Блеск и нищета куртизанок. Евгения Гранде. Лилия долины

Бедный банкир, сраженный справедливостью замечания жены, угрюмо повиновался.

— Потешни! Потешни!.. Я никогта не говориль потешни, когда ви одевалься зо всех сил для ваш каспатин те Растиньяк.

— Надеюсь, вы никогда и не находили меня потешной? Ну-ка, повернитесь!.. Застегните фрак наглухо, кроме двух верхних пуговиц, как это делает герцог де Мофриньез. Словом, старайтесь казаться моложе.

— Сударь, — сказал Жорж, — вот и мадемуазель Эжени.

— До сфидань, сутаринь! — вскричал барон. Он проводил жену далее границы, разделявшей их личные покои: он хотел быть уверенным, что она не подслушает разговора.

Воротившись, он с иронической почтительностью взял Европу за руку и провел в свою комнату.

— Ну, крошка мой, ви одшень сшастлив, потому услюжайт сами красиф женщин мира… Ваш зостоянь сделан, только надо говорить в мой польз, держать мой интерес.

— Вот чего я не сделаю и за десять тысяч франков! — вскричала Европа. — Поймите, господин барон, я прежде всего честная девушка…

— Та! Я желай карашо оплатить твой честность. Как говорят в коммерс, это редки слючай.

— Но это еще не все, — сказала Европа. — Если мсье придется мадам не по вкусу, что вполне возможно, она разгневается, и меня выгонят… А место дает мне тысячу франков в год.

— Даю капиталь тисяча франк и еще тфацать тисяч. Полючай капиталь и ничефо не теряй.

— Коли на то пошло, папаша, — сказала Европа, — это порядком меняет дело. Где деньги?

— Фот, — отвечал барон, вынимая один за другим банковые билеты.

Он примечал каждую искру, загоравшуюся в глазах Европы при виде каждого билета и выдававшую ее алчность, о которой он догадывался.

— Вы оплачиваете место, но честность, совесть?.. — воскликнула Европа, подняв свою лукавую мордочку и кидая на барона взгляд seria-buffa[13].

— Софесть стоит дешевле места; но прибавим пьят тисяча франк, — сказал барон, вынимая пять тысячефранковых билетов.

— Нет, двадцать тысяч за совесть и пять тысяч за место, если я его потеряю…

— Зогласен… — сказал он, прибавляя еще пять билетов. — Но чтоби заработать билет, надо меня прятать в комнат твой каспаша, ночью, когда он будет отин…

— Если вы мне обещаете никогда не проговориться о том, кто вас туда привел, я согласна! Но предупреждаю: мадам необычайно сильна и любит господина де Рюбампре как сумасшедшая; и дай вы ей миллион банковыми билетами, она ему не изменит… Глупо, но такой уж у нее характер; когда она любит, она неприступнее самой порядочной женщины, вот как! Если она едет кататься вместе с мсье, редко случается, чтобы мсье возвращался обратно; нынче они выехали вместе, стало быть, я могу вас спрятать в своей комнате. Если мадам вернется одна, я приду за вами; вы обождете в гостиной; дверь в спальню я не закрою, а дальше… Черт возьми! Дальше дело ваше… Будьте готовы!

— Оттам тебе тфацать тисяча франк в гостини… из рука в рука!

— А-а! — сказала Европа. — Так-то вы мне доверяете?.. Маловато…

— Тфой будет иметь много слючай виудить у меня теньги… Мы будем знакоми…

— Хорошо, будьте на улице Тетбу в полночь; но в таком случае захватите с собой тридцать тысяч франков. Честность горничной оплачивается, как фиакр, гораздо дороже после полуночи.

— Для осторожность даю тебе чек на банк…

— Нет-нет, — сказала Европа, — только билетиками, или ничего не выйдет…

В час ночи барон Нусинген, спрятанный в мансарде, где спала Европа, терзался всеми тревогами счастливого любовника. Он жил полной жизнью, ему казалось, что кровь его готова была брызнуть из кончиков пальцев, а голова — лопнуть, как перегретый паровой котел.

«Я наслаждался душевно больше, чем на сто тысяч экю», — говорил он дю Тийе, посвящая его в эту историю. Он прислушивался к малейшим уличным шумам и в два часа ночи услышал, как со стороны бульвара подъезжает карета его любимой. Когда ворота заскрипели на своих петлях, сердце у него стало биться так бурно, что зашевелился шелк жилета: значит, он снова увидит божественное страстное лицо Эстер!.. В сердце отдался стук откинутой подножки и захлопнутой дверцы. Ожидание блаженной минуты волновало его больше, чем если бы дело шло о потере состояния.

— Ах! — вскричал он. — Фот жизнь! Даже чересчур жизнь! Я не в зостоянь ничефо решительно.

— Мадам одна, спускайтесь вниз, — сказала Европа, показываясь в двери. — Главное, не шумите, жирный слон!

— Жирни злон! — повторил он, смеясь и ступая словно по раскаленным железным брусьям.

Европа шла впереди с подсвечником в руках.

— Тержи, считай, — сказал барон, передавая Европе банковые билеты, как только они вошли в гостиную.

Европа с самым серьезным видом взяла тридцать билетов и вышла, заперев за собой дверь. Нусинген прошел прямо в спальню, где находилась прекрасная англичанка.

— Это ты, Люсьен? — спросила она.

— Нет, прекрасни крошка!.. — вскричал Нусинген и не окончил.

Он остолбенел, увидев женщину, являвшую собою полную противоположность Эстер: белокурую, а он томился по чернокудрой, хрупкую, а он боготворил сильную! Прохладную ночь Британии вместо палящего солнца Аравии.

— Послушайте-ка! Откуда вы взялись? Кто вы? Что вам надо? — крикнула англичанка, напрасно обрывая звонок, не издававший ни единого звука.

— Я замоталь звонок, но не бойтесь… я ушель… — сказал он. — Плакаль мои дрицать тисяча франк! Ви дейстфительно люпофниц каспатин Люсьен те Рюбампре?

— Слегка, мой племянничек, — сказала англичанка, отлично говорившая по-французски. — Но кто фи такая? — сказала она, подражая выговору Нусингена.

— Челофек, котори попался!.. — отвечал он жалобно.

— Разве полючать красифи женщин, это есть попалься? — спросила она, забавляясь.

— Позфольте мне посилать вам зафтра драгоценни украшений на память про барон Нюсеншан.

— Не знай! — сказала она, хохоча как сумасшедшая. — Но драгоценность будет любезно принята, мой толстяк, нарушитель семейного покоя.

— Ви меня будет помнить! До сфитань, сутаринь. Ви лакомый кусок, но я только бедни банкир, которому больше шестесят лет, и ви заставляль меня почувствовать, как сильна женщин, которую я люплю, потому ваш сферхчелофечни красота не мог затмевать ее…

— Слюшай, одшень миль, что фи это мне говоришь, — отвечала англичанка.

— Не так миль, как та, котори мне это внушаль…

— Вы говорили о дрицати тысячах франков… Кому вы их дали?

— Ваш мошенник горнична…

Англичанка позвонила. Европа не замедлила явиться.

— О! — вскричала Европа. — Чужой мужчина в комнате мадам!.. Какой ужас!

— Давал он вам тридцать тысяч франков, чтобы войти сюда?

— Нет, мадам. Мы обе вместе их не стоим.

И Европа принялась звать на помощь так решительно, что испуганный барон мигом очутился у двери. Европа спустила его с лестницы…

— Ах, злодей! — кричала она. — Вы донесли на меня госпоже! Держи вора! Держи вора!

Влюбленный барон, впавший в отчаяние, все же благополучно добрался до кареты, ожидавшей его на бульваре; но он уже не знал, на какого шпиона ему теперь положиться.

— Не собирается ли мадам отнять у меня мои доходы? — вскричала Европа, вбегая фурией в комнату.

— Я не знаю обычаев Франции, — сказала англичанка.

— А вот, достаточно мне сказать мсье одно слово, и мадам завтра же выставят за дверь, — дерзко отвечала Европа.

— Этот проклятый горнишна, — сказал барон Жоржу, который, конечно, спросил своего господина, доволен ли он, — стибриль мой дрицать тысяча франк… но это мой вина, мой большой вина!

— Стало быть, туалет вам не помог, мсье? Черт возьми! Не советую, мсье, принимать попусту эти аптечные лепешки.

— Шорш! Я умирай от горя… Чувствуй холод… Ледяной сердце… Нет больше Эздер, труг мой!

В трудных случаях Жорж всегда был верным другом своего господина.

Два дня спустя после этой сцены, о которой юная Европа рассказала испанцу, и гораздо забавнее, нежели мы в своем повествовании, потому что рассказ свой она оживила мимикой, Карлос завтракал наедине с Люсьеном.

— Надобно, мой милый, чтобы ни полиция, ни кто иной не совал носа в наши дела, — тихо сказал он, прикуривая сигару о сигару Люсьена. — Это вредно. Я нашел смелый, но верный способ успокоить нашего барона и его агентов. Ты пойдешь к госпоже де Серизи, будешь с ней очень мил. Скажешь, как бы невзначай, что ты, желая помочь Растиньяку, которому уже давно наскучила госпожа Нусинген, согласился служить ему ширмой и прячешь его любовницу. Господин Нусинген, без памяти влюбленный в женщину, которую прячет Растиньяк (это ее позабавит), вздумал обратиться к услугам полиции, чтобы шпионить за тобой, а это, пусть ты и неповинен в проделках твоего земляка, может отразиться на твоих отношениях с семьей Гранлье. Ты попросишь графиню обещать тебе поддержку министра, ее мужа, когда ты обратишься к префекту полиции. Попав на прием к господину префекту, изложи свою жалобу, но как политический деятель, которому скоро предстоит занять свое место в сложной государственной машине, чтобы стать одной из самых важных ее пружин. Как человек государственный, оправдывай полицию, восхищайся ею, начиная с самого префекта. Самые, мол, отменные механизмы оставляют масляные пятна или осыпают вас искрами. Досадуй, но не чрезмерно. Не ставь ничего в вину господину префекту, но посоветуй следить за подчиненными и вырази сочувствие по поводу его неприятной обязанности побранить своих людей. Чем мягче, чем обходительнее ты будешь, тем жестче поступит префект со своими агентами. Тогда мы заживем спокойно и наконец привезем домой Эстер, которая, верно, стенает, как лань, в своем лесу.

Должность префекта в ту пору занимал бывший судейский чиновник. Префекты полиции из бывших судейских всегда оказываются чересчур зелены. Будучи насквозь пропитаны Правом и воображая себя блюстителями Законности, они не дают воли Самовластию, зачастую неизбежному в критических обстоятельствах, когда действия префектуры должны сходствовать с действиями пожарного, обязанного тушить пожар. В присутствии вице-президента Государственного совета префект признал за полицией больше оплошностей, чем было, он сожалел о злоупотреблениях, припомнил посещение барона Нусингена и его просьбу дать сведения о Пераде. Префект, обещав укротить чересчур предприимчивых агентов, поблагодарил Люсьена за то, что он обратился лично к нему, и уверил в нерушимости тайны с таким видом, будто все для него было понятно в этой истории. Министр и префект обменялись пышными фразами о свободе личности и неприкосновенности жилища, причем господин де Серизи дал понять префекту, что если высшие интересы королевства и требуют иногда тайного нарушения законности, то применять это государственное средство в частных интересах — преступно. На другой день, когда Перад шел в свое излюбленное кафе «Давид», где он наслаждался созерцанием общества обывателей, как художник наслаждается созерцанием распускающихся цветов, его остановил на улице жандарм, одетый в штатское платье.

— Я шел к вам, — сказал он ему на ухо. — Мне приказано привести вас в префектуру.

Перад взял фиакр и без малейших возражений поехал вместе с жандармом.

Префект полиции, который расхаживал перед зданием префектуры по аллее садика, тянувшегося в те времена вдоль набережной Орфевр, накинулся на Перада, словно тот был каким-нибудь смотрителем каторжной тюрьмы.

— Не без причины, сударь, вы с тысяча восемьсот девятого года отставлены от административной должности… Разве вам неизвестно, какой опасности вы подвергаете нас и себя?..

Выговор завершился громовым ударом. Префект сурово объявил бедному Пераду, что он не только лишен ежегодного пособия, но к тому же будет находиться под особым надзором. Старик принял этот душ с самым спокойным видом. Нет ничего неподвижнее и безучастнее человека, сраженного несчастьем. Перад проиграл все свои деньги. Отец Лидии рассчитывал на должность, а теперь он мог надеяться лишь на подачки своего друга Корантена.

— Я сам был префектом полиции и отлично понимаю вас, — спокойно сказал старик чиновнику, рисовавшемуся своим судейским величием и при этих словах выразительно пожавшему плечами. — Все же дозвольте мне, ни в чем не оправдываясь, заметить вам, что вы меня еще не знаете, — продолжал Перад, бросив острый взгляд на префекта. — Ваши слова либо слишком жестки по отношению к бывшему главному комиссару полиции в Голландии, либо недостаточно суровы по отношению к простому сыщику. Однако ж, господин префект, — прибавил Перад после короткого молчания, видя, что префект не отвечает, — когда-нибудь вы вспомните о том, что я буду иметь честь сейчас вам сказать. Я не стану вмешиваться в дела вашей полиции, не стану обелять себя, ибо в будущем вы сумеете убедиться, кто из нас был в этом деле обманут: сегодня — это ваш покорный слуга; позже вы скажете: «Это был я».

И он откланялся префекту, который стоял с задумчивым видом, скрывая свое удивление. Он воротился домой, обескураженный, полный холодной злобы против барона Нусингена. Только этот наглый делец мог выдать тайну, хранимую Контансоном, Перадом и Корантеном. Старик обвинял банкира в желании, достигнув цели, уклониться от обещанного вознаграждения. Одной встречи для него было достаточно, чтобы разгадать коварство коварнейшего из банкиров. «Он от всех отделается, даже от нас, но я отомщу, — говорил старик про себя. — Я никогда ни о чем не просил Корантена, но я попрошу его помочь мне вытянуть все жилы из этого дурацкого толстосума. Проклятый барон! Ты еще узнаешь, с кем связался, когда в одно прекрасное утро увидишь свою дочь обесчещенной… Но любит ли он свою дочь?»

В этот вечер, после катастрофы, уничтожившей все надежды Перада, он, казалось, постарел лет на десять. Беседуя со своим другом Корантеном, он выложил ему все свои жалобы, обливаясь слезами, исторгнутыми мыслью о печальном будущем, которое он уготовил своей дочери, своему идолу, своей жемчужине, своей жертве вечерней.

— Мы расследуем, в чем тут дело, — сказал ему Корантен. — Прежде всего надо узнать, правда ли, что донес на тебя барон. Осмотрительно ли мы поступили, понадеявшись на Гондревиля? Этот старый умник чересчур многим нам обязан, чтобы не попытаться нас съесть; я прикажу также следить за его зятем Келлером, он невежда в политике и чрезвычайно способен впутаться в какой-нибудь заговор, направленный к свержению старшей ветви в пользу младшей… Завтра я узнаю, что творится у Нусингенов, видел ли барон свою возлюбленную и кто это так ловко натянул нам нос… Не унывай! Начнем с того, что префект долго не удержится… Время чревато революциями, а революции для нас что мутная вода, — в ней и рыбку ловить.

С улицы послышался особый свист.

— Вот и Контансон! — сказал Перад, поставив на подоконник свечу. — И дело касается меня лично.

Минутой позже верный Контансон предстал перед двумя карликами от полиции, которых он почитал великанами.

— Что случилось? — спросил Корантен.

— Есть новости! Выхожу я из сто тринадцатого, где проигрался в пух. Кого же я вижу, сойдя в галереи? Жоржа! Барон его прогнал, он подозревает, что Жорж — сыщик.

— Вот действие моей невольной улыбки, — сказал Перад.

— О, сколько я видел несчастий, причиненных улыбками!.. — заметил Корантен.

— Не считая тех, что причиняют ударом хлыста, — сказал Перад, намекая на дело Симеза. (См. «Темное дело».) — Однако ж, Контансон, что случилось?

— А вот что! — продолжал Контансон. — Я развязал Жоржу язык, позволив угостить себя рюмочками всех цветов, и он охмелел; что касается меня, то я, должно быть, что-то вроде перегонного куба! Итак, наш барон, напичкавшись султанскими лепешками, побывал на улице Тетбу. Он нашел там красавицу, о которой вы знаете. Но его ловко разыграли: эта англичанка вовсе не его неизфестни!.. А он выложил тридцать тысяч франков, чтобы подкупить горничную. Глупец! Воображает себя великим дельцом, потому что малые дела обделывает большими средствами; переверните фразу — и вот вам задача, решение которой находит умный человек. Барон воротился в жалком состоянии. На следующий день Жорж, разыгрывая из себя добродетель, сказал своему господину: «Зачем мсье прибегает к услугам людей, по которым веревка плачет? Ежели бы мсье пожелал обратиться к моей помощи, я нашел бы его незнакомку, ведь тех примет, которые даны мне господином бароном, вполне для меня достаточно, я обшарю весь Париж». — «Ступай, — сказал ему барон. — Я тебя щедро вознагражу!» Жорж мне все это рассказал с самыми потешными подробностями. Но… не знаешь, когда гром грянет! На другой день барон получает анонимное письмо примерно такого содержания: «Господин Нусинген умирает от любви к неизвестной женщине, он уже истратил много денег попусту; ежели он пожелает, то может нынче же увидеть свою любовь… Для этого ему лишь надо к полуночи быть в конце моста Нейи и, позволив надеть себе повязку на глаза, сесть в карету с гайдуком из Венсенского леса на запятках. Господин барон богат, он может усомниться в чистоте наших намерений, поэтому мы не возражаем, если он возьмет с собою своего верного Жоржа. Никого, кроме них, в карете не будет». Барон вечером отправляется туда с Жоржем, ни слова Жоржу не говоря. Обоим завязывают глаза и на голову набрасывают покрывало. Барон узнал гайдука. Через два часа карета, которая несется, как карета Людовика Восемнадцатого (Господь да успокоит его душу! знал толк в полиции этот король!), останавливается в лесу. С барона снимают повязку, и он видит в карете, остановившейся тут же, свою незнакомку, которая — фюить! — и поминай как звали. А карета привозит банкира (с такой же скоростью, как Людовика Восемнадцатого) обратно к мосту Нейи, где его ожидает собственная карета. В руках у Жоржа оказывается записка, гласящая: «Сколько билетов по тысяче франков господин барон ассигнует на то, чтобы быть представленным незнакомке?» Жорж передает записку барону, а барон, заподозрив Жоржа в сговоре либо со мною, либо с вами, господин Перад, выгоняет Жоржа. Ну и болван банкир! Барону следовало выгнать Жоржа, но только после того, как он сам бы ночеваль з неизфестни.

— Жорж видел женщину?.. — спросил Корантен.

— Да, — сказал Контансон.

— Ну-у! И какова она собой? — вскричал Перад.

— О! Жорж твердил только одно: истинное чудо красоты!..

— Нас разыгрывают плуты хитроумнее нас! — воскликнул Перад. — Эти мошенники дорого продадут барону свою женщину.

— Ja, mein Herre[14], — отвечал Контансон. — Потому-то, узнав, что вам устроили разнос в префектуре, я и заставил Жоржа проболтаться.

— Желал бы я узнать, кто меня одурачил, — сказал Перад. — Мы померились бы с ним оружием!

— Нам надо уподобиться мокрицам, — сказал Контансон.

— Он прав, — сказал Перад, — надо проскользнуть во все щели, подслушивать, выжидать…

— Мы изучим этот особняк, — согласился Корантен. — А покуда мне тут делать нечего. Будь же благоразумен, Перад. Мы должны по-прежнему повиноваться господину префекту…

— А господину Нусингену полезно отворить кровь, — заметил Контансон. — Слишком много у него тысячных билетов в венах…

— Однако ж в них было приданое Лидии! — шепнул Перад Корантену.

— Контансон, пора спать; пожелаем же нашему Пераду… ни пуха ни пера… да!..

— Сударь, — сказал Контансон Корантену, едва они переступили порог, — какую забавную разменную операцию учинил бы наш старик!.. Каково! Выдать замуж дочь ценою… Ха-ха-ха! Каков сюжетик для премилой и назидательной пьесы под названием «Приданое девушки!».

— Ах, как здорово все вы созданы, вся ваша братия! Какой тонкий слух у тебя! — сказал Корантен Контансону. — Решительно, природа вооружает все виды своих творений качествами, необходимыми для тех услуг, которых она ждет от них! Общество — это вторая Природа!

— Чрезвычайно философское рассуждение, — воскликнул Контансон. — Профессор развил бы из него целую теорию!

— Будь начеку! — усмехнувшись, продолжал Корантен, шагавший по улице рядом с шпионом. — Примечай, как пойдут дела господина Нусингена с незнакомкой… в общих чертах… мелочами не занимайся…