— Дуйсберг, — убрала ресничку у глаза, — город, полный заброшенными фабриками и заводами. После него мы с матерью переехали в столицу, а там она открыла сеть кафе-ресторанов, — язык девушки начинал заплетаться.
— А как же отец?
— Мама любила его нездоровой, — закашлялась, — нездоровой любовью, поэтому и водила по больницам в поисках лекарства от бесконечного запоя. Но проще заставить лечь лошадь, чем алкоголика — бросить употреблять. Угадай: чем это всё закончилось?
— Он умер? — в ответ незнакомка спокойно кивнула головой, а та вздохнула от отчаяния. — Ты расстроилась?
— Мне было жаль маму, но внутри я была счастлива, — икнула, — счастлива потому, что никто больше не будет страдать из-за него.
— Мне тоже было больно наблюдать за мамой на протяжении всех лет, пока отец ей изменял, — Анна стеклянными глазами наблюдала за тем, как Элиза отводит свои, рассказывая историю. — Тогда она плакала каждый день, потому что знала об этом, и, листая каждый вечер старые альбомы, спрашивала у проходящей мимо меня: «Что со мной не так?»
— Что ты отвечала?
— Молчала, — крутила безнадёжно головой. — Я шла дальше, а на выходе из кухни размышляла, действительно ли что-то с ней не так или мой отец, и вправду, заново влюбился.
— Она знала об изменах и молчала?
— Как— то поздно вечером мы ехали с ней на машине с дня рождения моей подруги, тогда она остановилась у ближайшей пустой заправки и решила подлить ещё бензина в почти полный бак своими дрожащими руками. Я читала старый комикс своего брата про супергероев, пока он, маленький, спал на заднем сидении, — вытерла подтекавший нос, — но она не пошла к бензоколонке, где-то минуту втыкала в пустоту, а в один момент совсем расплакалась.
— Сколько тебе было лет?
— Я была одиннадцатилетней девчонкой с комиксом в руках, — опустила голову, — и не знала, что делают взрослые, когда кто-то плачет. Это было глупо, но я спросила: «Ты не знаешь, как заправлять машину?» — собеседница звонко рассмеялась, отчего весь бар повернулся в её сторону. — Тише-тише, — прикрыла ей рот. — Она ответила: «Элиза, — захлёбываясь, — я не знаю, как жить, — повязала меня своими руками. — У твоего отца другая женщина, а я его люблю». Мы сидели дальше в обнимку около минуты, пока она не отклеилась от меня и не побежала покупать себе кофе и заказывать бензин.
— Как ты к этому отнеслась? — Анна указала бармену на кувшин с водой, дабы тот налил ей её в стакан.
— Когда растёшь, понимаешь, что твой отец — отдельный человек, у которого есть своя отдельная от тебя жизнь: свои проблемы, свои мысли, своё окружение. И тогда я не понимала, как можно было бросить женщину, с которой у тебя двое детей и кошка. Хоть я и обижалась на него первый месяц, но он всё равно оставался моим «папой».
— А сейчас?
— Сейчас жизнь кажется не такой простой, как в детстве.
— Я бы не смогла врать человеку, которого люблю, сколько бы мне не было лет.
— Это детские замашки моего отца, — Элиза отпила глоток воды из стакана собеседницы, — а теперь и мои.
— Ты и сейчас мне врала? — девушка помотала головой влево-вправо ей в ответ.
Не желающие жалости
Копировать и вставить — когда я впервые её увидела, то подумала о том, как она похожа на мою мать в молодости: такие же прямые тёмные волосы, такие же глубокие карие глаза и такое же вытянутое лицо, но не представляла, чем она могла быть лучше её. В первое время я боялась подходить к ней ближе, чем на полтора шага, но бывало, что мне приходилось сидеть с ней на соседних креслах.
Когда отец впервые попал в аварию страшнее царапины на бампере, Хельга была рядом со мной, пока мама работала ночью, тогда я наконец смогла разглядеть её ближе: заплаканные глаза, потрескавшиеся губы, сверкающий кончик носа, пара детских веснушек и недетский беременный живот.
— Элиза, — от её прикосновений по моей руке пробегали мурашки, — если с твоим отцом что-то случится, я этого не переживу.
— Вы правда любите моего отца?
— Ты ненавидишь меня? — Хельга повернула свою голову ко мне, но я, встревоженная, продолжала смотреть в стену напротив сидения, не понимая, как можно ненавидеть незнакомого человека.
— Нет, — но я её не переваривала так же, — не ненавижу, — как и Хельгу из «Эй, Арнольд».
— Мы познакомились в кафе, и я не знала, что у него есть жена, а тем более дети.
— Вы не знали?
— Я узнала об этом пару месяцев спустя, — закашлялась, — но не от него, а твоей матери.
Взгляд, раньше кинутый на отца и вызывающий во мне чувство бурной нежности, теперь вызывал только отвращение и отчаяние. Я не знала, что хуже: быть его дочерью или сидеть с девушкой, носящей его ребёнка.
— Как? — выронила я.
— Это случайность, — выпивала свой остывший кофе из автомата, — мы встретились как— то в кафе-ресторане вечером, где я обычно работаю, сидя за столиком, а она, чуть ли не падая, зашла выпить чая, вся обеспокоенная и глазами кричащая, что никуда не успевает, — посмеивалась, — тогда я сразу поняла, что у неё есть дети, и была не против того, что она выберет мой столик среди других занятых, потому что я уже собиралась уходить.
— Она не успевала забрать меня с дня рождения?
— Твоя мама говорила: «У Элизы появились новые друзья, и она стала ходить на всякие вечеринки, с которых я не успеваю её забирать», — меня удивляло то, как хорошо она запоминает мелочи. — Я не хотела с ней болтать, потому что сама спешила, но она заставила меня остаться и послушать её. Твоя мама рассказала мне о тебе и твоём брате, а затем вовсе показала семейный снимок и после я узнала, что в этом кафе, в котором мы познакомились с твоим отцом, она впервые увидела своего уже бывшего мужа.
— И ты ей рассказала?
— Я не могла поверить в то, что разрушаю чью— то семью, — сделала глоток воздуха, — Твоя мама показалась мне хорошей, — я улыбнулась, — но тогда она вылила чай мне на брюки и убежала, не оставив и цента.
В те минуты, когда ты узнаешь близкого человека с другой стороны, кажется, что всё, что вы проходили вместе, опускается на уровень ниже и не кажется таким важным и доминирующим. Теперь и отец уже не «папа», и молодая наивная Хельга уже не «злобная потаскуха».
— Я проклинала тебя, — каялась я, — и одновременно не понимала.
— Я бы тоже не поняла, — сделала глоток, — даже в свои двадцать.
Как оказалось, она была старше меня на одного Арнольда — семь лет. Я думала о том, как она только шла в школу, в то время, как папа впервые встретил маму и думал, что влюбился навсегда. Встав со старого больничного сидения, я побежала к автомату со сладостями, желая вовсе исчезнуть. Маленькая монетка упала в щель, но мой батончик с нугой и орехами не хотел скатываться, а застрял.
— Не работает? — спросил у меня мальчик лет пятнадцати, подойдя ближе и, по всей видимости. — Жаль, — тоже хотел что-то сладкое.
— Ты лежишь здесь? — спросила я, притормозив его.
— Хожу, — прихрамывая, он отошёл на два шага назад, указав на ноги, чуть синеватые, — но последние полгода только лежал, — ударил рукой по автомату — и оттуда выпал батончик. — А ты?
— Мой отец здесь лежит.
— Ничего серьёзного? — спросил он своим писклявым голосом.
— Пара переломов.
— С этим можно жить, — его смех смешивался с хрипотой.
В тот вечер я узнала, что его зовут Вильгельм и у него цианоз вперемешку с лишней кучей болячек, из-за которых он провёл приличную часть жизни разъезжая по больницам вместе с матерью, которая уволилась с работы, лишь бы быть рядом. Тогда я и решила, что потеряла «папу», но приобрела нового друга.
— С такими людьми нужно быть аккуратнее, — сказала женщина, подошедшая ко мне после того, его позвала женщина-врач.
— О чём вы?
— Вильгельм тяжело переносит людей и переживает, когда они уходят, — позже я узнала, что со мной говорила его мама. — Ему нельзя волноваться — последствия могут быть печальными.
Таких людей, как он, я встречала только в кино: на грани между жизнью и смертью, больные и обезвоженные, но не желающие жалости.
«Ещё увидимся!»
Карлинген засыпал по мере того, как часто «французы» выходили из кабака и сколько стаканов арманьяка выпивала Анна, сидящая напротив меня, периодически перебивая привкус алкоголя водой и выкрикивая «гарсон!» со своей поддельной картавой “r”. Бармен, всё так же вытирая стекло от пыли, внимательно слушал разговоры девушек, как вдруг время само себя переиграло: в помещение вбежали двое молодых мужчин без жёлтых жилетов.
— Всем арманьяка! — крикнул один из них, изрядно заряженный. — Всем!
С порога двое приметили Элизу с Анной, таких же молодых и красивых, но девушек, отчего встали рядом и делали вид, что им негде сесть, хотя свободных мест становилось всё больше и больше.
— Некуда сесть? — игриво спросила подруга героини, опираясь о стойку.
— Мадам, — один из них был в шляпе, — верно, — после чего снял её.
Второй же точно уставился на Элизу взглядом не влюблённым, а, скорее, говорящим: “Где-то я Вас видел или слышал”, отчего она не сдержалась и спросила:
— Что-то не так?
— Нет, — помотал головой. — Вы случаем не из наших кругов?
— Я из Штатов, — ответила Элиза, забыв свою “правду”.
— Штатов? — повернула свою голову собеседница. — Разве не из Канады?
— Да, — заметно начала волноваться. — Родилась в Торонто, а приехала из Вашингтона.
В отличие от Мюнхаузена у Элизы не было усов, хотя они выступали в лет двенадцать и тут же были деактивированы, но во всём остальном их нельзя было отличить. Говорят, что мужчина никогда и не врал: у него был свой мир, где царствовала своя правда, даже если для всех она была разной.
— Не желаете прогуляться? — спросил первый, определённо менее скромный за второго. — У нас прекрасный городок! А вы, как я вижу, — указал на их чемоданы у стоек, — приезжие.
— Где Вы заселились? — спросил второй, обратившись к Элизе.
— В гостинице у Кристофера, — встав, ответила за неё Анна, — у мужчины с огромной собакой, — тогда я и узнала, что ночевать мы будем в одной гостинице за одну скидку и в соседних номерах.
— Арне Могнсен, — представился первый, чуть задрав голову.
Симон Клаусен, второй из их шайки, был совершенно другим, начиная от полоумного выражения лица и заканчивая статусом в обществе. Особенно Элизу привлекали их не голландские фамилии: “Монгсен и Клаусен не похожи внешне на нидерландцев и зовутся совсем не так”, — размышляла она, разглядывая их лица.
Недолго думая, девушки решили встать и покататься свои чемоданы по ночному Карлингену, особенно красивому, хотя и идея гулять с незнакомцами казалась Элизе чересчур глупой и небезопасной. Они шли стеной отдельными группами, разделёнными по половому признаку. Во время прогулки по улице в основном говорил Арне, временами расспрашивая девушек о прошлом, но Элиза была вынуждена умалчивать детали, где-то недоговаривать, но придерживаться действительной правды о семье, которую рассказывала ещё около пары часов после рассказа про парковку.
— А у Вас? — решила спросить она, посматривая на Симона сбоку.
— Жизнь удалась, — посмеялся он. — С детства живу с родителями в хорошем доме на окраине городка.
— Не думали уехать отсюда?
— Нет. Никогда не узнаешь, как долго мы будем ещё вместе, — шуршал лакированными ботинками по асфальту. — Каждый год, проведённый с родителями, я представляю как шанс пожить с ними немного больше.
— Боитесь их смерти? — неожиданно спросила Анна, чуть пошатываясь, из-за чего подруга держала её за руку.
— Когда Симон был подростком, их семья потеряла Ребекку, — выкрикнул Арне.
— Кто это? — поинтересовалась Элиза.
— Его младшая сестра.
— Не стоит, — Симон начинал отмахиваться руками.
— И знаете, Элиза, — первый выступил за “стену” и шёл спиной вперёд, — они до сих ищут её! Каждый вечер не обходится без того, чтобы он проходится по городу, а в особенности по порту, думая, что она может приплыть сюда.
— Вы верите, что она жива? — спросила Анна у Симона, поглядывая сквозь мою фигуру, замечая, что в ответ он кивает.
Эта бесконечная борьба за веру в то, что всё будет, как раньше, казалась Элизе безнадежной. Традиции, которые проедают до мозга костей, лица, запомнившиеся на всю жизнь, и движения, приследующие людей в виде привычек, остаются лишь в памяти. “Если Ребекка и умерла десять лет назад, то Симон зря её ищет, а если жива, то он вряд ли её найдёт”, — думала она, побоявшись произносить это вслух.
— Как вам наш арманьяк? — спросил Арне с улыбкой.
— Отличный, — ответила Анна, посмеиваясь, — жаль, что Элиза не попробовала.
— Вы не пробовали? — удивлённо спросил Симон. — Почему?
— У меня аллергия на алкоголь, — покашляла. — Как— то раз в детстве мой отец дал мне выпить вина, но оно тут же вернулось ему в бокал.
— Забавно, — ответил он. — Мои родители всю жизнь производят арманьяк, а я тоже ненавижу алкоголь и в жизни пробовал его лишь раз, но сразу же выплёвывал, — улыбнулся.
Мы проходили разные здания, чуть подсвеченные в темноте, начиная от каменной церкви и заканчивая двумя подъёмными мостами, на которых молча разошлись. Моментами Арне рассказывал что-то о пробегающих перед нашими глазами зданиях, а мы глупо кивали или делали выражения лица, говорящие о том, что мы будто бы удивлены, пока Симон в раздумиях, чуть огорчённый шёркал дорогущими туфлями.
— Ещё увидимся! — уверенно крикнул Арне в конце, ускакивая от нас по карлигенским дорожкам.
«Я потерял всё»
Отец становился одной из тех тем, о которой умалчивают, и ходила я в больницу только потому, что хотела хоть глазком посмотреть на Вильгельма — моего нового друга. Когда мы только начинали общаться, то обходились простым «кивком» головой, а затем стали пожимать друг другу руки, как вдруг заметили, что нам хватало взгляда, чтобы сказать: «Привет, я рад тебя видеть!». В один момент это стало отдельной традицией: мы закрывали на секунду оба глаза, даже если один из нас стоял через десять метров от другого, и обходились без слов — молча разговаривали.
Мне хотелось понимать его маму, ненавидевшую меня за моё присутствие в жизни Вильгельма. Куча оправданий в моей голове пролетало, когда я спрашивала её о том, в какую палату в очередной раз перевели моего друга с синими ногами, но та отнекивалась и говорила, что ничего у нас с ним не получится. И каждый раз мне приходилось наперекор матери Вильгельма искать его самой — я находила:
— Винни! — кричала я, забегая в одну из палат, в которой лежали «чересчур» больные дети, — Ты чего тут? — и тогда я не понимала, что он делает в таких местах.
Я называла его именем медведя из «Винни-пуха», потому что он был на него похож: такой же добрый недотёпа, любящий поесть, хотя далеко не вся еда лезла ему в рот.
— Лежу, — уселся на край кровати, — теперь сижу.
— У меня подарок, — протянула батончик с нугой и орехами.
— Аппарат заработал? — положил под подушку.
— Да! — радостно ответила я, хоть и купила этот батончик в супермаркете. — Тебя скоро выпишут? — все в палате уставались на меня, и я нервно убрала глаза.
— Не думаю, — посмеивался он.
Поделиться книгой: