенькой аристократке была удовлетворена.

На самом деле, меня забрали сразу после завтрака и снова проводили в главную башню, только вот не к матери-настоятельнице, а на соседнюю лестницу, сплошную, без комнат на этаже до самого чердака. Там на пороге встретила знакомая, высохшая в лице монашка.

— Ветошь, вода, щетки, — она указала на стоявшие рядом инструменты. — Приведи в порядок эту комнату, здесь очень давно не водили мокрой тряпкой, — скрипуче хихикнула монахиня и ушла, стараясь не дышать пылью, поднимавшейся от каждого шага по каменным ступеням.

Я подозревала, что ничего приятного не ждет, но все равно в ужасе вскрикнула, а затем чихнула от неосторожно втянутой носом паутинки.

Чердачная комната была похожа на старый заброшенный подвал, окно оказалось так далеко и завалено хламом, что стояла кромешная тьма. Нашарив среди ведер и швабр подсвечник и мешочек со свечами и огнивом, осмотрелась.

Стало светлее, но не лучше. Половые доски скрипели от каждого шага, слева стояла большая кровать без матраса со сломанным балдахином, окно подпирал старинный перекошенный шкаф, к которому и подходить то страшно было, так криво он завалился на сломанной ножке, на люстре, которая давно не работала: все отверстия для газа забились грязью, не хватало подвесок, а еще жило целое семейство пауков.

Один из насекомых, проявив любопытство, спустился на длинной паутинке прямо перед моим носом, заставив завизжать. Я бездумно носилась по комнате, поднимая в воздух столбы пыли, размахивая руками, пытаясь отбиться от жутких созданий.

Чем больше носилась, тем хуже становилось: паутина, что была тут на каждом выступе, сплелась в комок, катавшийся по полу, в воздухе летали частички пыли и даже клочки пуха.

Запыхавшись, остановилась, смахнув с лица невесомое нечто и передернула плечами. По кожи побежали мурашки.

Так или иначе, а начать уборку с чего-то придется. И чем раньше, тем быстрее избавлюсь от мерзкого ощущения на лице. Со вздохом намочила тряпку и начала работу. На самом деле задачу дали не такую уж и сложную, хоть и неприятную.

Других вон розгами пороли, а меня кое-как берегли. В общем-то бить аристократию было запрещено, а даже без титула я ею оставалась, по рождению. Перед детьми же объяснялись, что чахлая, к лихорадке склонна, как и умершая мать. А монастырю было крайне невыгодно, чтобы субсидии от короны и доля в наследстве на содержание перестали приходить.

Только вот все равно не нравилась мне так жить. Скажи несколько лет назад, что на руках будут сломаны ногти, кожа загрубеет, а пальцы станут возить грязной тряпкой, протирая пыль, я бы очень удивилась. Тогда вообще не знала, как это происходит. Кошмарный сон будущей герцогини, наследницы рода.

Монахиня заглянула спустя несколько часов проверить результат, поцокала и, выходя, бросила:

— Еще час и можешь быть свободна. Завтра вернешься после обеда и завершишь. Нужно поспешить, монастырь посетит важный гость. У него поручение от самого святейшего кардинала!

Я замерла, как стояла. Что делать посланнику самого Августа Анфийского на задворках королевства. Не в тех ли слухах дело?

Говорят, в городах стало не спокойно. Незаконные маги то и дело нападают на церковные владения, инквизиция так малочисленна, что не справляется.

— Странно все это, — задумчиво пожевала губу и вернулась к работе.

Поздно вечером, возвращаясь в свою комнату, услышала голоса, что удивительно, один был мужским.

Интуиция возмущенно вопила идти к себе, а ноги потянули на звук, и действовали отдельно от разума до тех пор, пока не обнаружила себя стоявшей у приоткрытой двери кабинета матери-настоятельницы в темном коридоре.

Сама не понимала, зачем это делаю. Хотела спешно убежать, но люди внутри молчали, и эхо шагов непременно донеслось бы. А когда заговорили вновь, уйти уже не смогла.

Единственным желанием было ворваться в кабинет и с восторженным детским визгом обнять говорившего человека, таким родным он казался. Словно родственник, вернувшийся из далекой страны спустя много лет.

— Лорд Пирс, подлить вам чаю? Сбор прекрасный, мы сами готовим, такого нигде больше не найти.

Мужчина ободрительно хмыкнул и шумно отхлебнул.

— Налоги, значит, стали выше? Я слышала, слышала. Говорят, король Грегор задумал очередное реформирование. Что ж не живется спокойно-то…

— До вас в такой-то глуши удивительно хорошо доходят слухи, — тембр лорда был мягок и певуч, такой обычно ожидаешь услышать от статного молодого мужчины. Хотя Рирэнцо Пирсу было далеко за сорок, голос его не выдавал.

— Ну не совсем же мы дикие. Почта приходит, грамоты королевские. Да и гости бывают изредка, такие как вы.

— Как я, вряд ли, — шумно водрузив чашку на стол, лорд Пирс откинулся в кресле.

— Да, милорд, мы благодарны вам за щедрое пожертвование. Пришлось как нельзя кстати. Продукты дорожают, а детей в приюте становится лишь больше, да и болеют часто.

Лорд не скрываясь, усмехнулся.

— Слышал, вы землю купили неподалеку, матушка Агата, строительство начали.

— Не я, а монастырь.

— Но планируется к строительству жилой дом, в живописной долине у подножья гор? Зимой там красиво. А летом восхитительно. Не каждый позволит себе выкупить столь дорогу землю. Кажется, у его величества где-то неподалеку есть охотничий домик.

— Старые кости нужно где-то греть, стены замка для них вредны, а в доме будет прекрасная печь — сухо отрезала матушка Агата. — Вы интересовались другими вещами, милорд.

Тот понимающе хмыкнул и немного помолчал, я вся обратилась в слух, уж слишком осторожными фразами они бросались, словно прощупывали друг друга.

— Как девочка? Ее отец был мне хорошим другом, душа болит о ее судьбе.

— Болит, так возьмите дитя под собственное покровительство.

Голос, который раньше казался приятным, приобрел резкие интонации.

— Не забывайтесь, матушка Агата, вы говорите с графом, это я снабжаю вашу обитель. На милостыню короны вы бы так не жили. И лично вам немало помогаю. Вы помните наш договор?

Агата что-то произнесла, но так тихо, что до меня донесся лишь звук вдоха.

— С девочкой все хорошо. Здорова, трудолюбива. Старается, — помедлив, добавила, — как может, не отлынивает.

— Ей тут хорошо?

Уши начинали гореть, а сердце бешено биться, так печально прозвучал вопрос, с теплой заботой.

— Как и всем. Ей тяжело среди других девушек, но иных неудобств нет.

— Она ведет себя… нормально?

Сердце стукнуло где-то в районе горла и замерло, ожидая ответа, на столь странный вопрос. Я не знала почему, но услышать это было страшно и в то же время жизненно необходимо.

— Ничего примечательного, что вас могло бы заинтересовать. Ведет себя тихо, на провокации никак не реагирует. Она не опасная и совершенно обычная девочка, — дрожащим голосом заверила матушка Агата.

Не опасная? Внутри похолодело. Так говорят с инквизицией, когда проверяют человека. Не опасен, значит, не одарен. Но меня проверяли, метка на ладони говорит о пройдённом в детстве ритуале. Никакой меркой магии у меня быть не может, зачем же дядя Рирэнцо спрашивает.

— Я, пожалуй, сам решу, насколько Эмилия особенная. Покойный Себастьян Винтерс не зря доверил мне в последнем письме заботу о дочери. Знаете, однажды он сообщил кое-что еще, не для сторонних ушей. У девушки есть тайна, потому ее и засунули в эту дыру, подальше от глаз короля и Церкви. До по поры до времени.

Это уже было слишком. Дядя Энцо, просто забери меня с собой, не бросай в стенах из камня. Может он потому и не помог мне, что думал, я могу обладать даром. Но ведь это не правда.

Я поспешила уйти оттуда, но диалог все еще прокручивался голове.

***

Ранним воскресным утром еще не открыв глаза, нежилась в теплом луче, гревшем лицо. Так редко удается поймать солнце зимой.

Монастырь располагался на севере, дальше лишь горы и ледники, за которыми океан. А на пути к столице леса.

Мое родное герцогство тоже было северным, хотя и находилось чуть в стороне и было не очень большим. Я любила и снег с его веселыми забавами, и могучие взмывавшие к небу вершины елей, темных и основательных, под которыми легко спрятаться во время игр. Но все это было раньше, теперь ощущался только холод вокруг.

Но сейчас было так хорошо, что легко смогла забыться, представив себя в детских покоях, где стены выкрашены бежевой пастелью, а занавески чистые и свежие, колышутся перед заставленным цветами окном. Всю стену занимает длинный книжный шкаф, филиал библиотеки, собранный мной и учителем.

По другую стену расположился удобный письменный стол, с приготовленными тетрадями, чернилами и перьевой ручкой. На тумбу уже поставили завтрак, любимые круассанны и имбирный чай. Воздух пахнет утренней свежестью врывавшейся из распахнутого окна, выпечкой и цитрусом: служанка положила апельсиновую цедру на подоконник, чтобы запах разлетался по комнате, пробуждая маленькую госпожу.

— То же мне, принцесса, — вырвали из грез, от которых невольно улыбалась, грубо пихнув.

Я открыла глаза и резко встала в кровати: другие девчонки собрались у окна и чистили апельсин, один на всех, и тот явно украденный с кухни. Ну конечно, со мной делиться и думали.

Спустила ноги, отвернувшись спиной к шушукавшимся девушкам, и нашарила носком тапочки. Вскользнув в обувь, вышла из комнаты, стараясь не дышать щекочущими нос ароматами, от которых рот наполнялся слюной.

Стало дико обидно, что мне и не подозревавшей о подобной нужде в лакомствах, приходится, пряча злые слезы, отсиживаться в туалете, только бы не дразнить себя. Умывшись, посмотрела в глаза своему отражению и невесело усмехнулась.

Лицо вытянулось, не осталось больше округлости, ушла раньше срока вместе с детством. Слегка раскосые глаза казались большими для лица, слишком наивные и отчаявшиеся.

Захотелось ударить по стеклу, стерев этот удрученный образ.

Я вскинула голову, расправила плечи, словно в прошлой жизни призраком прошлась по бальному залу, где встречали восхищенными взглядами, а я с виду равнодушно и гордо держала лицо, а на самом деле по-девичьи ликовала от обожающих взглядов кавалеров и прятала дрожавшие коленки в пышных юбках.

Как не хватало этих эмоций! Как солнца, без которого желтели листья на цветах.

В зеркале отражалась все та же Эмилия Винтерс, наследница северного герцогства. Она проступала в чертах и манерах. Порода видна в осанке и взгляде, ее не спрятать в монашеском альконе. Конечно, девчонки с их одутловатыми или обтянутыми кожей резкими лицами, с большими, раздавленными работой руками, будут таить злобу чужеродной для них красоте. И нет никого более жестокого, чем лишенные радостей дети.

— Когда-нибудь… — тихо пообещала.

Смахнув щекотавшую кожу слезу, отвернулась. Я спешно накинула на голову, лежавшую до этого на плечах косынку, низко собрала волосы, полностью спрятав под тканью, и набросила капюшон. Не к чему эти локоны и фарфоровая кожа. Я не герцогиня, а обычная простолюдинка, жизнь которой либо свяжется с монастырем, либо тяжелой работой в деревне. А возможно все вместе.

Прятаться долго было нельзя, и я нехотя зашагала в спальню. В задумчивости не заметила и врезалась в монашку. Это была полная добрая женщина с молодым лицом, по которому невозможно определить возраст.

— Эмилия, деточка, у меня для тебя сюрприз.

Она недоверчиво подняла взгляд на лучившееся жизнерадостностью лицо тетушки Анны. Приятных сюрпризов я припомнила давно.

Женщина зашерудила в складках ткани и выудила золотистую коробочку, перевязанную лентой.

— К матушке Агате приезжал гонец, а это передали для тебя. Уж не знаю, кто именно, кажется один из твоих родственничков, будь они не ладны, — Анна цокнула языком. Она всегда хорошо относилась ко мне, оказавшейся в такой сложной ситуации. Жалела и иногда поила сладким чаем и сухарями с изюмом у себя в келье.

Не сложно было догадаться, кто этот таинственный «родственничек».

Испытывая теплое предвкушение, аккуратно взяла коробку двумя руками как сокровище и, узнав любимые шоколадные конфеты, и прижала к сердцу. Захотелось расцеловать Анну в обе щеки и еще крепко обнять.

— Спасибо, спасибо! — восторженно запрыгала, не сдержав эмоций.

— Как мало надо ребенку для счастья, — покачала головой тетушка Анна, ласково улыбаясь. — Ну, я пошла, и ты беги, скоро завтрак.

Уже предвкушая приятный день, пошла в спальню, хотелось поскорей распаковать желанный подарок, ведь знала что там.

Прекрасно помнила, что за позолоченным картоном скрывается такая же фольга, которая приятно шелестит и совсем не режет пальцы, а под ней в отдельных кружевных бумажных салфетках лежат присыпанные орехами конфеты в шоколадной глазури.

Не видя никого и нечего, забралась на кровать, едва сбросив тапочки и сложив ноги в позу лотоса, водрузила конфеты. Первой слетела лента, развязанная одним изящным движением, после которого рука замерла. Поддев ногтем, раскрыла коробку.

— Что это у тебя? — раздалось прямо над ухом.

— Так, так, так. Маленькая жадная обжорка, — донесся с другой стороны голос Кары.

Я и не заметила, что все три соседки стояли рядом, а две их подруги-близняшки из соседней комнаты уставились прямо от двери.

— Вы со мной никогда не делитесь, — сказала из упрямства, уже понимая, что так просто не отделаюсь

Пальцы впились в картон, сминая его.

— Когда такое было, девочки? — просила вдруг Кара насмешливо.

— Наглая ложь!