Помоги проекту - поделись книгой:
— Но я смогу добраться до Рима, если вы будете держать язык за зубами и поможете мне пристроиться на попутный самолет. Обещаете?
— Но вас же найдут, — с пеной у рта стал доказывать майор Дэнби. — Доставят обратно и накажут еще более сурово.
— Ну, на этот раз им придется здорово попотеть, чтобы поймать меня.
— Не беспокойтесь, ради такого случая они попотеют. Но даже если они не найдут вас, подумайте, какая жизнь вас ожидает. Вы всегда будете одиноки, в вечном страхе, что вас кто‑нибудь выдаст. Ведь никто же не станет на вашу сторону.
— Я и сейчас так живу.
— Но вы не можете наплевать на ваши обязанности по отношению к людям, — упорствовал майор Дэнби. — Это будет негативным шагом. Это значит — уклониться от морального долга.
Йоссариан разразился жизнерадостным хохотом.
— Я не убегаю от своих обязанностей. Я бегу навстречу своим обязанностям. Если человек бегством спасает свою жизнь, то в этом нет ничего негативного. Вы же знаете, кто на самом деле уклоняется от своего морального долга? Ведь знаете же, а, Дэнби? Уж никак не мы с Орром.
— Капеллан, пожалуйста, поговорите с ним, прошу вас! Он намеревается дезертировать. Он хочет бежать в Швецию.
— Великолепно! — весело вскричал капеллан и с гордостью бросил на кровать наволочку, набитую одеждой Йоссариана. — Вперед, в Швецию, Йоссариан! А я останусь здесь и вынесу все до конца. Да, я буду стойким. При каждом удобном случае я буду шпынять и подкалывать полковника Кэткарта и подполковника Корна. Я буду изводить даже самого генерала Дридла.
— Генерал Дридл убыл, — напомнил Йоссариан, торопливо натягивая брюки и запихивая в них концы рубахи. — Вместо него генерал Пеккем.
— Тогда я буду изводить генерала Пеккема н даже генерала Шейскопфа, — петушился капеллан. — А знаете, что я еще хочу сделать? При первой же встрече с капитаном Блэком я двину ему по носу. Да, да, я намерен дать ему по морде. Причем я это сделаю у всех на глазах, чтобы он не смог дать мне сдачи.
— Вы, кажется, оба лишились рассудка! Послушайте, Йоссариан… — волновался майор Дэнби.
— Чудо, свершилось чудо, уверяю вас! — провозгласил капеллан и схватив майора Дэнби за руку, закружился вокруг него, раздвинув локти, точно собирался танцевать вальс. — Настоящее чудо! Если Орр смог добраться до Швеции, значит, я еще тоже смогу отпраздновать победу над полковником Кэткартом и подполковником Корном. Только б у меня хватило стойкости!
— Будьте любезны, капеллан, заткнитесь, — вежливо попросил майор Дэнби, освобождаясь из объятий капеллана. Носовой платок его снова запорхал над потным лбом. Майор склонялся над Йоссарианом, который в это время потянулся за ботинками. — Ну а как же быть с полковником?..
— Меня это больше не волнует.
— Но ведь это практически может…
— Пусть они оба катятся к чертовой матери!
— Но ведь это практически может оказаться им на руку, — упорно стоял на своем майор Дэнби. — Об этом вы подумали?
— Пусть эти мерзавцы благоденствуют. Все, что я могу сделать, — ошарашить их своим побегом. Теперь я отвечаю только за самого себя, Дэнби. Я должен отправиться в Швецию.
— Вы никогда этого не сделаете. Это невозможно. Даже географически невозможно отсюда попасть в Швецию.
— Ну и черт с ним, Дэнби, я это знаю. По крайней мере я хоть попытаюсь. В Риме живет одна малышка, мне хотелось бы спасти ее. Если мне удастся ее найти, я возьму ее с собой в Швецию. Так что, как видите, я не такой уж эгоист.
— Но это полное безумие. Совесть будет вечно терзать вас.
— Бог с ней, с совестью, — рассмеялся Йоссариан. — Жить без острых ощущений просто неинтересно, верно, капеллан?
— При первой же встрече я дам капитану Блэку в морду, — хорохорился капеллан и провел по воображаемому противнику два коротких удара слева и довольно неуклюжий крюк справа. — Вот таким манером.
— Но вы подумали о позоре, которым вы себя покроете? — допытывался майор Дэнби.
— Э‑э… какой там позор! Большего позора, чем сейчас, быть не может. — Йоссариан туго затянул шнурки на втором ботинке и вскочил на ноги. — Ну, Дэнби, я готов. Так я жду ответа! Вы будете держать язык за зубами и пристроите меня на попутный самолет?
Молча, со странной, печальной улыбкой майор Дэнби рассматривал Йоссариана. Он перестал потеть и казался совершенно спокойным.
— Ну а что вы будете делать, если я действительно попытаюсь вас задержать? — спросил он с грустной усмешкой. — Изобьете меня?
Йоссариан удивленно поднял брови.
— Разумеется, нет. Как у вас повернулся язык сказать такое?
— Я вас изобью, — похвастался капеллан, продолжая бой с тенью. Приплясывая, он приблизился вплотную к майору Дэнби. — И вас излуплю, и капитана Блэка, и, может быть, самого капрала Уиткома. А что, правда, здорово будет, если вдруг окажется, что мне не надо больше бояться капрала Уиткома?
— Значит, вы собираетесь задержать меня? — спросил Йоссариан и посмотрел на майора Дэнби долгим, пристальным взглядом.
Майор Дэнби ускользнул от капеллана и на секунду задумался.
— Нет, разумеется, нет, — выпалил он и вдруг замахал обеими руками, торопливо указывая на дверь. — Ах, разумеется, я не стану вас задерживать. Идите, бога ради, скорей! Вам деньги нужны?
— У меня немного есть.
— Ну вот вам еще немного. — С лихорадочной готовностью майор Дэнби сунул Йоссариану толстую пачку итальянских банкнот и обеими руками сжал его руку — то ли для того, чтобы унять дрожь в собственных пальцах, то ли для того, чтобы приободрить Йоссариана.
— До свидания, Йоссариан, — сказал капеллан. — Желаю удачи. Я останусь здесь и буду держаться до конца. Мы встретимся, когда отгремят залпы сражений.
— Пока, капеллан. Спасибо вам, Дэнби.
— Ну, как настроение, Йоссариан?
— Превосходное. А впрочем, нет, я здорово побаиваюсь.
— Это хорошо, — сказал майор Дэнби. — Это значит, что вы живы. Вам предстоит нешуточное дело.
— Да уж веселого мало, — согласился Йоссариан.
— Именно это я и хочу сказать, Йоссариан. Вам придется держать ухо востро. С утра до вечера и с вечера до утра. Чтобы изловить вас, они обшарят небеса и землю.
— Я буду держать ухо востро.
— Вам придется петлять и прыгать, как зайцу.
— Что ж, буду петлять и прыгать, как заяц.
— Прыгайте! — закричал майор Дэнби.
Йоссариан прыгнул. Рванулся — и был таков.
[1] Уоррэнт‑офнцер — в американской армии звание, промежуточное между сержантским и офицерским.
, напуганный единственным комариным укусом в зад и микробами малярии в крови. Напротив, через проход между койками, лежал Данбэр, а рядом с ним — артиллерийский капитан, с которым Йоссариан до недавнего времени часто играл в шахматы. Артиллерист был прекрасным шахматистом и разыгрывал интересные комбинации, до того интересные, что Йоссариану надоело постоянно чувствовать себя идиотом, и он бросил играть.
Самой заметной фигурой в палате был шибко образованный техасец, похожий на героя цветного боевика. Он мыслил как патриот и утверждал, что состоятельные люди — публика приличная и поэтому должны иметь больше голосов на выборах, чем разные бродяги, проститутки, преступники, дегенераты, безбожники и всякая прочая неприличная публика, не имеющая ломаного гроша за душой.
Когда в палату внесли техасца, Йоссариан был занят тем, что вымарывал из писем рифмующиеся слова. Это был обычный жаркий и безмятежный день. Зной тяжело давил на. крыши домов. Стояла тишина. Данбэр, как всегда, лежал на спине, уставившись в потолок неподвижным взглядом куклы. Он изо всех сил старался продлить свою жизнь, считая, что скука — лучшее средство для достижения этой цели. Данбэр так усердно скучал, что Йоссариан подумал: «Уж, часом, не отдал ли он богу душу?»
Техасца уложили на кровать посредине палаты, и он сразу же приступил к обнародованию своих взглядов.
Послушав его, Данбэр подскочил, словно подброшенный пружиной.
— Ага! — возбужденно заорал он. — Я все время чувствовал, что нам чего‑то не хватает. Теперь я знаю чего. — И, стукнув кулаком по ладони, изрек: — Патриотизма! Вот чего!
— Ты прав! — громко подхватил Йоссариан. — Ты прав, ты прав, ты прав! Горячие сосиски, «Бруклин доджерс»[1], мамин яблочный пирог — вот за что все сражаются. А кто сражается за приличных людей? Кто сражается за то, чтобы приличные люди имели больше голосов на выборах?.. Нет у нас патриотизма! И даже патриотизма нет!
На уоррэнт‑офицера, лежавшего справа от Йоссариана, эти крики не произвели никакого впечатления.
— Дерьмо это все… — проворчал он устало и повернулся на бок, намереваясь уснуть.
Техасец оказался до того душкой, до того рубахой‑парнем, что уже через три дня его никто не мог выносить. Стоило ему раскрыть рот — и у всех пробегал по спине холодок ужаса. Все удирали от неге, кроме солдата в белом, у которого все равно не было пути к отступлению: солдат был упакован с головы до пят в марлю и гипс и не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой.
Его сунули в палату ночью контрабандой. Проснувшись утром, обитатели палаты увидели на пустовавшей койке странно вздыбленные к потолку руки. Все четыре конечности поддерживались в таком состоянии неподвижными свинцовыми противовесами, темневшими над головой солдата.
Его положили рядом с техасцем, и тот, повернувшись к новому соседу, целыми днями о чем‑то прочувствованно вещал ему. Солдат не отвечал, но техасца это не смущало.
Температуру мерили дважды. Рано утром и к вечеру в палату входила сестра Крэмер с банкой градусников и раздавала их, чинно шествуя сначала вдоль одного ряда коек, затем вдоль другого. Солдату в белом она всовывала градусник в отверстие в бинтах, под которыми угадывался рот.
Затем она возвращалась к первой койке, брала градусник, записывала температуру больного, шла к следующему и так снова обходила всю палату. Однажды днем, вернувшись, чтобы собрать градусники, она взглянула на градусник солдата в белом и обнаружила, что солдат мертв.
— Убийца, — спокойно произнес Данбэр. Техасец младенчески невинно посмотрел на него.
— Душегуб, — сказал Йоссариан.
— О чем вы, ребята? — не понял техасец.
— Это ты убил его, — сказал Данбэр.
— Это ты отправил его на тот свет, — сказал Йоссариан.
Техасец отпрянул:
— Вы что, ребята, спятили? Я и пальцем его не тронул.
— Это ты его замучил, — твердил Данбэр.
— Я слышал, как ты его убивал, — сказал Йоссариан.
— Ты убил его потому, что он… черномазый, — сказал Данбэр.
— Вы рехнулись, ребята! — закричал техасец. — Черномазых класть сюда не разрешается. Для черномазых у них специальная палата.
— Сержант положил его тайком, — возразил Данбэр.
— Сержант — коммунист, — сказал Йоссариан.
— И ты об этом знал, — сказал Данбэр.
Только на уоррэнт‑офицера, лежавшего слева от Йоссариана, все случившееся не произвело никакого впечатления. Он вообще почти никогда не разговаривал, а если когда и открывал рот, то лишь затем, чтобы излить на кого‑нибудь свое раздражение.
…За день до того, как Йоссариан встретился с капелланом, в столовой взорвалась печь. Огонь перекинулся в кухню, и раскаленный воздух хлынул в соседние палаты. Даже в палате Йоссариана, расположенной довольно далеко от столовой, было слышно, как бушевало пламя и сухо потрескивали пылавшие балки. За окнами в оранжевых отблесках валили клубы дыма. Вскоре к месту пожара прибыли аварийные машины с аэродрома. Целых полчаса пожарники работали как сумасшедшие, и все без толку. Наконец они стали брать верх над огнем.
Но тут послышался хорошо знакомый монотонный гул бомбардировщиков, возвращавшихся с задания. Пожарникам пришлось свернуть шланги и поспешить на аэродром: вдруг какой‑нибудь самолет разобьется при посадке и загорится. Однако самолеты приземлились благополучно. Как только сел последний, пожарники развернули свои машины и помчались обратно к госпиталю, чтобы возобновить борьбу с огнем. Когда же они приехали, пожар совсем стих. Пламя погасло само по себе, не осталось ни одной даже тлеющей головешки. Разочарованные пожарники посидели на кухне, попили тепловатого кофе и долго еще слонялись вокруг в надежде потискать медсестричек.
Капеллан появился в госпитале на следующий день после пожара в то самое время, когда Йоссариан искоренял в письмах все, что не относилось к любви. Капеллан сел на стул в проходе между койками и спросил, как он себя чувствует. Священник сидел к Йоссариану боком, так что из его знаков различия можно было рассмотреть только капитанские полоски на воротнике рубашки. Йоссариан и понятия не имел, кто перед ним. Он решил, что это или новый доктор, или очередной псих.
— О, вполне прилично, — ответил он. — У меня побаливает печень, наверное оттого, что в последнее время я не очень‑то соблюдал режим. А в общем чувствую себя сносно.
— Это хорошо, — сказал капеллан.
— Да, — согласился Йоссариан, — это хорошо.
— Я бы пришел сюда раньше, — проговорил капеллан, — но, честно говоря, немного прихворнул.
— Это очень плохо, — сказал Йоссариан.
— Просто немного простудился, — поспешно пояснил капеллан.
— А у меня повышенная температура, тридцать восемь и три, — так же поспешно добавил Йоссариан.
— Это очень плохо, — посочувствовал капеллан.
— Да, — согласился Йоссариан, — очень плохо. Капеллан нервно заерзал на стуле и, помолчав, спросил:
— Могу ли я для вас что‑нибудь сделать?
— Нет, нет, — со вздохом ответил Йоссариан, — врачи делают все, что в человеческих силах.
— Я не об этом… — мягко возразил капеллан. — Я имел в виду совсем другое. Игрушки, шоколад, жевательную резинку… или… может быть, книги.
— Нет, нет, спасибо, — ответил Йоссариан. — У меня есть все, что нужно. Все, кроме здоровья.
— Это очень плохо.
— Да, — согласился Йоссариан, — очень плохо.
Капеллан опять заерзал на стуле. Он несколько раз оглянулся по сторонам, посмотрел на потолок, на пол. Затем глубоко вздохнул:
Поделиться книгой: