Помоги проекту - поделись книгой:
– Здравствуйте, а где улица …?
– Улица …? – переспрашивает фигура, долго думает и потом отвечает: – Надо у Сани спросить, он точно знает! – потом фигура что есть силы кричит: – Сань! Сань! – это она обращается к далеко впереди идущей фигуре, наверное, имя фигуры Сань. Местный китаец, что ли?
Мы едем дальше по дороге и подъезжаем к фигуре Сань. Водитель Роман опускает стекло и вежливо обращается:
– Добрый вечер, Александр, как нам проехать?.. – я смотрю на Сань в этот момент и вижу, как он испуганно глядит на нас после фразы «Добрый вечер, Александр». Мне кажется, что перед его глазами пробежала если не вся жизнь, то большая ее часть. Можно смоделировать ситуацию и тогда понять Сань: ты идешь ночью по пустой дороге, вдруг с включенной «мигалкой» подъезжает машина и оттуда к тебе обращаются по имени.
Александр, понимая, что мы приехали не за ним, объясняет нам, как проехать до нужного адреса. Через десять минут мы на месте, отзваниваемся руководству.
Дом частично сгорел. Тела погибших детей уже увезли в морг. Нам сообщают, что мать погибших находится у соседей, и я иду туда.
Из приоткрытой деревянной перекошенной калитки выбегает маленькая собака и начинает звонко лаять, после чего выходит хозяин, шатаясь от усталости.
– У вас собака выбежала на улицу, – говорю я мужчине.
– Это у вас собака выбежала, а у меня она вышла, – недовольно поправляет меня хозяин собаки, когда я прохожу во двор.
На пороге дома меня встречает огромный пьяный мужчина, он стоит, раскачиваясь из стороны в сторону, и смотрит куда-то мимо меня. Мужчина медленно говорит мне, что он полковник, а потом добавляет, очевидно, дежурную фразу: «Отец, давай бахнем?» Я благодарю его за предложение, но отказываюсь, ссылаясь на то, что нахожусь на работе.
Пока я беседую с матерью погибших, моя коллега Екатерина, с кем-то созвонившись, нашла временное жилье для женщины и какую-то организацию, которая готова обеспечить ее одеждой – все вещи сгорели.
Мать погибших детей разместили в общежитии. Мы здесь же, дежурим буквально рядом с ней. Я обращаю внимание, что в этом населенном пункте за все время нашего пребывания я не встретил ни одного трезвого человека. Даже на входе в продуктовый магазин мимо меня проходит мужчина и тянет за собой облако свежего перегара.
Спим мы по очереди, по два часа: кто-то один из нас должен постоянно следить за пострадавшей женщиной, чтоб она ничего не сделала с собой, хотя ее «обкололи» врачи и она вроде бы спит.
Утром едем в морг. Заходим к патологоанатому – девушка с яркими фиолетовыми тенями вокруг глаз. Как и положено, перед процедурой опознания мы сами должны посмотреть на тела, можно ли предъявлять их в таком виде. Здесь я поясню. Например, погиб человек, тело его частично разрушено – отсутствует рука или нога. И для того, чтобы не травмировать дополнительно и без того уже травмированного родственника этого погибшего человека, целесообразно прикрыть чем-то ту часть тела, где отсутствует конечность. Это все заранее обговаривается с сотрудниками морга.
Заходим в помещение, где лежат тела детей. Двое – как куклы, один – в черном мешке: нам поясняют, что этот ребенок сильно обгорел. Это, конечно, страшно. Но я стараюсь не думать об этом, если начнешь думать – «поплывешь». Есть такой термин у профессионалов. «Поплыть» – включиться эмоционально в ситуацию и отреагировать.
В морге характерный специфический запах, его ни с чем не перепутаешь и никогда, наверное, не забудешь. Я стараюсь делать вдох, поворачиваясь к приоткрытой двери, которая ведет во внутренний двор.
Смотрю на тела погибших детей. Смотрю внимательно и не знаю, сколько я так стою, пока не ощущаю, как коллега Екатерина дергает меня за рукав. Начал думать, глядя на эту картину, а думать в такой ситуации не получается.
Процедура опознания проходит быстро, и три как будто бы игрушечных гроба грузят в старый, но еще на боевом ходу, ПАЗик. Мы садимся в этот автобус вместе с матерью погибших детей и едем на кладбище, точнее – в храм, который находится рядом с кладбищем. Погибших отпевают, и мы тоже сопровождаем этот процесс. Мы заранее договорились, чтобы рядом дежурила «скорая», и это было верное решение. Попрощаться с погибшими пришло много людей, а нас, психологов, всего лишь двое. Вижу, как моя коллега под руки выводит из храма пожилую женщину, которой стало плохо. Она ведет ее в сторону машины «скорой». Я захожу внутрь храма, и через какое-то время уже другой женщине становится плохо – она медленно начинает падать. Успеваю поймать женщину под руки, мне кто-то помогает вывести ее на свежий воздух. Врач «скорой» уже здесь, прямо на входе. Опять захожу внутрь, протискиваюсь через толпу, там снова та же история – кто-то начал терять сознание.
После опознания прошли похороны. Я зачем-то фиксирую в блокноте цифры – какую помощь и в каких количествах я оказал. Цифры нужно подавать в свое подразделение и параллельно в Москву два раза в сутки. Потом уже, на следующих выездах, я перестану записывать эти точные бесполезные цифры – когда будет наступать время подачи показателей, я буду просто давать примерные значения.
Мы отработали и приехали обратно в подразделение. Составляем отчет для бухгалтерии, но концентрации никакой, физических сил нет, пребываем в каком-то невесомом состоянии, сознание затуманено. Ничего делать не хочется и особо не получается. В итоге решаем заплатить деньги за супервизию, нанимаем гражданского психолога со стороны, чтобы он с нами поработал и помог вернуться в прежнее русло.
Психолог помог, и мы выходим из его кабинета, как будто отпустив ситуацию, завершив ее где-то внутри себя. Остается только сделать аналитический отчет по итогам этого выезда.
Второй пожар. На этот раз погибших детей больше – их семь. Команда на выезд прозвучала, и я быстро собираюсь: привычно раскладываю по карманам телефон, зарядное устройство, удостоверение, фонарик, нож, деньги, блокнот, ручку, ключи от дома. Тащу в служебную машину «тревожную» сумку. Кстати, выезжаем мы с той же коллегой Катей Бабкиной, с которой выезжали на пожар с тремя погибшими детьми. Только на этот раз погибших детей больше и ехать нам дальше. С нами едет наша новая сотрудница – это ее первый выезд. Вообще одна из острых проблем психологической службы силовых структур, где я служил, – это нехватка психологов-мужчин. Хотя руководство всегда громогласно утверждает, что есть понятие «сотрудник» и нет «мужчин» и «женщин» – будто все равны, но женщин реже или вообще не отправляют в усиление, опасные командировки, а если нужно выходить на какое-нибудь безумное дежурство в выходной или праздничный день, то первыми попадают психологи-мужчины. Лично я не против некоторых поблажек психологам-женщинам, но нужно в таком случае придерживаться какой-то одной политики: либо разделять психологов по половому признаку и учитывать это при составлении должностных инструкций, либо уж придерживаться позиции «мы-все-сотрудники-бесполые» до конца. А иначе – сплошные противоречия.
Вот подлил себе немного кофе в коньяк начальник в предпраздничный день, поправил ордена на груди и разрешил всем женщинам-сотрудницам идти домой прямо с обеденного перерыва, мужчинам работать до особого распоряжения. Такая картина встречается часто: коньяк, конечно, не все в кофе добавляют, но отпустить домой женскую часть коллектива – это привычная практика.
Мы едем на выезд – все как обычно: миллион входящих и исходящих звонков. Связываемся с местными психологами – психолог-мужчина и психолог-женщина из нашего ведомства, которые, по оперативной информации, уже находятся на месте происшествия и работают там с людьми. Значит, нас больше: едет нас трое и там, на месте, два психолога. Это хорошо, будет легче работать.
Приезжаем в населенный пункт и на въезде встречаемся с местными психологами, спрашиваем у них, как нам проехать к месту происшествия, но они сами не знают. На этом месте следовало заиграть музыке «пара-пара-пам!». Местные психологи, которые по сводкам находятся на месте и работают, не знают сами, где это место – они просто все это время ждут нас. Но на этом приключения коллег не заканчиваются – один из них, психолог-мужчина, садясь к нам в машину, умудряется, споткнувшись о порожек, упасть на землю и скатиться в придорожную канаву.
Второй местный психолог – женщина, вежливая, приветливая улыбчивая. Однако тридцать минут назад, когда мы разговаривали с ней по телефону, она, забыв завершить вызов и положив телефон, не закончив разговор, назвала нас «козлами» и прочими другими словами. Очевидно, за то, что мы подняли их – местных психологов – по «тревоге», привлекая для помощи (хотя происшествие случилось в их территориальной зоне ответственности).
Местный психолог-мужчина самостоятельно вылезает из канавы и отряхивается от грязи и пыли. Все в порядке – он жив и здоров.
Берем коллег на борт и едем по навигатору к месту происшествия.
Пожар уже потушен – остался только выжженный огнем дом с черными зияющими дырами вместо дверей и окон. Здесь еще несколько МЧСников и местные казаки. Возле двора дома, где был пожар, разбросано несколько грязных одеял. Я смотрю на эти вещи и сразу же понимаю, что ими были накрыты тела погибших здесь детей. Сейчас их уже увезли в морг.
Беседую с местным казаком – с виду обычный парень в джинсах и свитере. Он с гордостью заявляет свой казачий чин. Казак сообщает мне, что к семье, что жила по адресу, пришли гости с детьми. Когда у взрослых ночью закончились запасы алкоголя, они пошли его искать, закрыв семерых детей одних дома. Начался пожар, и дети никак не могли выбраться наружу.
– Вон, – говорит казак и указывает рукой на те самые одеяла, – их так и выносили оттуда и клали там.
Значит, я был прав, когда увидел эти вещи.
Самое страшное лично для меня в этой трагедии было то, что те дети, что были постарше, пытались вынести самого маленького – его закутали в одеяло, надеясь спасти. Это настоящий героический поступок маленького человека – шестеро детей спасают самого младшего, седьмого. Точнее – пытаются спасти, ведь погибли они все.
Мы выясняем, что обязательная процедура опознания, выдача тел и похороны запланированы на завтра.
Одних родителей погибших детей только что привезли в наручниках – наверное, следственные мероприятия. По вторым родителям информация такая – отец сейчас в местном отделении полиции, мать – в больнице. Также в больнице находится кто-то из родственников погибших, кто пытался спасти их, – человек получил ожоги и резаные раны. Решаем ехать в больницу.
Мои коллеги работают с матерью детей в больнице. Я работаю с тем самым родственником, который получил травмы на пожаре. Это сводный брат погибших детей от какого-то другого брака, ему уже семнадцать лет. Ожоги несильные, но одна рука забинтована: там помимо ожогов еще и порезы – разбивал окно, когда проникал в горящий дом. Парень этот держится, беседую с ним.
День пролетел быстро. Мы заселяемся в гостиницу. Завтра будет новый тяжелый день, и каждый из нас по-своему готовится к нему, настраивая себя.
Утро. Едем прямиком в морг. Я не люблю морги и их запах, я не люблю сопровождать процедуру опознания и выдачу тел погибших, но я часто попадаю именно на этот участок работы. Это мой второй выезд на происшествие с погибшими детьми. На первом было трое погибших, на этом – семеро. И мы работаем на таком происшествии, которое проходит у нас по сводкам как «пожар в жилом доме в (указывается населенный пункт) с семью погибшими детьми».
К зданию морга в назначенное время прибыл отец одних детей, родителей других, которых я видел в наручниках, привезли тоже.
Нам нужно зайти и посмотреть, можно ли предъявлять тела, готовы ли они для предъявления. Но никто из нас откровенно не хочет этого делать – мы стоим под высоким дубом, желуди которого обсыпали все вокруг, и всячески откладываем момент.
– Можно мы посмотрим перед опознанием? – спрашиваем у сотрудника морга в длинных черных резиновых перчатках.
Перед помещением, где находятся тела детей, лежит мужской труп. Мы просим работников морга временно накрыть его чем-то, пока будет проходить опознание.
Мы проходим дальше в совсем небольшое помещение, в котором нет ничего кроме нескольких длинных металлических столов. На столах семь тел погибших. Они лежат словно куклы разных размеров, с которыми кто-то наигрался и бросил здесь, на эти металлические столы.
Возле входа в здание уже стоит следователь – он тоже будет сопровождать опознание, у него свои задачи, у нас – свои.
Я беру под руку одну из матерей погибших и завожу ее внутрь. Я иду слева от нее – так мне будет удобнее ее ловить, если она начнет падать, и легче выводить ее обратно на улицу, если она начнет кидаться к телам детей. Это две частые реакции людей во время подобной процедуры. Моя коллега Екатерина Бабкина идет здесь же и точно так же ведет другую мать детей. Мы проходим мимо накрытого по нашей просьбе тела мужчины и заходим в тесное помещение. Следователь с черной папкой в руках уже здесь, он держит ручку в готовности что-то записывать.
Начинается плач. Женщина, которую я держу под руку, заваливается вбок, я помогаю ей стать на ноги. Следователь пытается что-то говорить, но его реально не слышно, по крайней мере, мне. Плач женщин усиливается, и следователь переходит на крик.
– Это ваши дети? Это ваши дети? – перекрикивает он громкий и неистовый женский плач.
Опознание прошло. Я беседую возле входа в морг с одним из отцов. Он нервно курит. Что я могу сказать им? Осудить их за то, что они оставили детей и пошли за алкоголем, я не могу, так как не имею на это права. Передо мной – человек, отец погибших детей. Для себя я ограничиваюсь этой информацией. Он – мой пострадавший, в том смысле, что я с ним работаю, и отработать я должен качественно. Помочь этому человеку я вряд ли чем могу. Просто пока надо быть рядом, говорить с ним, слушать его, пробовать найти ресурсы, пробовать построить его новую жизнь хотя бы на первое время. Возможно, его осудят и дадут срок, но сейчас он пострадавший.
К нам прибывает усиление – еще один местный психолог. Мы ждем следующую процедуру – выдачу тел. К зданию морга пришло много людей, и мы выстраиваемся наподобие шеренги. Мы стоим в нескольких метрах друг от друга, растянувшись и смешавшись в толпе людей – мы в готовности, потому что уже по опыту предполагаем начало эмоциональных реакций собравшихся.
Тела выносят по одному. Мне кажется, что время остановилось или идет совсем медленно. Проносят первый, совсем игрушечный, гроб и ставят его в автобус. Выносят второй, третий – я смотрю на погибших детей и жду, чтобы скорее закончилась эта выдача, но время идет медленно. Начинаются первые потери сознания, и мы отводим людей к «скорой», нас мало на такое количество людей. Начинается суета, громкий плач. Я вижу, что один из психологов стоит и плачет. Опять же я не осуждаю этот плач и этого человека, но его участок толпы брошен, люди остались без внимания и контроля психолога, а нагрузка автоматически переходит мне и тому, кто стоит справа от него.
Я сбился со счета, но гробы все выносят и выносят. В толпе вижу нашего водителя, он здесь же с нами, как всегда. Водитель Роман не психолог, но он всегда рядом с нами. У Романа стеклянные глаза, опущенные уголки рта и зеленоватый оттенок лица – в этот момент я понимаю, что выгляжу так же, как он.
Выдача тел закончилась.
Поскольку погибшие дети были из двух семей, то их хоронят на разных участках местного кладбища. Мы разделяемся: две моих коллеги едут сопровождать одни похороны, мы с водителем Романом – вторые.
Возле вырытых могил уже ждут начала мероприятия люди, мы идем туда вместе с матерью детей. Я веду ее под руку, слева, водитель Роман идет с другой стороны. Я не подозреваю, что нас ждет, точнее – примерная картина в моей голове есть, но она никак не совпадает с реальностью.
Только мы подходим вместе с матерью к могилам, как собравшиеся люди начинают кричать в адрес женщины слова проклятий и прочие нецензурные выражения. Передо мной пролетает чья-то нога, потом кто-то бьет кулаком женщину, начинается какая-то толкотня. В толпе достаточно много пожилых мужчин – передо мной мелькает седая голова мужчины, выкрикивающего матерные слова.
– Тише! Тише! – кричу я, и мы с водителем стараемся спрятать женщину у себя за спинами. Со стороны Романа тоже прилетают руки и ноги. Толпа отходит, медленно, но отходит. Плач и скорбь начинаются похороны. Агрессии и всех этих вылетающих рук и ног как будто и не было.
После того выезда прошло уже около пяти лет. Я давно уволился из МЧС, водитель Роман уволился еще до меня. На днях я встречаю Романа и, поговорив какое-то время, он спрашивает меня: «А ты помнишь, как нас чуть не замесили?»
Глава 5
Горячее лето 14-го
Сейчас весна, до лета еще далеко. Меня наконец-то направляют на курсы подготовки спасателей, без прохождения которых меня нельзя отправлять работать в зону чрезвычайных ситуаций, но почему-то у меня уже не один выезд на происшествия, включая крупные и резонансные.
Обучение проходит за пределами города, в области, на базе одного из поисково-спасательных отрядов. В большей степени мы изучаем организацию и проведение аварийно-спасательных работ и учимся оказывать первую помощь. Ведет занятия сам начальник учебно-методического центра по гражданской обороне и чрезвычайным ситуациям, спасатель международного класса Сосунов Олег Владимирович. Это профессионал, имеющий огромный опыт участия в ликвидации происшествий и чрезвычайных ситуаций. Его международный статус спасателя – это предел, круче и выше некуда, таких международников – единицы по стране. Олег Владимирович – человек открытый, можно сказать, идейный – он с горящими глазами делится с нами знаниями, которые многим из нас помогут спасать человеческие жизни. Сколько таких спасенных жизней у этого спасателя? Уверен, что сосчитать трудно. Что меня удивляет – Олег Владимирович дает под диктовку всем нам номер своего телефона и предлагает звонить ему в любое время, вдруг понадобится какая-то помощь или совет. Меня это удивляет: простая человечность, открытость, готовность помочь – одним словом, настоящий спасатель.
Что такое «мертвый воздух», почему не стоит использовать «зеленку» (бриллиантовый зеленый раствор), какие бинты и жгуты использовать, как проводить реанимационные мероприятия, на сколько градусов за час остывает тело человека, что делать, если в результате травмы у человека выпал глаз, и как правильно собрать выпавшие наружу внутренние органы брюшной полости – на все эти вопросы спасатель международного класса Сосунов Олег Владимирович знает ответы. Мы конспектируем все в своих тетрадях.
Курс занятий закончен, и мы проходим итоговую аттестацию. Заходим по пять человек, тянем билет и рассказываем членам комиссии все, что знаем. Подходит моя очередь, я беру уготованный судьбой лист с вопросами и сажусь готовиться. В билете один вопрос по каждому из модулей: медицина, психология, аварийно-спасательная техника, противопожарная подготовка и нормативно-правовая документация.
Быстро набрасываю своим корявым почерком на лист все, что помню. Не люблю долгое ожидание и решаюсь идти сдаваться. Захожу в кабинет и слышу радостное и доброе: «О, Коваленко! Двоечник, заходи!» Вижу перед собой заведующего сектором Департамента по предупреждению и ликвидации чрезвычайных ситуаций Анатолия Васильевича. Совсем недавно мы с ним объехали почти все поисково-спасательные отряды области – Анатолий Васильевич проверял документацию, а я проводил исследования социально-психологического климата в каждом коллективе, по итогам которых предоставлял ему аналитические отчеты. Мой экзамен закончился, я – аттестованный спасатель.
Весна закончилась. Она ассоциируется у меня с курсами подготовки спасателей. Я и сейчас с теплотой вспоминаю то время.
Началось лето четырнадцатого года. Война на Донбассе набирает обороты с каждым новым днем. Эта война идет в трехстах километрах от моего города. За ходом этих событий я слежу еще с зимы, когда все только начиналось. Теперь война вошла в активную фазу – гибнут и бегут люди. Начинают поступать первые беженцы из Донбасса, и для них на границе Ростовской области с территорией Украины открывают несколько пунктов временного размещения. Наш начальник собирает экстренное совещание.
Сначала нас хотят отправлять по одному в каждый из пунктов временного размещения беженцев. Мы сидим в прокуренном кабинете начальства впятером: начальник и четыре сотрудника. Наше количество соответствует количеству открытых пунктов – их тоже четыре. Кто-то высказывает свое мнение, что ехать нужно по двое, но начальник стоит на своем. В какой-то момент убеждения переходят уже просто в упрашивания, по итогам которых нам все-таки удается отстоять свою позицию: выезжаем уже завтра утром, по двое.
Утро. Мы готовы к выезду, стоим со своими «тревожными» сумками в летней униформе и ждем. Успели даже налить себе полный термос кофе – возьмем его в дорогу. По непонятным причинам выезд нашей группы вдруг откладывается на завтра – сегодня выезжает только первая партия психологов, они едут в первые два пункта временного размещения для беженцев, наши пункты будут ждать нас завтра. Значит, сегодня будет обычный рабочий день, который бывает в мирное время, – я буду заниматься психологической диагностикой, а вечером пойду домой.
Снова утро, и снова мы, как раньше, буквально вчера, готовы к выезду вместе со своими «тревожными» сумками и термосом с кофе. Сегодня мы все-таки выезжаем. Мой напарник снова Екатерина Бабкина, нам достается приграничный поселок Матвеев Курган и таможенный пункт пропуска «Успенка». По оперативной информации, там развернуты палатки и уже работает отряд спасателей. Выезжаем.
Мы направляемся в сторону выезда из города. Я смотрю в окно на людей и думаю о том, что они, наверное, не предполагают, какое счастье у них есть – уже вечером они точно будут дома. Эти люди идут на работу, они побудут там каких-то восемь часов и пойдут домой, к своей семье. Люди могут планировать свою жизнь, – ну, если не мыслить так глобально, то свои выходные они точно честно могут распланировать.
Остановившись у продуктового магазинчика, мы покупаем себе какие-то булки и едим их, запивая кофе. На выездах всегда позволяешь себе есть все подряд.
По обеим сторонам дороги раскинулись поля и лесополосы, которые одинаково сменяют друг друга. Я пока еще смутно представляю, в чем будет заключаться наша работа, но не придаю этим мыслям никакого значения. По крайней мере, так всегда: приезжаешь, и сначала ничего не можешь понять, какое-то время медленно пытаешься во все вникнуть, запомнить имена и лица местных сотрудников разных ведомств, с кем предстоит взаимодействовать. Потом время начинает идти немного быстрее – уже появляется какое-то понимание, что от тебя требуется и в чем будет заключаться здесь твоя работа. Проходит еще немного времени, и ты уже летаешь по своему участку работы, полностью включенный в деятельность. Потом наступает голод, ты ищешь, где можно что-нибудь добыть, а когда добываешь себе пищу, то считай, что полностью адаптировался на новом месте.
Мы все еще едем. Я уже более внимательно рассматриваю лесополосы, надеясь там увидеть технику или военных – мы же приближаемся к границе, но лесополосы и поля стоят, не занятые никакой живой силой. В летнем июньском небе тоже чисто – нет ни самолетов, ни вертолетов.
Сначала мы заезжаем в поселок Матвеев Курган, ставим там отметки в командировочных удостоверениях и узнаем общую обстановку – пункт временного размещения беженцев дислоцируется возле пункта пропуска «Успенка», на самой границе Ростовской области. Собираемся ехать туда. Это уже недалеко, наверное, не больше двадцати километров. Техники и живой силы по-прежнему нет в полях и лесополосах.
Приехали. С неба срывается летний дождь, который быстро намочил асфальтовый пятачок возле таможенного пункта. Прощаемся с нашим водителем, жму ему руку – он свою задачу выполнил, теперь может ехать обратно, домой.
На асфальтовой площадке медленно ходят люди, их совсем немного. Здесь есть несколько вагончиков – магазин и подобие столовой. Рядом маленький домик-будка, где сидит работник миграционной службы. Здесь же грузовик спасательного отряда и три палатки – одна спасателей, вторая – штаб и одновременно склад продовольствия, третья – для размещения беженцев.
Спасателей шесть человек вместе с начальником отряда, он тоже где-то здесь, по идее – в палатке-штабе. Все тихо и спокойно, по-прежнему срывается дождь. Спасатели помогают переносить вещи людям – тем, кто только что пересек границу, собрав все свое имущество в две хозяйственные сумки.
Из палатки-штаба выглянул и вышел нам навстречу начальник отряда спасателей – он здесь главный. Вижу его и расплываюсь в улыбке: я как-то приезжал в его отряд проводить исследование социально-психологического климата в коллективе. Он меня тоже узнал, поздоровались, обнялись, как старые друзья. Все-таки та наэлектризованная атмосфера, которая бывает при подобных условиях и обстоятельствах, сближает людей, и возможны там только человеческие отношения.
– Смотри, – говорит мне начальник спасателей Евгений, – вот за этой лесополосой уже Украина начинается.
От того места, где мы с ним стоим, до лесополосы, разделяющей два государства, не больше ста пятидесяти метров. Наверное, даже меньше – вот он, ряд высаженных деревьев, совсем рядом.
– А вон там, – Евгений указывает в сторону горизонта, – Саур-Могила – мемориальный комплекс, возведенный после Великой Отечественной войны. – Высокую железобетонную стелу хорошо видно даже без бинокля.
– Как тут у вас, тихо? – спрашиваю я у Евгения.
– Берешь вечером стул и смотришь – как в игре «танчики» прям, – отвечает мне начальник отряда.
Место, где находятся пункт пропуска, дом-будка сотрудника миграционной службы и площадка, где стоят палатки, находится на возвышенности, с которой хорошо видны уходящие немного вниз приграничные российские и украинские поля. Вдоль лесополосы идет дорога, но эта дорога уже не наша. Вот такой короткий урок географии мне провел Евгений.
Пока тихо – я не слышу никаких выстрелов и ничего такого, что говорило бы о боевых действиях. Пока тихо.
Люди по одному, по двое, по трое идут со стороны пункта пропуска. Я вместе со спасателями помогаю перенести сумки. Потом иду в штаб, записываю данные новых беженцев, узнаю, есть ли куда им ехать. Если ехать людям некуда, мы ищем для них стационарный пункт размещения – это временно переоборудованные гостиницы и детские санатории, рассчитанные именно на размещение беженцев Донбасса. Пока эти стационарные пункты не заполнены, и нам относительно быстро удается найти человеку временное жилье – в палатке, разбитой у границы, долго не поживешь. Здесь, рядом с нами, живут те, кого в скором времени должны забрать к себе родственники или знакомые из России.
– Здравствуйте, вы откуда? Вам есть куда ехать в России? Давайте ваши сумки, пойдемте, покажу, где вы сможете покушать и отдохнуть, – эта фраза становится дежурной, автоматической. Произнесение этих слов становится новым навыком – действием, доведенным до автоматизма.
С той стороны идет много пожилых людей и женщин. Я пока еще не вижу ни одного молодого мужчины.
Поставив сумку на землю и сев на нее сверху, сидит пожилой мужчина. Подхожу к нему со своей дежурной фразой «здравствуйте, вы откуда».
Пожилой мужчина из Амвросиевки – небольшого города, который находится совсем рядом с границей. Он уже перенес часть вещей и теперь ждет свою жену, которая вернулась что-то забрать из дома.
Часть зубов мужчине выбили украинские каратели – представители карательных батальонов, которые заняли Амвросиевку. Пожилые мужчина и женщина какое-то время сидели в подвале, куда их посадили все те же каратели, а потом, когда появилась возможность, – они сбежали в Россию.
– Мне вот сапогами часть зубов выбили, – говорит мужчина и добавляет: – Жаль, курева нет.
Мне еле удается уговорить его пойти в палатку, где он сможет хотя бы прилечь. Иду в магазинчик и покупаю пачку сигарет. Прихожу в палатку к пожилому мужчине и протягиваю ему эту пачку.
Где-то через полчаса тот самый пожилой мужчина включился в активную деятельность – он ходит вместе со спасателями, рассказывает им свои истории. Если приходят новые беженцы, мужчина обязательно вместе с нами идет к ним и ведет свою беседу. Он все еще ждет свою жену, а пока у него здесь очень много дел – он заметно оживился, и я слышу, как он уже что-то рассказывает молодому спасателю про свою машину без аккумулятора.
У нас пополнение – пришли еще три человека: женщина и ее сын со своей супругой. Это первый молодой мужчина, который перешел с той стороны границы. Ситуация такая: в среднем сейчас у нас человек семь беженцев, и эта цифра пока держится: за кем-то приезжают родственники, а кто-то новый приходит.
Наступил второй или третий день. Я уже успешно обгорел на открытом солнце – шея и лицо горят, как не знаю что.
Молодой мужчина из троицы, которая перешла недавно к нам, что-то ищет и отчаянно спрашивает, где можно взять «бушерат». Я не знаю, что такое «бушерат». Это для меня какое-то совершенно новое слово, которое ассоциируется со словом «бушлат». Но этому молодому мужчине – он, похоже, младше меня – явно нужен не бушлат, а «бушерат». Мне нужно срочно решить вопрос с размещением кого-то из новых беженцев, и я прошу свою напарницу Катю Бабкину помочь человеку найти «бушерат». Я ухожу в сторону решать свой рабочий вопрос и слышу за спиной вопрос коллеги «Какой бушерат?», адресованный молодому мужчине.
Через время возвращаюсь к палатке-штабу и спрашиваю у Кати, нашли ли они «бушерат». Узнаю, что задачу они успешно решили, а «бушерат» оказался в итоге «дошираком» – мужчина просто немного перепутал, когда искал лапшу быстрого приготовления.
Перешла на нашу сторону жена пожилого мужчины, и мы отправили их в стационарный пункт размещения.
Обращаю внимание на монумент Саур-Могила, от него вверх тянется тоненькая серая струйка дыма – там идут бои. Если прислушаться, то слышно эхо глухих разрывов снарядов.
Монумент теперь все время приковывает мое внимание – бежишь куда-то по делам, в суете, в заботах, но обязательно хоть раз, но посмотришь в сторону горизонта – там по-прежнему дымит, только иногда дым становится черным, а иногда – серым.
Поделиться книгой: