Время, бесстрашный художник…

Студия звукозаписи

Успеть, пока вертится круги вьется магнитная лента.Не ждать напряженно момента,когда остановится круг.Успеть, пока кружится диск,но только не думать о диске.Не думать все время о риске,что все не успеешь сказать.Не надо форсировать речь,и, четко скандируя строки,старайся не думать о сроке,который тебе отведен.Спокойно выкладывай их,свои сокровенные думы,а все посторонние шумысотрутся в положенный срок.Бесстрашно выстраивай в рядсвои путеводные вехи,а все шумовые помехимеханик потом уберет.Расставится все по местам,и где-нибудь в памяти векапроявится вся дискотеказаписанных им голосов.Но ты говори, говори,ты даже не думай об этом.Смотри, каким медленным светомнаполнена рама окна.А ты не смотри, не смотри,как движется час календарный.Смотри, как медово-янтарныйпо дереву движется сок.Смотри, как решительно вдругнабухла апрельская завязь.И все не кончается запись,и плавно вращается круг.

Сцена у озера

Озеро Тракай в Литве. Берег. Старинный замок вдали. Раннее утро. На берегу Поэт и Фауст.

Фауст

Мне кажется,что я сегодня вновь,как в дни былых скитаний многотрудных,сижу у вод Эгейских изумрудныхна бесподобном празднестве морском.И нереидыв этот ранний часгуляют, как купальщицы по пляжу,а после принимаются за пряжу,садятся прясть на прялках золотых…Восходит солнце.Снова будет день,еще один из множества несметныхобычных наших днейи дней бессмертных,которым кануть в Лету не дано.А нам все мало, мало,нас опятькуда-то вдаль влечет –ворочать горы,искать волшебный корень мандрагорыиль камень философский добывать…

Поэт

Да вы поэт, мой Фауст, видит бог!Я дам сейчас вам перья и бумагу,и вы, мой друг, садитесь и пишите,и сочиняйте все, что вам угодно, –канцону,пасторальили сонет –сей дар похоронить в земле – преступно!

Фауст

Ну что ж, кому прекрасное доступно,кто любит – тот действительно поэт.

Поэт

Да, вы поэт, мой Фауст, в этом суть,и потому вы так великодушны,и я не знаю, что мне должно сделать,чтоб вам воздать за вашу доброту.И все-таки,и все-таки опятья смею вас обеспокоить просьбой,последней моей просьбою смиреннойи самой сокровенною моей.Мне б так хотелось, о мой добрый Фауст,хотя бы раз,хотя бы на мгновенье,воочию увидеть Катеринув том времени,немыслимо далеком,в том будущем,в котором,неизвестно,смогу ли увидать ее хоть раз…

Фауст

Хотя, насколько помнится, mein Freund,подобным обещаньем я не связан,но раз вам это нужно – я обязан,и вашу просьбу выполню тотчас.Глядите ж!..

Возникает утро какого-то дня две тысячи первого года. Комната Катерины. Катерина, молодая женщина лет двадцати семи, в кресле, с раскрытою книгой на коленях.

Катерина

Не первый раз листаю эту книгу.Когда-то мне казалось необычнымее названье –«Письма Катерине,или Прогулка с Фаустом»,а вотпривыкла –и читаю, словно адрес,написанный однажды на конверте,в котором столько лет хранятся письма,когда-то адресованные мне…(Читает наизусть.)«Я дьяволу души не продавал –хоть с Фаустом сошлась моя дорога,но он с меня не спрашивал залога,моей души не требовал взамен…»Конечно, нынче так уже не пишут.И, верно, слог немного старомоден.И эти рифмы – кто ж теперь рифмует!Ах, день минувший,мой двадцатый век,вчерашнее уже тысячелетье –извечный спор архаики с модерном,их бурные ристалища и расприи странный ихв итогесимбиоз.И все же я к тебе,мой прошлый век,то странное испытываю чувство,которое подобно ностальгии –и сладок его вкус,и горьковат.

(Раскрывает книгу и начинает читать.)

Поэт

Вы посмотрите, Фауст,посмотрите –слезинка по щеке ее скатилась!Я к ней пойду!Хотя бы на мгновенье!Я только ее волосы поправлю,слезинку набежавшую утру!..

Несмотря на запрещающие знаки, которые подает ему Фауст, бросается к Катерине. Виденье тотчас исчезает. По щеке Поэта текут слезы.

Фауст

Увы, нам только кажется порой,что мы свой жребий сами выбираем.А мы всего лишь слезы утираем,чужие ли, свои – не все ль равно!

«Освобождаюсь от рифмы…»

Освобождаюсь от рифмы,от повторенийдланей и ланей,смирении и озарений.В стихотворенье –как в воду,как в реку,как в море,надоевшие рифмы,как острые рифы,минуя,на волнах одного только ритмаплавно качаюсь.Как прекрасныего изгибы и повороты,то нежданно резки,то почти что неуловимы!Как свободны и прихотливычередованьяэтих бурных его аллегроили анданте!На волнах одного только ритмаплавно качаюсь.Как легко и свободнокатит меня теченье.То размашистозаношу над водоюруку,то лежу на спине,в небеса гляжу,отдыхаю…Но внезапно,там,вдалеке,где темнеют плесы,замечаю,как на ветрушелестят березы.Замечаю,как хороши они,как белёсы,и невольнок моим глазамподступают слезы.И опять,и вновь,вопреки своему желанью –о любовь и кровь! –я глаза утираюдланью.И шепчу,шепчу –о березы мои, березы! –повторяя –березы,слезы,морозы,розы…

«Меж двух небес…»

Меж двух небес(начала и конца),меж двух стихий(как в кресле брадобрея –меж двух зеркал),стремительно старея,живешь на этом тесном пятачке,в двух зеркалах бессчетно повторяясьи постепенно в них сходя на нет,там, за чертой,за гранью дней и лет,последним звуком нисходящей гаммы.Две бронзы. Две латуни. Два стекла.Два тонких слоя ртутной амальгамы.Вот тайна и развязка этой драмы.Меж двух стихий(начала и конца),меж двух страстей(как в кресле брадобрея –меж двух зеркал)…Гораций и Катулл,Шекспир и Дант сидели в этом кресле.Они ушли. Они навек воскреслии в глубине зеркал остались жить.Ну что ж, мой друг,приходит наше время.Эй, брадобрей, побрить и освежить!..И вдруг поймешь –ты жизнь успел прожить,и, задохнувшись(годы пролетели),вдруг ощутишь,как твоего челалегко коснулись вещие крылаблагословенной пушкинской метели…Ну что ж, мой друг,двух жизней нам не жить,и есть восхода часи час захода.Но выбор есть,и дивная свободав том выборе, где голову сложить!

Строки из записной книжки

…Вот я вижу, как он сдергивает с головы свой блестящий цилиндр и ловким движеньем, привычным движеньем мага и чародея, извлекает из него то пеструю шаль цыганскую, то тулупчик какой-то заячий, то веером распахнет игральные карты, надо же – тройка, семерка, туз!.. У каждого поэта должен быть свой цилиндр. Но сколько мы, грешные, тащим всё из того же пушкинского цилиндра!..

* * *

Может быть, книга подобна чистому хвойному лесу, сосновому бору. Может быть, книга подобна березовой роще – и это тоже прекрасно. И все-таки смешанный лес, по-моему, лучше.

* * *

Популярность поэта при жизни (даже поэта хорошего) – чаще всего долговременной она не бывает. Тут все, как в любви, – бурное увлеченье, медовый месяц, семейная жизнь, привычка.

* * *

Прощай. Вдали, в великой отдаленностиот этих мест, с тобою мы увидимся…

«Я дьяволу души не продавал…»

Я дьяволу души не продавал –хоть с Фаустом сошлась моя дорога,но он с меня не спрашивал залога,моей души не требовал взамен.В том многотрудном странствии своем,не помышляя прошлое обидеть,стремились мы не прошлое увидеть,а в будущее время заглянуть.И я, идя за Фаустом вослед,в нем чувствуя надежную опору,скорее сам был Фаустом в ту пору,а он был Мефистофелем моим.Но опытом своим отягощен,наученный на собственном примере,мне тайные распахивая двери,моей души взамен он не просил.Спасибо тебе, доктор Иоганн,за все, что мы увидели с тобою,покуда, ратоборствуя с судьбою,мы бег времен пытались задержать.Спасибо за дерзанье и напор,сдвигающие камень преткновенья,спасибо за волшебные мгновеньясвиданья с Катериною моей.Прощайте, я и вас благодарю,магические камни Виттенберга,за эту многоцветность фейерверкана карнавальном празднестве души.А что же до расплаты – мы и такв конце концов за все сполна заплатимсвоим истцам, и братьям и собратьям,и всем сестрам, которым мы должны.

«Этот поздний рассвет обнажил и ясней обозначил…»

Этот поздний рассвет обнажил и ясней обозначилперемены в природе, а значит, и в нашей судьбе.Сколько лет, сколько зим с той поры пронеслось, как я началих писать, эти письма мои, Катерина, тебе?Паутинки летят над осенним пустеющим садом.Августовских лесов загорелись вдали купола.Ты пришла, Катерина, и стала моим адресатомдо того, как явилась, и прежде еще, чем была.И когда меня в мокром окопе секла непогода,и когда я вставал, повинуясь армейской трубе,и когда я лежал на снегу сорок первого года –это все были письма мои, Катерина, тебе.Я тебе посылал их в такие безбрежные дали,я тебе их писал, лишь о том затаенно скорбя,что ответа уже отправитель дождется едва ли –нет, не скоро еще эти письма дойдут до тебя.Но и самые трудные в жизни моей положенья,в передрягах ее, в беспощадной ее молотьбе,все тревоги мои, все победы и все пораженья –это все были письма мои, Катерина, тебе.Всею кровью писал их, писал, погибая от жажды,всею болью своею, одно лишь имея в виду,что пускай не сейчас, не сегодня, а все же однаждыты прочтешь их когда-то в две тысячи первом году.День сменяется днем, и эпоху сменяет эпоха.Все приемлю как есть, ни на что не пеняю судьбе.Благодарно припомню за мигдо последнего вздоха –все идут еще письма мои, Катерина, тебе.

Над старой тетрадью

Вчерашний день, вчерашние стихи,вчерашний снег, вчерашняя погода.А на дворе – иное время года,и день стоит иной в календаре.Вчерашние стихи, вчерашний день,все дальше друг от друга мы уходим,а встретимся – и сходства не находимс привязанностью давешней своей.Вчерашний дождь, вчерашняя гроза,вчерашний штурм, вчерашняя атака,ах, Одиссей, к чему тебе Итака,где у тебя ни дома, ни жены!Вчерашние стихи, вчерашний день.Прощаемся, как с первою любовью.С той первою, соседствующей с кровьюи неспроста рифмующейся с ней.Я мог бы вам сказать – я вас любил,трудней сказать – любовь еще, быть может…Вчерашний день, хоть как он там ни прожит,а все равно он день вчерашний мой.И все-таки, и все-таки тот день,вчерашний мой, и он был не напрасен,и был под вами снег недаром красен,мои листы, исписанные мной.Поэзия, сестра семи скорбей,семи печалей верная подруга.И стаи строф – как стаи голубей.И невозможно вырваться из круга.

Вместо эпилога

А что же будет дальше, что же дальше,уже за той чертой, за тем порогом?А дальше будет фабула инаяи новым завершится эпилогом.И, не чураясь фабулы вчерашней,пока другая наново творится,неповторимость этого мгновеньяв каком-то новом лике повторится.И станет совершенно очевидным,пока торится новая дорога,что в эпилоге были уже зернаи нового начала, и пролога.И снова будет дождь бродить по саду,и будет пахнуть сад светло и влажно.А будет это с нами иль не с нами –по существу, не так уж это важно.И кто-то вскрикнет: – Нет, не уезжайте!Я пропаду! Пущусь за вами следом!.. –А будет это с нами иль с другими –в конечном счете, суть уже не в этом.И кто-то от обиды задохнется,и кто-то от восторга онемеет…А будет это с нами или с кем-то –в конце концов, значенья не имеет.

Из книги «Белые стихи» (1991)

«Время белых стихов, белизна, тихий шаг снегопада…»

Время белых стихов, белизна, тихий шаг снегопада,морозная ясностьпрозрачного зимнего дня,византийская роспись крещенских морозовна стеклах души,как резьба, как чеканка – по белому белым –дыши не дыши –не оттает уже ни единый штришокна холодном стекле.Время белых стихов, эти белые строки,как белые рощи,зиянье резной белизны,где случайные рифмы, как редкие вспышкирубиновых ягод рябин,хоронящихся в тень,как снегирь, как синичка – на кончике ветки –внезапно –тень-тень! –хотя речь тут совсем не о рифме,нет, дело не в рифме,и речь тут идет не о ней.Время белых стихов, эти строки,всего только время и сроки,мгновенье и часобостренного зренья, последних прозрений,последних надежди последних утрат,это возраст души, это воздух предгорийи горных вершин,Эверест, Арарат,где останки ковчега под снегомс последним ночлегомтак просто уже рифмовать.Это строгие строки классической прозы,и белые розы у вас на окне,и внезапные слезы, причина которых не страхперед черною безднойи горным обваломкуда-то несущихся лет,а щемящий восторг перед чудом твореньяи чудом явленья на свет,перед этой счастливой удачей –однажды случайно возникнуть,явитьсяи быть.Здравствуй, белое пламя, мой белый костер,догораю на белом костре,не прощаюсь, прощаю, и вы меня тоже простите,я вам говорю,вы, которые здесь уже были, и вы,кто еще только будете,вы меня тоже простите,смиренно прошу,потому что вы жили, а вы еще будете жить, а я жив,я хожу по земле,я живу,я дышу.И объемлет меня все плотней мое белое пламя,мой белый огонь,этот вечно кружащийся рой,рой цветов, поцелуев, улыбок,исписанных наспех листкови совсем еще девственно чистых листков,рой снежинок, и рой мотыльков,и бесчисленный рой лепестковбелых лилий и белых акаций, которые завтра ужерасцветут.

«Кто-то упрямо и властно…»

Кто-тоупрямо и властномне смотрит в затылок,требуя –обернись,оглянись!А я не оглядываюсь –догадываюсь,что́ увижу,когда обернусь.Там,у меня за спиною, –мосты,сожженные мною,взрывов огненные кусты,кресту двести второй версты,свет одинокой звезды.А дальше,если дальше еще оглянуться назад, –сад,где яблоки до сих пор на ветках висяти листья не увядают.Яблоки моего детства не опадают.Яблоки моего детства,там,у меня за спиною,упадут только со мною,однажды,когда я обернусь туда.Вот и иду,стараясь не оборачиваться,хотя слышу, как яблони моишелестят в тишине,и дорога моя,удлиняясь,все укорачивается,и чем дальше они –тем ближе они ко мне.

«Делаю то, что должен…»

Делаю то, что должен,а не то, что хочу.Тяжкий крест несу терпеливо.Тяжкий камень в гору качу.Я привык уже – чувство долга –и не то чтоб кого корю,только что-то уж больно долго.– До каких же пор? – говорю.…И вот уже трое,трое бредем мысквозь чащи таежные –впереди протопоп с протопопицей,а за ними и аз себе, грешный,тащусь понемногу.– Долго ли, –то ли я говорю,то ли Марковна, протопопица, вопрошает, –долго ли будет мука сея, протопоп?И он отвечает так мягко,а вместе решительно –то ли Марковне, протопопице, он ответствует,то ли мне говорит:– До самыя смерти, – говорит, –до самыя смерти!Так что ты, – говорит, –не печалуйся, человече.Вон какой отмахали путь!А теперь уже – недалече.Дошагаем уж как-нибудь.Остается совсем недолгонам брести по этим лесам.И кто знает,где чувство долга,а где то, что ты выбрал сам!..И по древним, словно предание,летописным этим лесам,будто эхо дальнее-дальнее –сам! – разносится –сам!сам!

«Изо всего, что видел…»

Изо всего, что виделв подлунном мире, –море,вот что люблюв наибольшей мере –море-прародина,море-праматерь,как женщину люблю,как ребенка,до спазма,до дрожи,до мурашек по кожепри одном лишь воспоминанье,при одной только мысли о том,что ты существуешь,о море,amore mio!..Но жизнь моякак-то так несуразно складывалась,что встреча наша, увы,всякий раз откладываласьиз-за ненужных и нужных каких-то дел,из-за семейных всяческих неурядиц,из-за отсутствия денег,из-за того и другого,пятого и десятого,встававшего непреодолимой стеноюмежду морем и мною…Изо всех вещей и предметов,которыми я обладалили ныне владею,самым любимым моим предметом(я уже как-то писал об этом)был и осталсястол –новый не новый,фанерный, дубовый,пусть даже кухонный или столовый –только поверхность была б у него побольше,чтобы можно свободно поставить пепельницу,разложить сигареты,бумагу,карандашии сидетьв непривычной этой тиши,от душипредаваясь занятью,что подобно объятью любовномуи распятью,без которых не стоила б жизнь моя ни гроша.А жизнь моя между темкак-то так несуразно складывалась,что встреча наша, увы,так часто откладываласьпо причинам,частично уже перечисленным выше,из-за того и другого,пятого и десятого,встававшего непреодолимой стеноюмежду ним и мною.Вот и это стихотворенье,незатейливое по форме,я сочинял по дорогек пригородной платформе,вышагивая одинокопод одинокой луноюи слыша,как вскачь он несетсяследом за мною,вынырнувиз-за ближайшего палисадника,словно медный державный конь,хотя и без всадника,и грозит мне вдогонку –вот ужо тебе, погоди!..А моревсе так же плескалосьгде-то там впереди,томительноев тех пространствах недосягаемых,как приснившийся ночьюи почти позабывшийся стих,как одно слагаемоесреди многих других слагаемыхсуммы всего,чего я не смог,не сумел,не достиг.

«Я полагаю, Пушкин, говоря…»

Лета к суровой прозе клонят…

Я полагаю, Пушкин, говоряо том, что, мол, года к суровой прозе,не так-то прост и в этом был вопросеи не одно лишь то имел в виду,что перейти готов к иному жанру,то бишь забыв о рифме, о размере,скорей засесть за повесть, за роман –нет, думал он, поэзия – обман,пленительный, а все ж в какой-то мереобман, да-да, пленительный обман,как облачко, как утренний туман,клубящийся над грешною землею,возвышенно витающий над ней,а проза, она все-таки земней,и будь хоть соловей там или роза,питает их, поди, все та же проза,и червячок не вреден соловью,равно как розе – горсточка навоза(была бы лишь умеренною доза!) –так что ж нам прозу не пустить в стихи,житейской не чураясь чепухи,не устрашась Гоморры и Содома…И я сегодня прозе говорю –входи в мои стихи и будь как дома!Тебе навстречу двери я открыли окна отворил тебе навстречу.И если скажут мне – твой стих бескрыл,ты крыл его лишил! – что я отвечу,что критикам моим скажу тогда?А ничего.– Года, – скажу, – года!

«Ночью проснулся от резкого крика „Спасите!“…»

Ночью проснулся от резкого крика «Спасите!».Сел и прислушался. Тихо в квартире и сонно.Спали спокойно мои малолетние чада,милые чада, мои малолетние дщери.Что же случилось? Да нет, ничего не случилось.Все хорошо, мои милые. Спите спокойно.Да не разбудит однажды и вас среди ночитщетно молящий о помощи голос отцовский.Да не почудится вам, что и вы виноваты,если порою мне в жизни бывало несладко,если мне так одиноко бывало на свете,если хотелось мне криком кричатьвременами.

«Как в море монетку…»

Как в море монетку,в надежде,что снова вернутсяи что не навечно прощаются, –не так ли однажды и насв это море житейское бросили,и –ушедшие –не возвращаются.Вот и яв этот бурныймятущийся мирбросил вас,как три денежки медные,а теперь ухожу –я пока еще здесь, –но уже ухожу,что ни деньотдаляюсь от вас,три кровинки мои,золотые мои,мои бедные.Что ни день,все пустынней мое побережье,и знакомые лицавсе реже и реже.Что ни день,словно горный обвалмне на голову валится.Я пока еще здесь, слава богу,но близится сроксобираться в дорогу,и уже на три частискорбящее сердце моеразрывается.

Современная быль о рыбаке и рыбке

…И когда она мне сказала – проси, чего хочешь,я ответил смущенно – ну что вы, спасибо,как можно!Благодарствуйте, я ей сказал, государыня рыбка,я уж как-нибудь сам постараюсь управиться с этим.И старался. Усердствовал. Сам свое ладил корыто.Сам старухам своим угождал, поелику возможно.Ту дворянкою звал столбовой и ни в чем не перечил,ту – царицей морскою, да сам же и былна посылках…Так прошло, почитай, тридцать лет и три дняи три года.Вот и снова у синего моря стою одиноко.И опять выплывает ко мне государыня рыбка –ну чего, говорит, ну чего тебе надобно, старче?И смиренно ответствовал я государыне рыбке –ничего, я сказал, ничего мне такого не надо,ни палат, говорю, расписных, ни сокровищнесметных –мне бы только покою чуть-чуть, если это возможно…Ничего не ответила мне государыня рыбка,ничего не ответила мне, ничего не сказала,только трижды своей головой золотою качнула,да плеснула хвостом, да ушла в помутневшие воды.А мне снился покой – он был тих, и просторен,и светел,и одно лишь в моей благодати меня сокрушало,что не ведаю ныне, довольны ли душеньки ваши,ах, царицы мои, ах, дворянки мои столбовые!

«Когда на экране…»

Когда на экране,в финальных кадрах,вы видите человека,уходящего по дороге вдаль,к черте горизонта, –в этом хотя и естьщемящая некая нотка,и все-таки это, по сути, еще не финал –не замкнулся круг –ибо шаг человека упруг,а сам человек еще молод,и недаромгде-то за кадромпоет трубаи солнцесмотрит приветливос небосклона –так что есть основанья надеяться,что судьбак человеку томупребудет еще благосклонна.Но когда на экране,в финальных кадрах,вы видите человека,уходящего по дороге вдаль,к черте горизонта,и человек этот стар,и согбенна его спина,и словно бы ноги его налиты свинцом,так он шагаетустало и грузно, –вот это ужепо-настоящему грустно,и это ужедействительнопахнет концом.И все-такиэто тожееще не конец,ибо в следующей же из серийэтогонекончающегося сериаласновав финальных кадрахвы видите человека,уходящего по дороге вдаль,к черте горизонта(повторяется круг),и шаг человека упруг,и сам человек еще молод,и недаромгде-то за кадромпоет трубаи солнцесмотрит приветливос небосклона –так что есть основанья надеяться,что судьбак человеку томупребудет еще благосклонна.Так и устроенэтот нехитрый сюжет,где за каждым финаломследует продолженье –и в этом, увы,единственное утешенье,а других вариантовтут, к сожаленью,нет.

«День все быстрее на убыль…»

День все быстрее на убылькатится вниз по прямой.Ветка сирени и Врубель.Свет фиолетовый мой.Та же как будто палитра,сад, и ограда, и дом.Тихие, словно молитва,вербы над тихим прудом.Только листы обгорелив медленном этом огне.Синий дымок акварели.Ветка сирени в окне.Господи, ветка сирени,все-таки ты не спеширечь заводить о стареньеэтой заблудшей глуши,этого бедного края,этих старинных лесов,где, вдалеке замирая,сдавленный катится зов,звук пасторальной свирелив этой округе немой…Врубель и ветка сирени.Свет фиолетовый мой.Это как бы постаренье,в сущности, может, всеготолько и есть повтореньетемы заглавной его.И за разводами снегавдруг обнаружится следсиних предгорий Казбека,тень золотых эполет,и за стеной глухомани,словно рисунок в альбом,парус проступит в тумане,в том же, еще голубом,и стародавняя темапримет иной оборот…Лермонтов. Облако. Демон.Крыльев упругий полет.И, словно судно к причалув день возвращенья домой,вновь устремится к началусвет фиолетовый мой.

«Скрипка висит у меня на стене…»

Скрипка висит у меня на стене,не играет –пыль собирает,а рядом смычоки – тихо,молчок.Скрипка висит у меня на стенегрустнаяи расстроенная,потому что жизнь у нее неустроенная,да едва ли уже устроится –как уж тут не расстроиться.Скрипка висит у меня на стене,в стену врастая, –нет, не знатного она роду,скрипочка моя простая(барышня из крестьянок,артисточка крепостнаяиз хора) –нет, не знатного она роду,скрипочка моя простая –не Страдиварии не Гварнери –так,скорее, деталь в интерьерев этой квартире(как, впрочем, и я).А ведь если бы взять ее в руки,в добрые руки,в нежные руки –уж какие бы тут полилисьволшебные звуки! –здрасте, маэстро Моцарт,маэстро Гайдн,маэстро Бах! –ах! –вы посмотрите,скрипочка ожила –о ла-ла! –ми,вторая октава,по квинтам,вниз –браво, скрипочка,браво-брависсимо,бис!..Но скрипка висит у меня на стене,не играет,и лишь временамив ночной тишинечудятся ей эти руки,добрые руки,нежные руки.(Так же, как, впрочем, и мне.)

«Зачем послал тебя Господь…»

Ирине

Зачем послал тебя Господьи в качестве кого?Ведь ты не кровь моя, не плотьи, более того,ты даже не из этих лет –ты из другого дня.Зачем послал тебя Господьиспытывать меняи сделал так, чтоб я и ты –как выдох и как вдох –сошлись у края, у черты,на стыке двух эпох,на том незримом рубеже,как бы вневременном,когда ты здесь, а я ужево времени ином,и сквозь завалы зим и лет,лежащих впереди,уже кричу тебе вослед –постой, не уходи! –сквозь полусон и полубред –не уходи, постой! –еще вослед тебе кричу,но ты меня не слышишь

«Я руку и сердце нарисовал…»

Я руку и сердце нарисовалкрасками на картоне.Там сердце мое, как червовый туз,лежит на моей ладони.И так как полцарства нет у меня,а тем более – полумира,прими от меня этот скромный дарв качестве сувенира.А дабы значенье ему придатьдарственной, что ли, вроде,я выведу крупно карандашомнадпись на обороте –мол, руку свою и сердце свое,аки жених во храме,дарит старый король трефейюной бубновой даме.А понеже полцарства нет у него,а тем паче нет полумира,сей скромный дар он просит принятьв качестве сувенира.Ну а коль не изволит она егочестью почтить такою –она может вернуть ему сердце еговместе с его рукою.

Предзимье. Попытка романса

Я весть о себе не подам,и ты мне навстречу не выйдешь.Но дело идет к холодам,и ты это скоро увидишь.Былое забвенью предам,как павших земле предавали.Но дело идет к холодам,и это поправишь едва ли.Уйти к Патриаршим прудам,по желтым аллеям шататься.Но дело идет к холодам,и с этим нельзя не считаться.Я верю грядущим годам,где все незнакомо и ново.Но дело идет к холодам,и нет варианта иного.А впрочем, ты так молода,что даже в пальтишке без мехавсе эти мои холоданикак для тебя не помеха.Ты так молода, молода,а рядом такие соблазны,что эти мои холоданисколько тебе не опасны.Простимся до Судного дня.Все птицы мои улетели.Но ты еще вспомнишь меняоднажды во время метели.В морозной январской тиши,припомнив ушедшие годы,ты варежкой мне помашииз вашей холодной погоды.

«…Пять лебедей у кромки Рижского залива…»

…Пять лебедей у кромки Рижского залива……В том теплом и бесснежном январе…Мы с дочерью. Мы с ней почти одни.Семнадцать дней. Два грустных пилигрима.Два путника беспечных и счастливых.Почти одни на опустевшем побережье.Мы кормим чаек. Мы бросаем имостатки наших пиршеств королевских.А за спиной у нас большой прозрачный дом,где дышат морем деревянные ступении пахнет хвоей, пахнет елкой новогодней,почти осыпавшейся, вновь напоминаяо том, как быстро все проходит в этом мире.Ах, дочь моя, Корделия моя,все скверно в нашем бедном королевстве,и мы с тобой так сильно жаждем чуда,что, видно, уж нельзя ему не быть…Так вот,когда мы приходим к морю последний раз,чтобы с ним проститься,и, как велит обычай,швыряем в воду монетки,готовясь уже уйти, –именно в этот момент,взявшись невесть откуда,возникают они перед нами,такие нездешниев величавой своей отрешенности,в отстраненности ото всего,что нас окружает,и проплывают медленно перед нами –пять лебедей у кромки Рижского залива,пять белых птиц, как пять надежд,пять обещаний,пять нотных знаков, пять легчайших звуков,начальных звуков нисходящей гаммы,где первый по ранжиру – лебедь До,а дальше лебедь Ре и лебедь Ми,и Фа и Соль, два малых лебеденка,и то, что не хватало Ля и Си,сама незавершенность этой гаммы,она-то и была как обещанье,намек на что-то, что должно свершиться, –что минет сроки гамма завершится,и в некий часраскроется Сезам,и сбудутся все наши ожиданья…Спасибо всем обычным чудесам,дарующим надежду!До свиданья,до встречи, До,до встречи, Ля и Си!По сути, нам совсем немного надо –всего пустяк – была бы лишь надежда.Покуда есть надежда – можно жить.

«Чешский поэт Владимир Голан…»

Чешский поэт Владимир Голанпрожил достойно на этом свете.– Дети, – любил говорить он, – дети.Дети, и только они, по сути. –Дети, – любил говорить он, глядяв сосредоточенные их лица, –одни только детивечны, как песняжаворонканад битвойу Аустерлица.Но дети –понятье вневозрастное.Граф,пророк и провидец,отлученный от церкви апостол,седобородый высокий старик,похожий на господа Бога,как мальчишка,убегает из дома –крадучись,тихо-тихо,чтоб не скрипнула половица, –как ребенок,в наивной уверенности,что никто не узнает,никто не услышит,никто не увидит –но едва лишь он из дому выйдет,застучат телеграфные аппараты,загудят телефонные провода –ну куда он,куда?!Малый ребенок.Большой ребенок.Старый ребенок.

Это я… Из ненаписанных стихотворений

Есть любимые книги,есть любимые названья,существующиекак бы отдельно,независимодруг от друга.В наше времядемонстраций,манифестаций,всевозможных шествийвижу себяв одной из колоннс транспарантом,на котором начертаносамое мое любимое,заповедное,сокровенное,от которогодух у меня захватывает –нет, не названье,нечто гораздо большее,чем названье(жизни? судьбы? пути?),возглас отчаянья,крик о помощи,мольба о помилованье –это я,это я, Господи,Господи,это я!

«Не изменить цветам, что здесь цветут…»

Не изменить цветам, что здесь цветут,и ревновать к попутным поездам.Но что за мука – оставаться тут,когда ты должен находиться там!Ну что тебе сиянье тех планет!Зачем тебя опять влечет туда!Но что за мука – отвернуться – нет,когда ты должен – задохнуться – да!Но двух страстей опасна эта смесь,и эта спесь тебе не по летам.Но что за мука – находиться здесь,когда ты должен там, и только там!Но те цветы – на них не клином свет.А поезда полночные идут.Но разрываться между да и нет…Но оставаться между там и тут…Но поезда, уходят поезда.Но ты еще заплатишь по счетамза все свои несказанные да,за все свои непрожитые там!

Эволюция

Был я садом, где мощные кроны пестреютналитыми солнцемтугими плодами.Стал я складом, где сложены все мои годы и дни,как дрова,как сухие поленья.Стал я адом, где сам я себе и Вергилий, и Дант,и тот грешник последний,снедаемый адским огнем,запоздало лия покаянные слезы…Такова в самых общих чертах эволюция плоти моейи души,ее главные фазы и метаморфозы.От деревьев и кущ Гефсиманского сада,от Райского сададо черных котлов Вельзевулова адапротянулась земная дорога моя, Одиссея мояи моя Илиада.Ты прости, Пенелопа, мои корабли сожжены,мне едва ли добраться ужедо родимой Итаки.На развалинах Трои лежу, недвижим,в ожиданье последнейахейской атаки.И покуда последний рожок надо мной не пропел,и покуда последняядлится осада –все мне чудится, будто бы вновьшелестит надо мною листваГефсиманского сада,Эдемского сада,того незабвенного сада.

Новогоднее послание Арсению Александровичу Тарковскому

Я кончил книгу и поставил точку…

…И вот я завершил свой некий труд,которым завершился некий круг, –я кончил книгу и поставил точку –и тут я вдруг(хоть вовсе и не вдруг)как раз и вспомнил эту Вашу строчку,Арсений Александрович, мой друг(эпитет старший не влезает в строчку,не то бы я сказал, конечно, старший –Вы знаете, как мне не по душето нынешнее модное пижонство,то панибратство, то амикошонство,то легкое уменье восклицать –Марина-Анна, о, Марина-Анна –не чувствуя, как между М и Арокочет Р, и там зияет рана,горчайший знак бесчисленных утрат),Арсений Александрович, мой брат,мой старший брат по плоти и по кровисвободного российского стиха(да и по той, по красной, что впиталасьнавечно в подмосковные снега,земную пробуравив оболочку),итак, зачем, Вы спросите, к чемусейчас я вспомнил эту Вашу строчку?А лишь затем –сказать, что Вас люблюи что покуда рано ставить точку,что знаки препинанья вообще –не наше дело, их расставит время –знак восклицаньяили знак вопроса,кавычки,точкуили многоточье, –но это все когда-нибудь потом,и пусть кто хочет думает о том,а мы еще найдем о чем подумать…Позвольте же поднять бокал за Вас,за Ваше здравьеи за Ваше имя,где слово Ars – искусство – как в шараде,со словом сень соседствует недаром,напоминая отзвук сотрясений,стократно повторившихся в душе,за Ваши рифмыи за Ваш рифмовник,за Ваш письмовники гербовник чести,за Вас,родной словесности фонарщик,святых теней бессменный атташе,за Ваши арфы, флейты и фаготы,за этот годи за другие годы,в которых жить и жить Вам, вопрекихитросплетеньям критиков лукавых,чьи называть не станем имена.Пускай себе.Не наше это дело.

«Музыка моя, слова…»

Музыка моя, слова,их склоненье, их спряженье,их внезапное сближенье,тайный код, обнаруженьеих единства и родства –музыка моя, слова,осень, ясень, синь, синица,сень ли, синь ли, сон ли снится,сон ли синью осенится,сень ли, синь ли, синева –музыка моя, слова,то ли поле, те ли ели,то ли лебеди летели,то ли выпали метели,кровля, кров ли, покрова –музыка моя, слова,ах, как музыка играет,только сердце замираети кружится голова –синь, синица, синева

Послание юным друзьям

Я, побывавший там, где вы не бывали,я, повидавший то, чего вы не видали,я, уже там стоявший одной ногою,я говорю вам – жизнь все равно прекрасна.Да, говорю я, жизнь все равно прекрасна,даже когда трудна и когда опасна,даже когда несносна, почти ужасна –жизнь, говорю я, жизнь все равно прекрасна.Вот оглянусь назад – далека дорога.Вот погляжу вперед – впереди немного.Что же там позади? Города и страны.Женщины были – Жанны, Марии, Анны.Дружба была и верность. Вражда и злоба.Комья земли стучали о крышку гроба.Старец Харон над темною той рекоюласково так помахивал мне рукою –дескать, иди сюда, ничего не бойся,вот, дескать, лодочка, сядем, мол, да поедем…Как я цеплялся жадно за каждый кустик!Как я ногтями в землю впивался эту!Нет, повторял в беспамятстве, не поеду!Здесь, говорил я, здесь хочу оставаться!Ниточка жизни. Шарик, непрочно свитый.Зыбкий туман надежды. Дымок соблазна.Штопаный-перештопаный, мятый, битый,жизнь, говорю я, жизнь все равно прекрасна.Да, говорю, прекрасна и бесподобна,как там ни своевольна и ни строптива –ибо к тому же знаю весьма подробно,что собой представляет альтернатива…Робкая речь ручья. Перезвон капели.Мартовской брагой дышат речные броды.Лопнула почка. Птицы в лесу запели.Вечный и мудрый круговорот природы.Небо багрово-красно перед восходом.Лес опустел. Морозно вокруг и ясно.Здравствуй, мой друг воробушек,с Новым годом!Холодно, братец, а все равно – прекрасно!

«В том городе, где спят давно…»

В том городе, где спят давно,где все вокруг темным-темно –одно,как павшая звезда,в ночи горящее окно –да, там, за густо разлитоймногоэтажной темнотой,как бы на целый мир одно,в ночи горящее окно –как свет звезды далекой,свет лампы одинокой.Кромешный мрак и свет живой –свет лампы или свет свечи –поэзия, вот образ твой –окно, горящее в ночи,твой псевдоним и твой пароль,твоя немеркнущая роль,твое предназначенье,полночное свеченье.Когда молчит благая вестьи все во мрак погружено,хвала Всевышнему, что естьв ночи горящее окно,что там, за прочно обжитойневозмутимой темнотой –как свет неведомой звезды –на этой улице, на той –как свет звезды далекой,свет лампы одинокой.Как за последнею чертой –свет лампы или свет свечи –на этой улице, на той –окно, горящее в ночи, –там сквозь завалы зим и летмоих друзей не меркнет свет,и в час, когда все спят давно,когда вокруг темным-темно,горит Тарковского окно,горит Самойлова окно –там и мое окошкоот них неподалекуеще живет покудаи светит понемногу,еще живет покуда,горит, и слава богу –горит себе, не гаснет,старается как может.

«За то, что жил да был…»

За то, что жил да был,за то, что ел да пил,за все внося, как все,согласно общей смете,я разве не платилза пребыванье здесь,за то, что я гостилу вас на белом свете?За то, что был сюдапоставлен на постойслучайностью простойи вовсе не по блату,я разве не вносилсо всеми наравнепредписанную мнепожизненную плату?Спасибо всем за все,спасибо вам и вам,радевшим обо мнеи мной повелевавшим,хотя при всем при томя думаю, что яне злоупотребилгостеприимством вашим.Осталось все про всепочти что ничего.Прощальный свет звезды,немыслимо далекой.Почти что ничего,всего-то пустяки –немного помолчать,присев перед дорогой.Я вас не задержу.Да-да, я ухожу.Спасибо всем за все.Счастливо оставаться.Хотя, признаться, яи не предполагал,что с вами будет мнетак трудно расставаться.

«Белые, как снег, стихи…»