Восьмая жизнь Сильвестра (сборник)

– Хорошо. Галеев?

Подошедший механик-водитель спрятал за спину папиросу, кивнул и скороговоркой проговорил:

– Машина полностью готова, товарищ полковник.

– Молодцы. С минуты на минуту должны прибыть пассажиры.

– Гражданские? – спросил Галеев.

– Да. Учёные. Из Ленинграда.

– С гражданскими вечно куча проблем, – пробормотал Донских. – Надеюсь, хотя бы баб не будет.

– Кого, старшина? – Лагунов нахмурился. – Повтори-ка, я не расслышал.

– Да женщин, женщин, товарищ полковник.

– Зря надеешься, – сказал Галеев. – Одна точно будет. И тебе она точно не понравится.

Лагунов быстро развернулся. К танку направлялись четверо. Впереди вышагивал неизменный лейтенант Федин; видать, его приставили к Лагунову надолго. Остальные трое двигались группой. Длиннющий и худющий майор с общевойсковыми знаками различия – особист из штаба армии с напрочь забытой фамилией. Бритоголовый мужчина – низенький, почти карлик, но при этом чрезвычайно широкий, кряжистый, едва ли не кубический; весил он, должно быть, под сотню. Крепыш без натуги пёр на себе гигантских размеров баул, определённо зверски тяжёлый. Третьим посетителем была темноволосая женщина в комбинезоне «сафари» и рыжих туристических ботинках. В руке алюминиевый чемоданчик. Высокая, прямая, возраст… скорей всего, под сорок. С лицом столь же красивым, сколь властным. Полковнику она остро напомнила заведующую учебной частью в Суворовском училище, куда Митю Лагунова направили после детдома. Завучиху боялись все курсанты поголовно, а Митя нет. Он знал, что плохих женщин не бывает, потому что все они для кого-то мамы. Для необыкновенно счастливых детей.

Федин, добежав до танка, сделал широкий жест руками, словно плясун из ансамбля народного танца Игоря Моисеева.

– Вот, товарищ полковник, привёл.

– Спасибо, лейтенант. Свободен.

Федин ещё раз махнул руками и побежал обратно.

– Здравия желаю, полковник. – Особист небрежно козырнул. – Принимай пассажиров. Это товарищ Суркис, Рудольф Борисович.

Карлик дружелюбно оскалился, продемонстрировав крупные желтоватые зубы.

– И товарищ Крылова Алевтина Игнатьевна.

Женщина трижды кивнула – каждому из танкистов персонально. Взгляд у нее был внимательный и немного насмешливый, а губы – почти как у Зины Масленниковой. Пунцовые и обветренные. Да и сорока ей не было. Максимум – тридцать.

Лагунов назвался, представил экипаж. Приказал Галееву, чтоб тот помог Суркису избавиться от груза.

– Напомню, товарищи прибыли из Ленинграда, с ЛОМО-ГОМЗ, – продолжал тем временем особист. – Их целью является Суксунский оптико-механический завод. Вернее, изготовленное там уникальное зеркало для телескопа. Телескоп будет размещён на Кавказе, в обсерватории близ станицы Зеленчукской.

– Можешь не продолжать, майор, – сказал Лагунов. – Мы в курсе.

Они действительно были в курсе. Уже два дня. С тех пор, как на железнодорожной станции Кишерть, что в тридцати километрах от городка Суксун, потерпел крушение состав, перевозивший груз монацита – песка, содержащего редкоземельные и радиоактивные элементы. Надёжно упакованный в ящики, монацит был практически безопасен, но тут… Крушение стало результатом отчаянно дерзкой диверсии. Поезд взорвали в четырёх местах разом, причем заряды разместили так, чтоб разрушить максимальное количество ящиков. Вспыхнул пожар. Погода была ветреная, и облако, состоящее из радиоактивной пыли и продуктов горения, за считанные часы накрыло весь Суксунский район. Население успели эвакуировать, а вот вывезти результат двухлетнего труда оптико-механического завода – уже готовое, упакованное и погруженное на автомобильную платформу шестиметровое астрономическое зеркало – в суматохе не смогли.

Сейчас этим предстояло заняться экипажу экспериментального танка на воздушной подушке под командованием гвардии полковника Лагунова.

– Скажите, Дима, почему выбрали именно вашу машину? – спросил Суркис, погладив толстую резиновую «юбку», нагревшуюся на солнце. – Разве нельзя было использовать обыкновенный гражданский тягач? Воздушная подушка хороша по бездорожью, а в Суксун из Перми ведёт прекрасная широкая бетонка. Специально для транспортировки зеркала строили.

– У танка высочайшая степень защиты. В первую очередь от проникающей радиации и продуктов радиоактивного распада. То есть от того, чем заражён населённый пункт.

– Даже вычислитель у нас установлен не электроламповый, а пневматический! – похвастался главным предметом своей гордости Донских. – Может работать в любых условиях. Хоть в эпицентре ядерного взрыва. Был бы сжатый воздух да перфокарты. Ну, и мои золотые ручки, само собой.

– Пневматический вычислитель? – заинтересовалась Крылова. – Много о них слышала, но поработать не довелось. И как быстродействие?

– Несколько медленней лампового, – отозвался расчётчик без прежнего пыла.

– Зато намного шумней! – весело прибавил Галеев. – Как начнут «лягушки», в смысле глушители хлопать, так хоть беруши вставляй. Салют на Красной площади, да и только!

– Будто ты видел тот салют, – сердито огрызнулся Донских.

– А надёжность?

– Абсолютная, – сказал Лагунов. – Это военная техника, Алевтина Игнатьевна.

– Вижу, что военная. Пушка вон. Пулемёт. Зачем они? С кем собираетесь воевать, товарищ полковник?

– Диверсанты, подорвавшие поезд, могут ещё оставаться на территории района – это во-первых. А во-вторых, если снять вооружение, нарушится герметизация.

– Да брось ты, Аля, – неожиданно вступился за танкистов Суркис. – Ну сама посуди, что за танк без пушки? Кстати, и пушчонка-то крошечная.

– ТВП-56 – танк глубокой разведки. Ему крупный калибр ни к чему. Намного важнее скорость, бесшумность, проходимость. А с этим проблем нет.

– Вот! – обрадовался маленький крепыш. – Глубокая разведка, звучит-то как! А тебе бы только ворчать.

– Мне бы только до зеркала добраться, – парировала Крылова.

– За этим дело не станет. Вертолёт уже здесь, – сказал Лагунов.

С северо-запада, опережая звук собственных двигателей, плыла огромная летучая конструкция. Раскинутые в стороны решетчатые «руки» оканчивались гигантскими туманными дисками вращающихся лопастей. Длинный хвост был лихо задран вверх, полностью стеклянная кабина казалась крошечной, хотя в ней не без комфорта размещался весь экипаж винтокрылого контейнеровоза – шесть пилотов и высокоскоростная прогнозическая машина на новейших лампах абсолютного вакуума. Коленчатые грузовые захваты были поджаты под брюхо – будто когтистые ноги хищной птицы.

– «Жуковский»! – благоговейно проговорил Галеев. – Вот это я понимаю – аппарат! Товарищ полковник, какая у него грузоподъемность?

– Сто сорок тонн.

– А в кабину нас пустят? – задался более прозаическим вопросом старшина Донских. – Или будем, как горох в погремушке, в танке болтаться?

В кабину их пустили.

* * *

«Жуковский» поставил танк ровнёхонько на ту самую бетонку, что шла из Суксуна в Пермь. Облачённые в защитные костюмы, скрывшие лица под противогазными масками, танкисты и учёные съехали вниз на лязгающей и раскачивающейся платформе цепного подъемника – по два человека в партии. Болтливый от волнения больше чем обычно Донских спускался в компании Галеева, Лагунов на пару с Крыловой, и только Суркис – со своим чудовищным баулом.

Двигатели танка запустились с первого импульса. От низкого гула привычно заложило уши. Звуковая маскировка сейчас не требовалась, и Галеев пустил выхлоп напрямую, минуя «тампоны». Камбаловидная машина с лобастым горбом башни величаво всплыла над дорогой, покачнулась, словно на волне и, плавно набирая ход, пошла на юг.

Перчатки и противогазы сняли. Даже если некоторое количество зараженной пыли проникло в танк, избыточное давление вынесло всю дрянь наружу за считанные секунды.

Через километр открытое пространство закончилось, по сторонам от бетонки встали ровные ряды сосен. Под солнцем стволы отливали золотом, пушистые кроны мерно покачивались, и не хотелось верить, что всю эту красоту покрывает тонкий слой смертоносной пыльцы.

Ехать было скучновато. Лагунов следил за обстановкой просто по привычке – опасаться диверсантов, которыми он пугал давеча Крылову, можно было лишь теоретически. Своё злое дело они уже сделали. Правда, Дмитрию так и не удалось сообразить, с какого перепугу им приспичило взрывать состав здесь, практически в тайге.

Старшина Донских развлекался обычным способом – задавал вычислителю математические задачки из журнала «Квант». К полному восторгу пристроившейся рядом Алевтины Игнатьевны, вычислитель щёлкал сложнейшие задания, как орешки. Лысый Суркис флегматично крутил в пальцах пятак. Монета то появлялась, то исчезала, то самостоятельно каталась по волосатому запястью. Понимающий толк в фокусах Лагунов следил за её эволюциями искоса, однако с интересом. В какой-то момент пятак вдруг превратился в трубочку.

Дмитрий рассмеялся.

– Ловко. А где настоящий?

– Это он и есть, – сказал Суркис. – Смотри.

Он зажал трубочку между указательным и большим пальцем и с некоторым усилием распрямил, вновь превратив в монету.

– Ого, – уважительно сказал Лагунов.

– Да нет, Дима, «ого» было раньше. Когда я чемпионом Ленинградской области по тяжёлой атлетике стал. На Спартакиаду собирался…

– Что помешало? Работа?

– Сердечко, – пригорюнившись, ответил Суркис. – Врачи запретили даже близко к штанге подходить. Плаванье, бег трусцой да бадминтон – вот и весь мой спорт.

– Бадминтон – хорошая штука, – провозгласил Донских, отсоединяя вычислитель от пневмосети и накрывая дерматиновым чехлом. – А если с девушкой играть, так вообще песня. Сыграете со мной после возвращенья, Алевтина Игнатьевна?

– Разумеется, – ответила женщина и с непонятным выражением лица покосилась на Суркиса. Тот всецело погрузился в важнейшее занятие: складывал пятак конвертиком.

Зашипела громкая связь.

– Не заснули там? – спросил Галеев. – Подъезжаем.

Городок выглядел так же, как лес – то есть абсолютно мирно и покойно. Трепетали флажки вокруг стадиона, по тротуарам прыгали воробьи, солнце отражалось в чистеньких окнах опрятных двухэтажных домов. Секунд тридцать параллельно танку бежала собака – тоже с виду вполне здоровая. Потом пёс куда-то отвернул, а бетонка упёрлась в металлические ворота. Ажурную, высокую арку над ними украшала надпись из полированной нержавейки: «Министерство среднего машиностроения СССР. СуОМЗ».

– Среднего машиностроения? – простодушно удивился Донских. – А какая связь между стёклами для телескопов и машиностроением?

Ему никто не ответил.

Лагунов натянул противогаз и полез наружу – отпирать ворота. Небо стремительно затягивали тучи. Кажется, вдалеке громыхнул гром. «Дождь, это хорошо, – подумал Дмитрий, шагая к воротам. – Смоет всю гадость, дышать можно будет». Потом спохватился. Смытая гадость обязательно попадет в речку. Как её, Сылва, что ли? А дальше – в Чусовую. Вот зараза!

Из танка выбрался Суркис.

– Без меня не справишься! – прокричал он.

Голос из-под маски звучал глухо и чуточку зловеще. Снова громыхнуло, уже значительно ближе.

– Гроза нам не помешает? – озаботился Лагунов.

– Нет. Зеркало прекрасно упаковано. Сейчас сам увидишь.

Он будто ртутный шарик прокатился мимо полковника, подскочил к воротам, что-то там нажал, что-то повернул. Потом так же шустро подбежал к будке охранника, отпер дверь извлеченным из недр ОЗК ключом и скрылся внутри. Вскоре ворота вздрогнули и начали распахиваться наружу.

Открылся просторный заводской двор, вымощенный шестиугольными чугунными плитами, с виду очень старыми. Может быть, еще дореволюционными. Посреди двора, как памятник поспешной эвакуации, стояла ручная транспортная тележка, доверху загруженная коробками со школьными микроскопами. Несколько коробок свалилось, но ни одна не порвалась. Сразу за двором возвышался открытый ангар. В ангаре виднелась приземистая восьмиосная платформа, на ней стоял огромный квадратный контейнер. На каждой стороне контейнера располагалось по два столба гидравлических подъемников. Судя по толщине труб, крышка имела колоссальный вес.

– Крышка довольно лёгкая, изготовлена из вспененного алюминия, – опроверг догадку Дмитрия подошедший Суркис. – Поэтому её можно без опаски поднимать на высоту до двух с половиной метров. Впрочем, максимальный вылет телескопических стержней – два восемьдесят.

– Так вот почему они такие толстые, – сказал Лагунов. – А зачем её поднимать?

– По технологии предусмотрено, – уклонился от прямого ответа коротышка. – Давай-ка, полковник, уберём с дороги школьный инвентарь.

Они оттолкали тележку в сторону, убрали выпавшие коробки. Сдержанно подвывая, в ворота кормой вперёд вплыл танк. Механик вёл машину крайне аккуратно, будто не по заводскому двору, а по цветнику пробирался. Лагунов побежал к платформе, вскарабкался на сцепку и начал руководить маневрами.

Суркис тоже надумал помогать. Забегал то справа, то слева, что-то кричал, размахивал руками – словом, как всякий гражданский только мешал. Полковник терпел эту суету минуты две, а потом прогнал Рудольфа Борисовича прочь. Сказать по совести, не совсем культурно. Учёный в своём Ленинграде таких выражений, поди, и не слыхивал.

Когда они наконец закрыли замок сцепки, хлынул дождь.

* * *

Танк медленно плыл над бетонкой. Лагунов приказал держать скорость не выше двенадцати километров в час, и Галеев выполнял распоряжение безукоризненно. Сам полковник сидел сейчас на броне, напряженно озирая окрестности. Дождь чертовски мешал, заливал стёкла противогаза, поэтому Дмитрий наплевал на безопасность и снял маску.

Обиженный грубостью полковника Суркис забрался в маленькую кабинку, примостившуюся на левой скуле платформы, и чем-то там занимался. Наверное, опять баловался с монеткой. Алевтина Игнатьевна и Саша Донских сидели в танке. Крылова за время погрузки успела наведаться в административный корпус завода, притащила оттуда несколько толстенных папок, и сейчас взмыленный старшина выполнял для нее некие чрезвычайно важные расчёты. Выведенные наружу «лягушки» вычислителя похрюкивали с пулемётной скоростью, сбрасывая отработанный воздух.

Дождь понемногу слабел, гроза сваливалась к северу. И когда вновь громыхнуло, звук показался Лагунову необычным. Слишком сухой, тихий и… близкий, что ли? На гром это совсем не походило. Дмитрий закрутил головой.

Дымная полоса скользнула с неба, появившись ниоткуда. Упёрлась в заднее колесо платформы и лопнула огненным шаром, мгновенно превратившимся в чёрную кляксу из чада и гари. Полетели ошмётки резины. Второй дымный вектор возник практически сразу за первым. Удлинился, клюнул в землю рядом с местом первого взрыва. Ещё одно колесо перестало существовать. Платформа накренилась, вильнула.

– Галеев, стой! – заорал Дмитрий в ларингофон.

Танк остановился сразу, но тяжелая платформа, прежде чем замереть, по инерции проехала еще пару метров, толкая его перед собой. А остановившись, сразу осела на корму. Издав душераздирающий скрежет, контейнер сдвинулся с места.

Дверца маленькой кабинки, расположенной на платформе, с треском распахнулась. Пушечным ядром из нее вылетел Суркис, стремглав бросился к танку, сорвал с креплений лом и помчался назад. Сунул лом под платформу рядом с уничтоженным задним колесом, присел, уперся в получившийся рычаг плечом и со сдавленным ревом, больше похожим на стон, начал вставать.

– Галеев, домкрат к платформе! – страшным голосом закричал полковник. – Сашка, заряжай осколочный. Живо!

Он до рези в глазах всматривался в затянутое тучами, располосованное струями дождя небо, и в какой-то момент вдруг прозрел. Он увидел то, что искал. Сразу целиком, подробно и абсолютно чётко. Гигантская сигара цепеллина, а под ней, словно рыба-прилипала под акулой, – треугольная гондола. Винты вращаются еле-еле, а на боку гондолы открывается чёрный зрачок. Его взгляд смертелен.

Лагунов рванул люк на башне и солдатиком нырнул внутрь.

Выпущенный с цепеллина снаряд, нарисовав ещё одну дымную полосу, ударил в башню. Танк присел. Все приборы наблюдения мгновенно ослепли, сметённые беспощадным ураганом осколков. Но полковнику Лагунову они были не нужны. Он помнил расположение вражеского аппарата настолько точно, будто тот был нарисован жирными мазками на огромном листе бумаги, пришпиленном к горизонту.

Маховики ручной наводки орудия вращались мягко и плавно. Подпружиненная крышечка, прячущая клавишу спуска, будто сама откинулась, приглашая большой палец нажать, надавить. Поставить точку.

– Снаряд? – спросил Лагунов.

– В стволе, – отозвался Донских.

Пушка рявкнула, танк качнулся. Затвор выплюнул отстрелянную гильзу. Вентиляторы рассержено зажужжали, отсасывая удушливый дым.

– Ещё осколочный.

– Готово, командир.

Лагунов знал, что попал и в первый раз, но он привык бить наверняка. Пушка снова рявкнула.