Помоги проекту - поделись книгой:
Другого выхода Сашка не находил. «Вот только бы поесть раньше, чем ехать. Но где раздобыть кусок хлеба?»
Сашка медленно побрел к вокзалу. У главного входа на фанерном щите висело расписание поездов. «Одесса — Измаил. Отправление — 22–00», — прочел он.
Часы на столбе показывали половину третьего.
«Долго ждать. Катану на товарняке», — решил Сашка и быстро пошел вдоль забора, отгораживающего пути. Найдя место, где не было колючей проволоки, Сашка без труда перелез через забор, прошелся по высокому перрону и увидел длинный состав. На одном из вагонов было написано: «Кишинев 14/9».
Выждав, когда паровоз дал гудок, Сашка взобрался по шаткой подножке на платформу. Поезд лязгнул буферами и стал набирать скорость.
Сашка сидел среди каких-то ржавых механизмов, болванок, колес.
Состав медленно продвигался через кукурузные поля, останавливался у каждого разъезда. К вечеру похолодало, и голодному Сашке стало еще тоскливее. «Хоть с голоду подыхай. Как собака. И того хуже. Ей, глядишь, кто кусок кинет. А тут…»
Сашка покрепче обхватил ногами чугунную болванку, на которой сидел, и в полусне подумал: «Может, удастся на корабль. А там моряки накормят. Они добрые».
Проснулся Сашка от толчка.
— Вставай, турист, приехали, — гудел чей-то голос над ухом.
Сашка открыл глаза и съежился. Над ним склонился милиционер.
Улизнуть нет возможности. Милиционер крепко держит за локоть.
— Ох, и спишь же ты, парень, — качает он головой. — Из-за тебя чуть в Бендеры не уехал.
«Бендеры. Так это уже Молдавия», — мелькнуло в Сашкиной голове. Он осмотрел вокзал. Небольшое двухэтажное, наполовину разрушенное здание. Красные кирпичные буквы: «Тирасполь».
В дежурке пожилой лейтенант милиции спросил:
— Туриста привел, Кузьмич?
Кузьмич наконец освободил Сашкин рукав.
— Так точно… С товарного, — доложил он.
— Что ж, давай знакомиться, — ласково начал лейтенант.
На Сашку этот тон не подействовал. «Все так — ласково, ласково, а потом давай выпытывать… Скажешь правду — обратно в техникум отошлют», — подумал Сашка и отрекомендовался:
— Сергей Куприн.
А лейтенант уже смотрел на его пальцы. Сашка поспешил спрятать руки за спину.
— Подойди-ка сюда, Сережа. Покажи руки. О! Вот и паспорт, — обрадовался милиционер, глядя на синюю татуировку, — «Саша К.» А на другой руке что?
На каждом пальце стояло по цифре: «1932».
— Ну, а фамилию-то ты нам все же правильную скажешь?
— Что же ты молчишь, сынок? Говори начистоту, — вмешался Кузьмич.
«А-а-а, будь что будет», — решил Сашка.
— Качанов, — еле слышно выдавил он.
— Качанов Александр! Тысяча девятьсот тридцать второго года рождения. Родители у тебя есть? Где они?
— Никого.
— Так, — уже невесело проговорил лейтенант. — Куда же теперь путь держишь?
— В Измаил еду. На корабль устраиваться. В мореходку опоздал. Велели приезжать на следующий год.
— Придется ждать. А пока лучше учиться, чем по вагонам рыскать. Поедешь вот с сержантом в детприемник.
Сашка противиться не стал. Главное — не попасть опять в свой техникум.
— Ладно уж, поеду, — согласился он, словно для лейтенанта его ответ играл какую-то роль.
— Отлично! Кузьмич, отвези героя. Вот его новые документы, записанные, так сказать, со слов и рук владельца.
Сашка чуть не вскрикнул от восхищения, когда Кузьмич вывел из гаража зеленый мотоцикл с коляской.
Дух захватило от быстрой езды. Красота!
Мелькали дома, деревья, перекрестки. Из подворотни выскочила лохматая собачонка, яростно залаяла. Бросилась за мотоциклом и, уже отставая, тявкнула в последний раз нахально-равнодушно.
Сашка с жалостью посмотрел на нее: «Голодная небось, ишь как живот подвело».
ПОСЛЕДНИЙ МАРШРУТ
— Ох и грязный же ты, парень! Ужас! — завидя Сашку, всплеснула руками Марья Ивановна — кастелянша. Ее ребята звали просто Манна Ванна. В приемник ежедневно прибывали беспризорные, а Манна Ванна всякий раз удивлялась их грязному виду, будто впервые встречала таких.
— Сейчас вымоешься. Вот мыло, вот чистое полотенце. А лохмотья свои бросай туда, — она показала на ящик, где покоилось уже несколько штанов и рубах, пропитанных пылью и угольной копотью.
Сашка жался в углу, стыдясь своего голого тела.
— Не горяча будет? Попробуй…
— Нет, нет, в самый раз, наверно… — поспешно заверил он.
— Тогда полоскайся. Только мойся почище, мыла не жалей. — И, не глядя на раздетого мальчишку, вышла.
Сашка с облегчением вздохнул, прошлепал босыми ногами к двери, набросил крючок. Как бы желая продлить удовольствие, не торопился залезть в ванну, из которой поднимался легкий пар. Попрыгал на одной ноге по квадратикам кафеля, глянул в зеленоватое зеркало, да так и замер. Подросток, смотревший на него, казался незнакомым. Лохматые, нечесаные, серые от пыли волосы воинственно топорщились на макушке и грязными косицами прилипали к вискам. Щеки запали, светло-голубые глаза и рот казались необычайно большими.
«Тьфу, как скворчонок», — огорчился Сашка. От худенькой шеи отходили резко обозначенные ключицы, но мускулы на груди уже округлялись по-мужски. В плечах, нешироких и тощих, все же чувствовалась сила.
— Брлюм-бум-бум… — пропел Сашка, пробегая большим пальцем по ребрам. Повернулся и так и сяк, показал зеркалу язык и решительно полез в воду.
Такого удовольствия Сашка не испытывал уже давно. Он с наслаждением растянулся во весь рост.
— Хорошо! Только живот подвело. Будто там совсем ничего нет, даже кишок. Целую буханку бы хлеба съел сейчас.
— Хватит полоскаться, вылезай! — крикнула за дверью Манна Ванна. — А то еще сорока унесет!
Качанову выдали короткие и узкие штаны защитного цвета, такого же цвета рубашку с двумя маленькими кармашками на груди и, что больше всего понравилось ему, пилотку.
Наконец-то! Сашка, робея, уселся за стол, накрытый белоснежной скатертью. Ох, и пахнет здесь здорово! Только еды, кажется, маловато. Супу им жалко, что ли? Едва Сашка начал есть, как в тарелке уже показалось дно. Он с огорченным видом облизывал ложку. Но тут на столе появилась большая миска с картошкой. От картошки шел вкусный дух. Пюре — это Сашка знал. Мать тоже делала такую картошку с маслом. В пюре попадались коричневые кусочки поджаренного лука. Давно это было, а помнит Сашка. Дома он ни за что не стал бы есть лук. Не любил он его ни в супе, ни в каше, а сейчас даже пожалел, что мало. Вкусно, да еще как! Картошку доесть он уже не смог. Живот был полон. А на плетеной соломенной тарелке еще остались куски хлеба. Сашка огляделся и быстро рассовал их по карманам новых брюк. «Мало ли что…»
Заметно повеселев после вкусного обеда, он подошел к высокому зеркалу, с удовольствием рассмотрел себя. Новая форма вся топорщилась и при ходьбе шуршала. Сашка решил побродить по комнатам, познакомиться с обитателями этого дома.
В углу длинной, плохо освещенной спальни несколько подростков самодельными картами играли в очко.
Ребята знали, что играть в карты запрещено, и при малейшем шуме за дверью стоящий на страже высокий и худой Колька Сомов мяукал по-кошачьи. По этому сигналу карты мгновенно прятались.
— Мимо прошла… — извещал Колька. Игра возобновлялась с прежним азартом. Денег сейчас ни у кого не было, на банк ставили пайки хлеба, кисели, а то и целые порции обеда или ужина.
Сашка подошел и остановился поодаль. Он еще толком не отъелся и поэтому рисковать куском боялся.
— В банке две обеденные!
— Стучу! — объявил банкомет.
Сашка насторожился. Голос знакомый. «Неужели Борька?»
Обойдя сгрудившихся ребят, Сашка взглянул на банкомета.
— Цоба!
Борька обернулся, но, к удивлению Сашки, не проявил особой радости. Он лишь бросил коротко: «Здорово!» — и продолжал раздавать партнерам карты, невозмутимо приговаривая:
— Сам играю, стос[1] мечу, проиграю — не плачу.
— Эй, ты, рыжий! — ткнул он пальцем мальчишку с зелеными глазами. — За тобой уже четыре киселя. Не отдашь — сниму штаны и набью морду.
— Мя-яу! Мя-яу! — подал сигнал наблюдатель Сомов. Картежники мигом рассовали по карманам карты. В комнату вошла Манна Ванна.
— Давайте-ка, сынки, в клуб. Занимайте места. Разговор с вами будет. Живей, живей. Небось опять в очко резались, бесенята.
Борька шел по коридору, заложив руки в карманы, и лихо насвистывал какой-то марш. Поравнявшись с Качановым, спросил:
— Где же твоя мореходка, моряк?
— А где твой Измаил? — в свою очередь спросил Сашка.
— Фью-ють! — присвистнул Цоба. — Что мне там делать? То ж я пошутил, а ты и развесил уши.
— А чего же тельняшку напялил?
— Так просто, — коротко ответил Цоба и еще шире расстегнул ворот. Потом заложил руки в карманы и запел, приплясывая на ходу:
Начальник приемника — дядя Коля, высокий, со сверкающими белыми погонами на плечах, стоял на сцене и хлопал в ладоши, призывая к тишине довольно шумную аудиторию. За столом, покрытым зеленой скатертью, сидел носатый мужчина. Глаз его Сашка рассмотреть не мог из-за низко нависших бровей. Голова была опущена, отчего нос казался еще больше. А широкий лоб с залысинами и темными складками у переносицы придавал ему угрюмый и злой вид. Одет мужчина был в черный китель с черными же бархатными петлицами. На околыше фуражки, лежащей на столе, сверкали никелированные молоточки.
Зал шумел. Тогда поднялся носатый мужчина. Все почему-то сразу притихли и уставились на него. И совсем он оказался нестрашным. Глаза обыкновенные, даже добрые. Он молчал и улыбался. И нос стал уже не такой огромный.
— Здравствуйте, герои, — очень тихо начал он.
Ребята промолчали. Но то, что он назвал их героями, всем понравилось.
— Вы знаете, что такое РУМ?
Для многих это слово не было новым. За время своих путешествий ребята побывали и в приемниках, и в колониях, и в ремесленных училищах.
С задних рядов донесся голос Сомова:
— Знаем! Не маленькие! Ремесленное училище металлистов, а короче — Румия, — и пропел:
— Так вот, я директор этой Румии. Зовут меня Павлом Андреевичем. Фамилия Кукин.
— Ку-ку! Ку-ку! — раздалось в разных местах зала.
— Ну, а вы, как вас пока называют, туристы, — продолжал директор, не обращая внимания на выкрики, — чего таить, собрали вас сюда с базаров, вокзалов, а кое-кого из колонии. Ну да кто старое помянет, тому глаз вон. Что было, то прошло. Сейчас вы хорошо поели, нарядили вон вас, как настоящих военных. Давайте теперь решим, как жить дальше. Чем займемся. Можно, конечно, опять на базар… бродить в лохмотьях, голодать. Но можно и по-другому жить. У нас есть большой дом. Самый хороший в городе. Просторные, светлые комнаты. Там живут ребята — одногодки ваши. Они хотят стать рабочими. Видите эту блестящую штучку? — Павел Андреевич взял фуражку и указал на сверкающие молоточки. — Это наш значок, эмблема металлистов. Молот и ключ. Это то, чем делают все на свете. Интересные вещи научат вас делать в училище.
Павел Андреевич помолчал. Было видно, что аудиторию явно не трогали его слова. Одни перешептывались, изредка рассыпая по залу совсем неуместный смех, другие шарили глазами по стенам клуба, увешанным плакатами и лозунгами. Некоторые сидели тихо и рассеянно смотрели на петлицы Павла Андреевича, видимо, размышляли: «Если стащить эти штучки да себе на пилотку прицепить, здорово получится!»
Павел Андреевич вышел из-за стола и приблизился к краю сцены:
— Как обед-то сегодня был? — неожиданно спросил он белобрысого паренька, сидящего в первом ряду.
Паренек огляделся по сторонам и, убедившись, что директор обращается именно к нему, неловко приподнялся с места.
— Хороший обед?
Паренек молчал, как на допросе.
— Есть можно! — донеслось с задних рядов.
— А у нас в училище кормят гораздо лучше.
С десяток голов повернулось к сцене: «Чего это он про обед сказал?»
— И учат делу полезному, — продолжал Павел Андреевич. — Токарями, слесарями можете стать. Электриками. А после училища в техникум можно. На мастеров учиться.
Поделиться книгой: