Афра, остановив тяжело водящего боками усталого скакуна, радостно воскликнула:

- Наконец-то мы вас нашли! А мы уже начали бояться.

Ортруда, улыбаясь не то радостно, не то смущённо, сказала:

- Бог хранит путников. Однако, милая Афра, если бы вы знали, где я сейчас была, и что я видела!

Она принялась рассказывать о своём приключении с контрабандистами. Афра слушала её внимательно и, по-видимому, спокойно, но со сдержанным волнением.

Любовалась Ортрудою. Испытывала нетерпеливое желание стать перед Ортрудою на колени, и целовать нежно и долго пленительные стопы её ног, приникнуть к ней близко, и в сладком дыхании Ортруды ощутить пламенную душу возлюбленного, светозарного гения. Она сошла с коня, бросила повод Астольфу. К ногам Ортруды села. Смотрела снизу вверх в её лицо, светлыми улыбками легко озаренное, пронизанное сладкими очарованиями исходящей из трепетной плоти прелести.

Астольф, стоя немного в стороне, держал за поводья обеих лошадей. Смотрел на Ортруду сияющими глазами. Завидовал тому мальчишке в горах, который так близко и свободно стоял за её спиною и даже, может быть, держал её за тонкий локоть обнажённой руки. Завидовал Афре, которая сидит у милых ног, и в милое так близко смотрит лицо. И досадовал на неё,- зачем к Ортрудиным ногам она прижалась, и закрыла их складками своего чёрного платья.

Ортруда сказала задумчиво, вспоминая о Лансеоле, улыбаясь своим воспоминаниям:

- Какой красивый мальчишка! Дикий, страстный, такой ловкий, в своих живописных лохмотьях. И этот острый, блестящий, беспощадный кинжал в его сильной руке. Ах, если бы ты, Афра, видела, как он сжимал рукоятку своего кинжала, как он крался за мною, гибкий, как дикая кошка, какими он смотрел на меня горящими, как у волчонка, глазами, как горячо дышал прямо в мою шею! А потом с какою очаровательною наивностью он рассказывал мне про зачарованный лазурный грот, в котором я живу! И эти добрые люди, простодушные, как и этот ребенок, думали так же, как и он.

Осторожно, каким-то неверным звуком, точно хитро искушая Ортруду, спросила её Афра, внимательно и печально глядя в её мечтательные глаза,-глаза истинной царицы зачарованных стран:

- Государыня, а имя того дракона, который стережёт ваш лазурный грот, вы знаете? И знаете, чего он хочет? чего он ждёт? чему он радуется и чего боится?

Не поворачивая к ней головы, глядя прямо перед собою, тихо-тихо, точно сама себе отвечая, сказала Ортруда, улыбаясь печально:

- Дракон, стерегущий так прилежно мой лазурный грот, кто он, и чего он хочет? Ах, я не знаю! Но чувствую давно его ровное ещё дыхание, и роковую его ко мне близость. Тяжёлый взор его несмыкающихся ни на одну минуту очей, змеиных очей, всё чаще тяготеет на мне. Может быть, близок день, когда моей крови захочет дикий зверь, и положит косматую, громадную лапу на мою грудь, и вопьются в моё сердце его когти, острые и беспощадные.

Странно и неверно улыбаясь, тихо и нерешительно сказала Афра:

- Говорят... Вздорные, может быть, слухи... Говорят, народ так беден, так много земли в руках у немногих богатых землевладельцев, рабочие на фабриках и в шахтах получают так мало,- и те, и другие мало надеются на парламент! В Пальме говорят всё чаще, что возможно восстание. И скоро.

Ортруда слушала молча. Когда Афра остановилась, Ортруда вопросительно взглянула на неё, чувствуя в её словах недоговоренность. Афра продолжала ещё тише и нерешительнее:

- Быть может, эти добрые люди, которых вы сегодня встретили, занимаются иногда тайною перевозкою оружия из-за границы.

- О! - живо воскликнула Ортруда,- в тех мешках, которые я у них видела, не могло быть ружей или пулемётов. Они были для этого слишком малы.

Афра спокойно возразила:

- Могли быть патроны. Ортруда засмеялась. Сказала:

- Это было бы недурно!

Потом, наклонясь к уху Афры, шепнула:

- Я тоже не очень верю в парламент.

Афра улыбнулась. Ортруда продолжала громко:

- Но этот мальчишка Лансеоль! Его лицо снов и снова вспоминается мне, неотвязчивым наваждением знойной красоты, ранней страсти. О, пусть бы смерть пришла ко мне в таком прекрасном облике,- я сказала бы ей радостно: здравствуй, милая смерть!

- Нет, государыня,- страстно возразила Афра,- не обрадовала бы её красота того, кто жаждет жизни, так жаждет, как вы и как я.

- Вот, мы жаждем жизни,- тихо говорила Ортруда,- и она приходит к нам очарователь-ная, и увлекает нас в сладкое кружение любви и восторга. Но стоит за порогом снова из мёртвых воскресший прекрасный обольститель, зовущий к познанию истины. И я зову: О, приди ко мне на заре утренней или вечёрней, приди ко мне, светоносный, озари предо мною мир, дай мне понять вечный сон тихо возрастающих деревьев, и сонную, благоуханную любовь розы, и слепую любовь птиц,- и умереть!

С неожиданною нежностью сказала Ортруда это страшное для людей слово умереть. И грустны и нежны были её глаза.

- Правда, государыня,- полувопросом сказала Афра,- что любовь всегда приводит к нам печаль и лёгкий призрак смерти. Когда истинно любим, не боимся умереть. И, может быть, их три сестры роковые,- сон, смерть, любовь.

- Да,- сказала Ортруда,- ирония судьбы в том, чтобы это было так.

Ортруда и Афра спустились по дороге почти к самому морю. Тихо шли тихим берегом. Тихо говорили о том, что волнует душу.

Успокоены были волны, и смутный гул их был ровен и благостен. Переливами лазурных красок сияла поверхность моря до тонкой черты горизонта, где иная, светлая, восходила над морем лазурь, объемля мир безмерностью высокой синевы. Зеленовато-белые скалы сверкали на солнце. То убегали от воды, то к самому придвигались пенистому шуму лёгких волн. Ярко белел в синеве морской чей-то близкий, быстрый по лёгкому ветру парус.

Ортруда говорила:

- Я счастлива, Афра. Мне кажется иногда, что уж я достигла вершины счастья, и уже идти выше нельзя, - некуда и незачем. Сесть бы мне в лодку, наставить бы парус, в открытое море уплыть бы, утонуть бы в лазурной бесконечности,- умереть бы мне теперь, в эти минуты, умереть бы мне безмерно счастливою, любимою, молодою и прекрасною.

И на лице Афры были восторг и страдание.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

За скалою, на повороте дороги Ортруда и Афра увидели совсем близко деревню. За зелёною листвою деревьев весело краснели её черепичатые кровли. Пыль крутилась по дороге порою, а когда она падала, гладкие, крупные плиты деревенской улицы блестели на солнце, и казались почти белыми. Вниз от деревни к морю и по другую сторону вверх у скатов скал лепились виноградники. Вдали виднелись островерхие башенки сельской церкви,- там, на скале, за домами,- и она казалась лёгкою, светлою, задумчивою. Казалось, что от неё и к ней были быстрые полеты острокрылых птиц и тревожные их вскрики.

Несколько поодаль от деревни, ближе к берегу залива, стоял красивый школьный домик. Распахнув широко все свои окна, занавесив их от знойных взоров Дракона белизною навесов, и стены все изукрасив разноцветным узором изразцов, он казался игрушкою, даром чьей-то прихотливой и щедрой руки. Весёлая роща зеленела около школы, закрывая школу от деревни и от пыльной дороги.

В заливе купались дети перед тем, как опять идти в школу после двухчасового обеденного перерыва. Слышны были ещё издалека их голоса и серебряно-звонкие смехи. В лазури ясных волн кипело золото их гибких тел, и брызги от их проворных ног были радужною пеною. Чья-то лодка шла к берегу качаясь, потому что кудрявый шалун ухватился за её борт, и влез отдохнуть на её влажном и тёплом дне.

В государстве Соединённых Островов, где любили детей очень, школы для них устраивали красивые и удобные. Заботились о том, чтобы в школьных зданиях было много воздуха и света. Двери их никогда не запирались перед родителями и родными школьников, и даже перед посторонними. Когда ожидался интересный урок, то часто и старые приходили послушать. Учебные пособия и книги, какие бывали в школе, не томились в тесных шкапах праздною скукою ожидания того часа в году, когда их достанет учитель: школы были как музеи, - правда, иногда довольно бедные,- население Соединённых Островов не было богато, - и были назначены часы, когда можно было смотреть карты и картины, перелистывать справочники, и брать для чтения книги.

Да и что же двери и стены! Тёплый, мягкий климат Соединённых Островов давал возможность заниматься с детьми чаще на открытом воздухе, чем в стенах,- и рощи около этой школы слышали больше уроков, чем увешанные таблицами стены её классной комнаты.

Ортруда остановилась на дороге близ деревни. Сказала Афре:

- Этот домик за рощею, мне кажется, школа. Мне хочется зайти в неё. Астольф пока отправится верхом домой, и приведёт мою лошадь, а мы зайдём в школу. Или нет, Астольф, пусть лучше пришлют коляску.

Астольф вскочил на лошадь и быстро умчался, уводя с собою и лошадь Афры. Афра улыбалась как-то нерешительно. Точно хотела возразить что-то. Но сказала:

- Конечно, отчего же не зайти, если вам это угодно, Вы отдохнёте. Если не боитесь неприятных встреч.

- Почему неприятных? - возразила Ортруда - Я люблю моих добрых соотечественников. Притом же здесь, кажется, некого встретить, кроме детей да их учительницы. Здесь, как и в горах, меня не узнают, и это будет забавно и весело.

- Да,- сказала Афра,- всё равно, этикет давно и основательно забыт. Старые дамы в Пальме будут иметь ещё один повод для того, чтобы осторожно и почтительно побрюзжать.

- О, что мне до того! - спокойно сказала Opтруда. - Я давно догадываюсь, что титулованные дамы-патронессы Дома Любви Христовой и их починные мужья меня сильно недолюбливают.

- Её величество,- начала Афра.

Ортруда живо перебила её:

- О, я знаю, что мама любит меня очень. Это в ней уживается,пристрастие ко всему этому её aнтуражу и нежная любовь ко мне. А я, милая Афра, люблю простую жизнь и простых людей. Как дочь немецкого пастора, я люблю идиллии.

- Иногда, возразила Афра. - Но когда бушует буря, и молнии пересекаются в небе, тогда в королевском замке просыпается в чьей-то груди дикая душа валькирии; прекрасная женщина, красотою подобная Деннице, бежит, неистовая, разметав свои косы, на верх северной башни, там сбрасывает свои одежды, и стоит нагая, поднявши напряжённые стройные руки. Тогда, как и теперь, она меньше всего думает о том, что скажут о ней в Пальме.

- Пусть говорят, что хотят,- спокойно ответила Ортруда. - Как растение чувствует себя хорошо только в своей почве, так и я весела и счастлива совсем только среди моих гор и полей.

Ортруда и Афра были уже совсем близко oт школы, как вдруг, услышали они, кто-то недалеко от них крикнул:

- Королева!

Точно это было магическое слово, внезапно преобразившее всё окрест. Ещё никого не было видно, кроме плещущихся в воде детей, но уже чувствовалось, как прозрачная волна смятения обежала тихую дотоле деревню и её дремотные виноградники и поля. То здесь, то там возникали крики и шумы, кружились толпы бегущих ног, и в лёгких вздохах ветра чудилась чья-то задыхающаяся торопливость. По деревне из дома в дом бежали радостные крики:

- Наша Ортруда пришла к нам!

- Она там, около школы.

- Она одета по-нашему.

- Она идёт пешком, с какою-то знатною барышнею.

- И ноги у неё в пыли.

- Идите скорее, пока она не вошла в школу.

- Сейчас за нею приедет золотая карета. И бежали по тропинкам, ещё издали жадно всматриваясь в Ортруду.

Ортруда сказала досадливо:

- Нас узнали.

- Что ж делать! - ответила Афра, слегка улыбаясь. Такова доля королей. Портреты вашего величества висят во всех школах на самом видном месте.

Скоро на площадке перед школою собралась толпа крестьян и крестьянок. Простодушно глазели, вполголоса обменивались впечатлениями. Простосердечно радовались чему-то. Дети, выскочив на песочный берег, быстро накинули на себя свои легонькие одежды, и сбежались пёстрою толпою к школьному порогу. Знали, что это - королева. Но были весёлые, подвижные, крикливые, как шныряющие над ними птицы.

Торопливо пришла,- почти прибежала,- учительница. Это была очень молоденькая, хорошенькая, миленькая, и, судя по слишком простодушному лицу, глупенькая девушка. В такой же одежде, какую носят местные крестьянки. Её тёмные с лёгким золотистым оттенком волосы, схваченные тонкою лёгкою сетью и едва, наскоро, сложенные, были ещё мокры, и капли воды, светлые на золотистой, загорелой коже, зыбко дрожали на тонких руках и на подъемах быстрых ног.

Королева Ортруда, сидевшая на скамье у дверей школы, приветливо улыбнулась ей. Девушка стремительно добежала, остановилась, низко поклонилась Ортруде, и назвала себя:

- Учительница здешней школы, Альдонса Жорис, дочь крестьянина этой деревни.

Она смотрела спокойно и весело, и не казалась смущённою. Ортруде нравилась её спокойная непринуждённость и та простодушная откровенность, с которою Альдонса отвечала на её первые вопросы. Был урок пения, и Ортруда не без удовольствия слушала пискливый и крикливый хорик, в котором недостаток искусства заменялся избытком усердия и детской весёлости. При том же, влюблённая в свои мечты, она едва вслушивалась в детское пение, милое, но несколько смешное, потому что без низких голосов,- она мечтала о Светозарном, и ещё о Танкреде, которого всё ещё любила нежно и страстно.

Детей отпустили. Ортруда сказала Альдонсе ласково:

- Где вы живете, милая? Покажите мне вашу квартиру.

Альдонса радостно улыбнулась. Сказала:

- Прежде я жила у моих родителей. Но в прошлом году они умерли, и я живу здесь, при школе. Вот здесь.

Она показала крыльцо на боковой стороне дома. Ортруда и Афра вошли в квартиру Альдонсы. Бедная, чистая, трогательно-простая обстановка.

Ортруда вздохнула от невольной жалости. Ах, зачем не все живут в чертогах! Для чего есть на свете бедные жилища, плохая одежда! И бедность, и несовершенства жизни, зачем вы, когда мать-земля так щедра и плодоносна.

Небогатое население Соединённых Островов не могло тратить на школы много. Королева Ортруда знала, как мало получают сельские учительницы. Почти все они были из местных жительниц, и замуж выходили за своих же. Они не были барышнями, приехавшими из городов, чтобы способствовать поднятию народных масс. В государстве Соединённых Островов они жили общею с народом жизнью. И только потому, что школьные дома были поместительнее других зданий, принадлежавших сельским коммунам, школы естественно служили местом собраний и митингов, а в избирательные периоды около них сосредоточивалась агитация политических партий.

Скоро Ортруда различила лежащую на этой бедной обстановке знакомую королеве и издав-на привычную ей печать праздничной счастливости. Видно было, что Альдонса старательно убирает свои комнаты,- может быть, для кого-то. В глиняных вазочках, расписанных пёстро, но красиво, яркие благоухали цветы. Травы были брошены на пол, и пол был празднично-чист,сама Альдонса прилежно мыла его каждое утро. Белые занавесочки, картиночки на стенах. Светло, бело и розово.

Набожна Альдонса,- как и все крестьяне Соединённых Островов,- в её комнате образа висят и крестики,- стоит у стены каменная Мадонна, грубо сделанная, но сладко благословля-ющая на любовь и на печали; - в углу темнеет деревянное распятие,- у ног Мадонны, у ног Христа цветы живые, и бумажные пёстрые гирлянды. На столе книжки, издания Дома Любви Христовой. А вот, на кровати из-под подушки зачем же виден прочитанный наполовину роман Пьера Луиса? Ну, это, конечно, привёз милый, когда ездил в город покупать соль или гвозди.

Краснела, краснела Альдонса, когда жестокая Афра вытащила из-под подушки книжку в жёлтой обложке и, медленно перелистывая её, сказала:

- Что-то скажет здешний священник, когда войдёт к Альдонсе Жорис и увидит эту книжку?

- Альдонса её спрячет,- сказала, улыбаясь, Ортруда, и спросила: - Ты счастлива здесь, Альдонса?

- О, да, ваше величество! - живо ответила Альдонса. Я здесь очень счастлива. Дети ко мне ласковы. Дети такие милые. И море близко.

Глаза у Альдонсы блестели, как блестят они только у влюблённых. Видно было, что слова о детях, о море - это так только, потому что прячется знойный бес сладострастия, за всякие прячется личины. И как было Opтруде, всё ещё влюблённой, не догадаться, что влюблённая стоит перед нею! Ортруда, улыбаясь, спросила:

- У тебя, Альдонса, есть друг, не правда ли? Ведь я угадала верно?

Багряно краснея, улыбнулась Альдонса, и еле слышно шепнула: Да, есть.

- Кто же он, твой друг? - ласково спрашивала Ортруда.

- Не знаю,- сказала Альдонса.

Напряжённо знойным оставался румянец её смуглых щек. Но всё так же радостна была её улыбка. Ах, счастливы глупые!

- Как же ты этого не знаешь? - спросила Ортруда, дивясь.

И подумала вдруг: "Почему-нибудь скрывает. Глупая!" Альдонса рассказывала:

- Ко мне приезжает иногда верхом на вороном коне прекрасный сеньор. О, как он меня любит! Как любит! Как ласкает!

И почти шопотом, с трепещущею в голосе страстностью:

- Он зовёт меня своею Дульцинеею.

Ортруда багряно вспыхнула.

Как! Почему это имя? такое знакомое ей! из милых слышанное уст!

Ортруда вспомнила, что в последнее время Танкред несколько раз называл её своею Дульцинеею. А себя сравнивал с Дон-Кихотом,- особенно в тe минуты, когда развивал перед нею грандиозные планы колониальной политики.

Но почему же и эту девушку её возлюбленный зовёт сладким именем Дульцинеи, прекрас-нейшей из дам?

Ах, да, это потому, конечно, что и она тоже Альдонса, как героиня бессмертного Сервантесова романа,- крестьянская девица Альдонса. Какое забавное совпадение! Но что она говорит, глупая Альдонса! Какими чертами описывает его наружность!