Помоги проекту - поделись книгой:
Возрастают ряды чиновников, плодятся учреждения, удвояются оклады; вместе с тем возрастает обложение, и государственный бюджет принимает чудовищные размеры, вбирая в себя несущиеся отовсюду изобретения, претензии и требования частных интересов и социальных фантазий.
Одним из главных двигателей фаворитизма служит лесть, исконный источник соблазна, действующий не только на слабые, но и на крепкие натуры, ибо искусство льстить неистощимо в разнообразии и в оттенках своих приемов. Один из самых тонких приемов состоит в искусном внушении начальствующему лицу, что всякая творческая мысль от него исходит, что всякое новое изобретение, ему подсказанное, им внушено, что всякий труд подчиненных им одушевляется. Так мало-помалу льстец становится приятен, заявляет себя способным и производит ощущение человека преданного, а когда стало заметно расположение начальника к такому приятному обращению, ловля его благосклонного и доброго мнения входит уже в обычную политику внутренней экономии управления.
Человек, не приготовленный к власти дисциплиною труда и воли, чувствует себя несвободным в обращении с людьми. Одно внешнее достоинство власти ослепляет его, но и обессиливает, ибо не соединяется в нем с достоинством духа и разумения, и потому не умеет он ценить и в других духовное достоинство: оно лишь обличает и смущает его. Напротив того, чувствует он себя свободным с людьми невысокого духа и житейских наклонностей, которые льстят ему, применяясь к нраву его и наклонностям.
Так образуется около начальника сеть ближних людей и фаворитов, из коих он способен произвольно, без дальнего рассуждения, выбирать людей для дел своего управления. Сам не воспитанный на труде, он не имеет ясного представления о том, что значит работать и чего стоит работа: ему подносят готовою чужую мысль, которую он принимает за собственную, чужое произведение, которое он признает своим и пускает от своего имени.
К этим двигателям фаворитизма присоединяется еще товарищество. Бессознательные близкие отношения, установившиеся в ранней молодости с товарищами учения, юношеских забав и развлечений или боевой жизни, образуют между людьми связь, основанную не столько на взаимном сочувствии духовного свойства, сколько на привычке близкого обхождения, а привычка у иных людей становится главным руководственным началом ежедневного быта и деятельности, и в личных и в общественных отношениях, и когда товарищ является искателем мест и назначений, выбор определяется личною благосклонностью или заботою об устройстве человека со скудными или расстроенными средствами, иногда без всякого соображения о том, способен ли человек к тому делу, на которое идет, в состоянии ли он право править многими вверяемыми ему интересами частными и общественными.
Еще ближе товарищей к благоволению начальника его родные, иногда многочисленные, ищущие устроить судьбу свою на служебном кормлении и считающие заботу об этом устройстве нравственным долгом властного родственника.
Остается ли при этом, и какое, место заботе о благе общественном, ради коего власть вверяется начальственному лицу? Остается лишь одно имя общественного блага, лицемерно начертанное на знамени того сана, который начальник носит, той должности, которую он занимает.
Народ ищет наверху, у власти, защиты от неправды и насилий, и стремится там найти нравственный авторитет в лице лучших людей, представителей правды, разума и нравственности. Благо народу, когда есть у него такие люди – в числе его правителей, судей, духовных пастырей и учителей возрастающего поколения. Горе народу, когда в верхних, властных слоях общества не находит он нравственного примера и руководства: тогда и народ поникает духом и развращается.
В социальном и экономическом быте прежнего времени история показывает нам благородное сословие людей, из рода в род призванных быть не только носителями власти, но и попечителями о нуждах народных и хранителями добрых преданий и обычаев.
Если суждено такому сословию возродиться в нашем веке, вот в чем должны состоять основы бытия его и сущность его призвания:
– служить государству лицом своим и достоянием;
– быть в слове и деле хранителем народных добрых преданий и обычаев;
– быть ходатаем и попечителем народа в его нуждах и защитником от обиды и насилий;
– советом и примером поддерживать добрые нравы в семье и в обществе;
– не увлекаться господствующею в обществе страстью к приобретению и обогащению и чуждаться предприятий, обычных для удовлетворения этой страсти.
Возможно ли осуществление такого идеала? Возможно ли бремя такого призвания? а без этого как быть особливому сословию, призванному к власти?
Велико и свято значение власти. Власть, достойная своего призвания, вдохновляет людей и окрыляет их деятельность: она служит для всех зерцалом правды, достоинства, энергии. Видеть такую власть, ощущать ее вдохновительное действие – великое счастье для всякого человека, любящего правду, ищущего света и добра.
Великое бедствие – искать власти и не находить ее или вместо нее находить мнимую власть большинства, власть толпы, произвол в призраке свободы.
Не менее, если еще не более печально видеть власть, лишенную сознания своего долга, самой мысли о своем призвании, власть, совершающую дело свое бессознательно и формально, под покровом начальственного величия. Стоит ей забыться, как уже начинается ее разложение. Остаются те же формы производства, движутся по-прежнему колеса механизма, но духа жизни в них нет.
Мало-помалу ослабевает самое желание избирать людей приготовленных и способных на каждое дело, и люди уже не избираются, но назначаются, как попало, по случайным побуждениям и интересам, не имеющим ничего общего с делом. Тогда начинает исчезать в производствах предание, охраняемое опытными и привязанными к делу деятелями, разрушается школа, воспитывающая на деле новых деятелей опытностью старых, и люди, приступающие к делу ради личного интереса и служебной карьеры, сменяясь непрестанно в погоне за лучшим, не оставляют нигде прочного следа трудов своих.
Первый закон власти: «Мерило праведное». Оно дает силу судить каждого по достоинству и воздавать каждому должное, не ниже и не свыше его меры. Оно научает соблюдать достоинство человеческое в себе и в других и различать порок, которого терпеть нельзя, от слабости человеческой, требующей снисхождения и заботы. Оно держит власть на высоте ее призвания, побуждая вдумываться и в людей, и в дела, им порученные. Оно дает крепость веленью, исходящему от власти, и властному слову присваивает творческую силу.
Кто утратил это мерило своим равнодушием и леностью, тот забыл, что творит дело Божие, и творит его с небрежением.
О жалобах на действия должностных лиц
(
В настоящее время и у нас в России, и повсюду слышатся и в публике, и со стороны ученых юристов голоса, требующие постановить общим правилом, что всякое пререкание, имеющее вид спора о праве, каком бы то ни было, подлежит рассмотрению суда, что судебная власть имеет право привлечь к ответственности судебным порядком всякого, на кого только предъявлен иск или подана жалоба о нарушении права.
Это требование, соответствуя вполне идеальному представлению судебной власти, не может, однако, до сих пор почти нигде безусловно осуществиться, ибо в действительности сталкивается с такими условиями быта общественного и общественной организации, которые никак его не выдерживают.
Когда спор о праве возникает между частными лицами, единственным авторитетным толкователем закона между сторонами является суд, и это совершенно естественно: над частными людьми стоит власть судебная. Но когда по поводу действия административных властей возникает сомнение о праве и противодействие частного лица административной власти или обратно, поставить суд и в этом случае единственным истолкователем закона значило бы признать, что органы власти правительственной неспособны иметь авторитет в своей деятельности, опирающейся на законе, значило бы фактически поставить суд выше всех властей в государстве, ибо тогда одному суду принадлежало бы право поверять действия всех властей и определять исходную точку для каждого действия административной власти.
Во многих случаях суд был бы и неспособен поставить себя на место администрации и определить нормальный характер ее деятельности при тех условиях, при которых она действовала; не в состоянии был бы восстановить всю фактическую обстановку данной минуты, в которую действовало или может действовать административное лицо; не в состоянии был бы усвоить себе тот процесс усмотрения, которым по характеру администрации определяется иногда деятельность ее органов. В администрации есть своего рода техника, совсем отдельная от техники судебной.
Поставленная в такое положение судебная власть, по закону тяготения всякой власти к насилию, перешла бы в господство и произвол, то есть уронила бы себя, выйдя из своей нормальной сферы.
Коренной характер судьи состоит в том, что он не отвечает за свои приговоры, напротив, сущность администрации состоит в том, что она отвечает за свои действия.
При такой разнице в основном принципе положение судьи, когда бы ему принадлежал контроль над действиями администрации, контроль безотчетный, было бы слишком соблазнительно для человеческой природы. Нельзя же себе представить отвлеченно всех судей мудрыми, беспристрастными, независящими от сторонних влияний, от взгляда партий, от увлечений минуты и прочее, и нельзя, наоборот, смотреть подозрительно на всякую деятельность администрации.
Где суд получил бы фактически такую преимущественную власть в государстве, непременно возник бы антагонизм между властями, от которого ничего, кроме вреда, быть не может. И этот антагонизм привел бы непременно к унижению и падению судебной власти, ибо она вышла из своей сферы на арену борьбы политической.
В самом деле, каково должно быть положение лица, принадлежащего к администрации, если по каждому своему действию оно может быть привлечено к суду, так же как всякий человек, только волею истца. Когда мы говорим о суде, здесь не может быть середины и сделки, здесь каждое лицо, привлекаемое к суду, становится ответчиком. Это значит: оно должно явиться на суд, оправдываться, быть при суде, подчиняться формам судебного производства. Администрация, при том же, действиями своими в отношении к частным лицам возбуждает недовольство; недовольный всегда считает себя правым и может просто из досады на действие вполне законное привлечь деятеля к суду.
Поставить администрацию в такое положение – значит сделать невозможным нормальное и спокойное отправление администрации.
Далее, с понятием о суде соединяется понятие об определенных строгих формах последовательного производства. Применение этих форм к бесконечному разнообразию вопросов администрации и всяческих столкновений администрации с частными лицами сделало бы для суда невыполнимою главную его задачу – суд и расправу по частным столкновениям. Для разрешения всех этих случаев потребовалось бы такое размножение органов суда, что не достало бы людей и средств для правильной деятельности.
При этом следует иметь, конечно, в виду администрацию в том виде, как она у нас существует и как она организована почти повсюду в Европе, обнимая тысячи разнообразнейших предметов, по коим государство соприкасается с деятельностью и имуществом частных лиц, разветвляясь на сотни и тысячи служебных лиц, связанных между собою иерархическою сетью.
В этой области, которая так обширна, что едва можно найти ей границы, и так разнообразна, что едва можно уместить все ее предметы в общие схемы и формулы, какое должно возникать неисчислимое множество столкновений, неудовольствий и пререканий. Странно и подумать, что было бы, когда бы все эти интересы, возбуждаемые и раздражаемые действиями администрации, находили себе открытую дорогу в суд.
Этот вопрос не может быть разрешен отвлеченно. Как бы мы ни решили по разуму и по общему соображению вопрос государственной политики, решение наше будет ложно, если мы не справились с условиями действительности, с экономиею нашего общества, с силами и средствами, со всеми теми данными, посреди коих решение наше должно исполняться, осуществляться. Иначе дело, которое думал решить закон, внешнее правило, жизнь будет решать по-своему, и из этого столкновения между внешним правилом и действительностью ничего не может произойти, кроме неправды и соблазна.
Данные, представляемые внутреннею экономией общества, до крайности разнообразны. В одном месте вся администрация – как центральная, так и местная – устроена извне, совершается посредством органов государственной власти, поставленных и скрепленных между собою сильною централизацией власти. Чуть где возникло столкновение, оно требует для разрешения своего вмешательства правительственной власти.
Всякая нужда частного лица в разрешении своем связана с правительством. Жизнь общественная и жизнь общинная не имеют инициативы и не привыкли к ней. Общество живет в массе первобытными инстинктами интереса и правды и еще не выработало себе твердых, реальных начал для деятельности, для суждения о предметах и о границах права. Само понятие о законе еще не сложилось в твердом и ясном виде. Органы администрации, особливо на низших степенях, еще не имеют ясного понятия о пределах своей власти и о круге своего действия и принуждены беспрерывно обращаться к авторитету властей, поставленных выше, так что всякое почти действие низшего органа имеет отзыв и отголосок в высших сферах управления, и самые мелкие вопросы местной администрации могут доходить до решения центральной власти.
У нас немало пустынь огромнейшего пространства, где по крайне слабому развитию местной жизни правительству приходится искусственно возбуждать ее и поддерживать, и регулировать ее отправление, и удовлетворять самым первым, основным потребностям государства и местной экономии. В таком разобщении и рассеянии понятно, что централизация властей у нас еще во многих случаях представляется необходимостью, ибо государство не может дать полной делегации нашим органам администрации, поставленным на дальних пунктах и не имеющим сдержки и регуляции ни в обществе, ни в твердости закона.
Словом сказать, на правительстве у нас лежит еще обязанность созидания, установления, воспитания в большей мере, чем где-либо на западе Европы. Понятно, что при этом частное лицо повсюду, на всех пунктах, во всех нуждах, встречается с администрацией и ощущает потребность обращаться к ней.
В ведении нашей администрации состоит так много дел, она соприкасается с таким множеством и разнообразием интересов, требующих немедленного разрешения, что дело ее никак не может быть доведено до точности строгого правила. В этом виде администрация состоит из звеньев, состоящих во взаимной связи; низшие члены получают от высших наставления и приказания не только общие, но и по частному делу; затруднения и недоумения, возникающие на низших ступенях, восходят к разрешению на высшие ступени иерархии, так что во многих случаях бывает затруднительно определить сразу меру ответственности должностного лица, не исследовав всех отношений между ним и другими должностными лицами, от которых он зависел, и в том круге действия, который указан ему по его официальному положению, нелегко бывает определить, по каким побуждениям и в меру ли надобности он действовал.
Конечно, в высшей степени необходимо, чтобы частному лицу была управа на должностное лицо, была возможность искать убытков от неправильных действий должностного лица. Но здесь, прежде всего, следует разрешить вопрос: как это устроить, не нарушая высших государственных интересов.
Нарушение права возбуждает иск; но не все права одинаковы по своей природе. Есть право частное, где мое противополагается твоему, и здесь я без затруднения могу привлечь всякое частное лицо к ответственности перед судом за действия, нарушающие мое право, так как здесь предполагается, что нарушитель действовал от себя, своим именем, в своем интересе и на виду исключительно столкновения частных интересов.
Совсем иное дело, когда столкновение между частным лицом, с его интересом, и между должностным лицом, действующим во имя интереса государственного или общественной пользы. Здесь нельзя сказать, что должностное лицо непременно ответствует имуществом за каждое нарушение интереса частного лица, это еще вопрос.
Надо решить: в границах ли своего права действовало должное лицо относительно интересов частного лица. Положим, что тот же вопрос решается и в споре о праве гражданском, но там решение его просто, ибо всякое право есть мое частное, а здесь право должностного лица есть государственное, не свое, и в состав почти каждого права входит значительная доля усмотрения.
Итак, разрешение этого вопроса несправедливо было бы предоставить исключительно суду, ибо суд, имея свою область определительных и точных прав, не в состоянии взвесить все отношения и мотивы, по коим действует администрация, особливо по специальному управлению.
Решение этого вопроса нельзя предоставить исключительно суду, ибо суд сделается в таком случае господствующею властью, что ни с чем не сообразно, ибо все власти в государстве равны.
В решении этих вопросов администрация должна иметь свой голос, иначе произойдет антагонизм властей, крайне вредный для государственного порядка, и судебная власть на практике, конечно, увлекаясь, сама не выдержит столкновения с властью административной, и на деле выйдет унижение власти судебной.
Самый практический выход из этого положения – поручить рассмотрение всех предварительных вопросов о действиях и об ответственности должностного лица соединенному присутствию в двух инстанциях:
во-первых, общему собранию судебной палаты, к участию в коем с правом голоса приглашают местного начальника губернии, вице-губернатора и в потребных случаях – местного начальника того особого управления или ведомства, до коего дело по роду своему относится;
во-вторых, соединенному присутствию сенаторов первого и судебных департаментов.
В судебной палате председательство должно принадлежать председателю судебной палаты, а в сенате – первоприсутствующему судебного департамента.
Такого рода присутствия будут предохранительными органами, которые помогут удержать равновесие властей и поддержать достоинство власти судебной. Необходимо притом заметить, что есть множество случаев, в которых просителю, обиженному действием чиновника, совсем невыгодно будет и хлопотливо преследовать его судом, а выгодно тотчас получить себе управу и удовлетворение от начальства того чиновника. Надо предоставить возможность разрешения таких случаев быстрым путем по начальству. Теперь начальство об этом не всегда заботится, но когда оно будет знать, что дело можно весть судом, то дело получит движение и действительно виновный поспешит удовлетворить обиженного.
На этом основании следовало бы, между прочим, постановить:
1. Обиженному предоставляется искать управы или судом, или по начальству.
2. Начальство, получив жалобу, должно немедленно сообщить ее обвиняемому (для того, что он, узнав о том своевременно, мог войти в сделку с просителем и удовлетворить его добровольно).
3. Предъявление жалобы по начальству не препятствует обратиться к суду, но с начатием дела путем суда останавливается все производство, заведенное у начальства.
4. Для начатия дел судебным порядком надо положить срок. Началом срока всего проще и удобнее, кажется, положить самое совершение действия, составляющего повод к жалобе.
5. Судебное производство начинается подачи просьбы об управе, т[о] е[сть] о разрешении формального суда.
6. Просьба подается на чиновников местного управления до известной иерархической линии в соединенное присутствие областное, свыше этой линии, в соединенное присутствие сенатское.
7. От обвиняемого отбирается объяснение.
8. Соединенное присутствие, если признает требование бесспорным, ясным, может само положить взыскание убытка.
Это последнее правило необходимо именно для тех случаев, о которых сказано выше, если само начальство обвиняемого чиновника по невниманию, по нерешительности и проч[ему] не примет мер; притом само начальство, не имея судебной власти, едва ли вправе будет, например, наложить взыскание на подчиненного, хотя бы дело было весьма ясно, а соединенное присутствие может это сделать, не доводя до формального суда. Кроме того, соединенное присутствие должно обсудить:
во-первых, какого рода действие служит поводом к обвинению, и если окажется, что оно имеет характер проступка или преступления, то дать делу уголовное движение;
во-вторых, может ли чиновник подлежать за свое действие какой-либо ответственности.
Есть множество действий, которые нанесли частному лицу великий ущерб, но за которые все-таки нельзя подвергнуть чиновника ответственности. Тут есть множество оттенков. Положим, что по закону должностное лицо должно действовать в данном случае «со всею поспешностью», или «соображаясь с временем и настоятельностью нужды», или «глядя по обстоятельствам» и т[ому] п[одобное]. Закон не дает мерки для суждения о том, что в данном случае должно считаться «настоятельною необходимостью» и тому подобное, словом сказать, о фактических условиях деятельности чиновника.
Положение его в случае непосредственной и безусловной ответственности перед судом было бы крайне затруднительно. С одной стороны, он отвечает перед своим начальством за то, что не удовлетворил нуждам администрации, о которых нередко нельзя и судить иначе, как с точки зрения интересов администрации; с другой стороны, суд, невзирая ни на какие нужды, которые суд не всегда и знать может, станет требовать его на расправу. Как же надеяться, что порядочный деятель согласится стать между двумя этими огнями?
Администрация составляет для общества столь же необходимую потребность, как и судебная власть, и одну не стоит унижать на счет другой, до этого не допустит и инстинкт общественной охраны.
Об особом порядке суда над должностными лицами
(
Действующим у нас уставом уголовного судопроизводства установлен особый порядок возбуждения уголовного преследования по преступлениям должности и предания суду должностных лиц административных ведомств. Сущность этого порядка и отличие его от порядка возбуждения преследования и предания суду по общим преступлениям заключается в том, что наложение на должностных лиц наказаний и взысканий за маловажные нарушения служебных обязанностей, влекущие за собою замечания и выговоры, без внесения в формулярный список, вычеты из жалованья, перемещение с высшей должности на низшую, увольнение от должности и арест до 7 дней, – предоставлено начальству должностных лиц, все же прочие затем наказания и взыскания по службе налагаются не иначе как по суду, причем возбуждение преследования, производство дознания и передача дела для производства предварительного следствия судебному ведомству предоставлено начальству обвиняемого должностного лица.
С передачею дела о должностном лице судебному ведомству, за начальством обвиняемого сохраняется лишь право командировать к следствию своего чиновника для указания следователю на те обстоятельства дела, исследование которых, по мнению его, имеет особенную важность и значение. По окончании следствия дело передается прокурорскому надзору, который составляет заключение о дальнейшем направлении дела, т. е. о предании обвиняемого суду или о прекращении следствия, и сообщает таковое вместе с делом начальству обвиняемого, от которого зависит согласиться или не согласиться с прокурорским заключением.
Надгробие на могиле К. П. Победоносцева
После издания Октябрьского манифеста (1905 год) Николая II о даровании основных свобод поданным Российской империи, который Победоносцев не принял, уволен от должности Обер-прокурора Синода и члена Комитета министров с оставлением в должностях члена Госсовета, статс-секретаря и сенатора. Скончался 10 марта 1907 года, похоронен на кладбище Воскресенского Новодевичьего монастыря Санкт-Петербурга.
Деятельность Победоносцева негативно оценивалась русской прогрессивной общественностью. Александр Блок, в частности, писал: «В те годы дальние, глухие, в сердцах царили сон и мгла: Победоносцев над Россией простёр совиные крыла».
Последствия несогласия административной власти с заключением прокурорского надзора двояки. Если начальство обвиняемого не согласно с заключением надзора о предании обвиняемого суду, то возникшее разномыслие разрешается окончательно первым департаментом сената или соединенным присутствием этого и уголовного кассационного департамента, смотря по должности, занимаемой обвиняемым. Если же, напротив, начальство обвиняемого, вопреки заключению прокурорского надзора о прекращении следствия, требует предания подчиненного ему должностного лица суду, то такое требование безусловно обязательно для прокурора.
Что касается до суда над должностными лицами, то в этом отношении никаких исключений из общего порядка не сделано, и должностные лица, по классу занимаемой ими должности, судятся окружными судами, судебными палатами и уголовным кассационным департаментом сената, без участия присяжных заседателей или с их участием, на основании общих правил о подсудности по роду преступления.
Таким образом, по действующему у нас уставу уголовного судопроизводства, административное начальство облечено дискреционною и окончательною властью в отношении возбуждения против подчиненного ему должностного лица уголовного преследования, что вполне соответствует значению и достоинству этого ведомства, как органа общей государственной власти. Но коль скоро административное начальство нашло необходимым передать дело о подчиненном ему чиновнике судебному ведомству, то дальнейшее направление дела и предание обвиняемого суду поставлено в зависимость от согласия начальства обвиняемого с представителем обвинительной власти. Такой порядок сохраняет за двумя отдельными органами правительственной власти ту самостоятельность, которою каждый из них должен пользоваться и ограничение которой подчинением одного из этих органов другому не может иметь места.
До настоящего времени, насколько нам известно, установленные судебными уставами правила о судопроизводстве по преступлениям должности никаких практических затруднений, равно как и жалоб на неправильный образ действий административных начальств по возбуждению преследования против подчиненных им чиновников, не вызывали. Поэтому, казалось бы, что к изменению существующего ныне порядка, – порядка вполне правильного и соответствующего значению и достоинству административного ведомства, не представляется никаких сколько-нибудь уважительных оснований. Оказывается, что такие основания имеются, и притом настолько веские, что вызывают необходимость «реформы современного порядка преследования за служебные преступления по уставу уголовного судопроизводства».
Необходимость этой реформы послужила предметом реферата П. Д. Анциферова, прочитанного им в заседании уголовного отделения С.-Петербургского юридического общества.
Не повторяя сущности этого реферата, остановимся прежде всего на вопросе о том, чем, какими причинами и основаниями вызывается указываемая г. Анциферовым необходимость реформы, или вернее – совершенной отмены существующего ныне порядка предания суду должностных лиц административного ведомства за преступления по должности. Причин этих, по мнению референта, две. Первая причина заключается в том, что установлением особого порядка предания суду за преступления по должности «нарушается идея всеобщего равенства перед законом». Вторая причина – медленность и проволочки, сопряженные с получением разрешения от начальства обвиняемого о предании его суду.
Что касается до нарушения будто бы идеи всеобщего равенства перед законом, то нельзя не заметить, что подобный взгляд на существующий ныне порядок предания суду за преступления по должности доказывает неясное и неправильное понимание, в чем заключается равенство перед законом. По мнению референта, равенство перед законом будет вполне достигнуто только в том случае, «если прокурорскому надзору будет предоставлено право вполне самостоятельно начинать судебное следствие против должностных лица», с устранением при этом всякого участия в производстве и направлении дела со стороны начальства обвиняемого, вся деятельность которого должна заключаться доставлением прокурорскому надзору необходимых ему сведений. Завтра мы вернемся к этому вопросу.
Принятие этого невозможного и ничем неоправдываемого порядка не только не устранило бы нарушения идеи всеобщего равенства перед законом, а напротив, явилось бы прямым, наглядным нарушением закона, предоставляющего административному ведомству право надзора и власти над подчиненными ему лицами.
Отделение административной власти от судебной, положенное в основу судебного преобразования, было признано необходимым не только в том смысле, чтобы административные чины не вмешивались в дела судебные, но и для того, чтобы судебные чины, с своей стороны, не дозволяли себе вмешательства в дела административные.
Следуя этому основному началу, очевидно, невозможно облечь прокурорский надзор бесконтрольным правом, по личному его усмотрению, привлекать к ответственности и предавать суду должностных лиц административных ведомств. С другой стороны, предоставление прокурорскому надзору такого права совершенно несовместимо с достоинством административной власти, которая была бы поставлена под контроль прокурорского надзора.
Наконец, кто же, как не прямое начальство должностного лица, может ближе и правильнее судить о том, совершило ли подчиненное ему должностное лицо то или другое неправильное по службе действие и подлежит ли оно судебной ответственности?
Не следует забывать, что как административное, так и судебное ведомства суть органы одной и той же верховной, самодержавной власти, действующие в пределах, каждому из них начертанных, и долженствующие стремиться к одной и той же цели. На каком же основании возможно предоставить контроль за правильностью действий администрации судебному ведомству и почему в таком случае не предоставить такого же контроля администрации за действиями суда?
Очевидно, что такой обоюдный контроль одного ведомства над другим не может иметь места и лишен всякого смысла и значения. Увеличение же пределов власти одного из органов правительства путем ограничения и умаления власти другого из них идет вразрез с общим государственным строем и неизбежно повлечет за собою совершенное дискредитирование того из этих органов, который будет поставлен под надзор другого.
Мы решительно недоумеваем, какими соображениями руководился г. Анциферов, предполагая устранить всякое участие административных начальств в вопросах о возбуждении преследования и предания суду подведомственных им должностных лиц. Принятие предлагаемого г. Анциферовым порядка поставило бы как начальство обвиняемых должностных лиц, так и этих последних в совершенно невозможное и ни с чем несообразное положение. Начальство было бы лишено, фактически и юридически, права блюстительной власти за своими подчиненными, которая всецело и бесконтрольно перешла бы к прокурорскому надзору, не имеющему ничего общего с администрациею и лишенному возможности следить за действиями лиц, служащих в административных ведомствах, а подчиненные административным начальствам чиновники очутились бы под двумя начальствами.
Почему, наконец, г. Анциферов полагает, что лицо прокурорского надзора заслуживает большего доверия, чем то или другое начальствующее лицо административного ведомства, и что только лица прокурорского надзора могут с должною справедливостью и строгостью ведать дела по преступлениям должности? Где те данные, которые давали бы право, хотя бы с некоторою лишь вероятностью, предполагать, что начальник губернии, председатель казенной палаты и т. д. будут покрывать преступления, совершенные подчиненными им чиновниками?
В подтверждение необходимости предоставить прокурорскому надзору право возбуждения преследования против должностных лиц административного ведомства, г. Анциферов указывает на Францию, в которой законодательством 1876 года «ослаблено влияние администрации на ведение уголовных дел». По поводу этого указания нельзя не заметить прежде всего, что при существующей в республиканской Франции полнейшей неурядице законодательство Франции за этот период времени носит на себе характер чисто случайный и примером и назиданием для других государств служить не может. Кроме того, закон, на который указывает г. Анциферов, ослабил лишь до известной степени влияние администрации на дела по преступлениям должности, но не устранил администрацию от всякого участия в делах этого рода, как это предлагается г. Анциферовым.
Что касается до указаний г. Анциферова о медленности, сопряженной с получением разрешения начальства обвиняемого о возбуждении преследования и о предании суду, то устранение этой медленности, происходящей от частных причин, отнюдь не требует отмены существующего ныне порядка производства дел по преступлениям должности, а указывает лишь на необходимость некоторых частных и несущественных изменений, не в порядке возбуждения преследования и предания суду, а в отношении более правильного распределения между административными местами и лицами – власти привлечения к уголовному преследованию и предания суду подчиненных им чиновников.
Поделиться книгой: