Помоги проекту - поделись книгой:
– Да, – ответила я, ещё плотнее закутавшись в крылья.
Диафрагма разошлась. В лицо ударила волна смрадного воздуха. Мне защипало глаза, но открывшуюся полость я рассмотрела отлично. Она была огромной, высоченной, с множеством узких горловин, ведущих на поверхность – через них внутрь заглядывали острые и пристальные зрачки звёзд.
Пол был покрыт наслоениями зелёной гадости, и лишь возле самой двери виднелся расчищенный пятачок – частью обугленный, частью вытравленный едкими химикатами.
Все стены, значительная часть потолка, нити свисающих корневищ были облеплены мириадами бабочек и мотыльков. Тех самых, которыми мы, жители Сказки…
– Великое Древо, так вот куда они улетают! – пробормотала я.
За спиной утвердительно икнул отец.
– Ну, и в чём затруднение? Пусть гадят. Яма глубокая, на сто лет хватит. Или мне что-то неизвестно? – Я обернулась.
Отец прятал лицо в ладонях и вздрагивал всем телом. Вот тебе и четверть человеческой крови. Он, наконец, собрался с духом и проговорил:
– Когда объём этой массы увеличивается до определённого значения, она обретает свойства живого организма. Очень агрессивного, очень подвижного. Плотоядного. Думаю, предыдущие жители Сказки оттого и исчезли, что были чересчур беспечны.
Я посмотрела на зелёные напластования. Нервы сыграли дурную шутку или тени переместились, но мне вдруг почудилось, что внутри смрадной массы зародилось медлительное тягучее движение. Через мгновение всё исчезло. Я встряхнулась, похлопала икающего отца по плечу.
– Или чересчур брезгливы. Ладно, Евгений Спиридонович, хватит болтать. Мне понадобится широкая лопата, тележка с хорошо зарывающейся ёмкостью, перчатки, респиратор и сапоги.
– Какие сапоги? – спросил отец.
– Высокие, – сказала я. – Резиновые.
Перигей
По орбите биполярной, растопыривши радары, мчит хреновина из жести – это русский комплекс «Мир». Не утоп он в океане, накололи всех на шару и теперь имеем в небе типа гжельский сувенир.
Экипаж рукопожатный. Негр – как есть барон Суббота, он приехал из Анголы в девятьсот лихом году, чтоб на зависть всем расистам первым чёрным стать пилотом. Рост два метра. Должность штурман. Звать Мачомбо Какаду.
Техник – лесбиянка Элли, одноглазая красотка, до полёта подвизалась богатыршей в шапито. Разрывала на спор грелки, гнула прутья и решётки, и крушила, сжав зубами, деревянные дилдо.
Элли с мужиками трудно: получила в детстве опыт, и поэтому помощник у неё не человек, – с тёплой ламповой начинкой устаревший нафиг робот. Ну, ты понял, глючный, ржавый. Тип – «железный дровосек».
Два разнорабочих в трюме. Быт их, в общем-то, паскуден. Пусть один казах, к примеру, а второй, пускай, туркмен. Их позвал в Москву когда-то президент Владимир Путин, чтоб России подсобили поживее встать с колен.
Командиром экипажа по заветам либералов, по инструкциям Лубянки и телеканала «Дождь», – хипстер, гей и топ-манагер Прохор Джонович Безналов. Трус, подлец и прилипала. Настоящий, сука, вождь.
Их задача – не возиться с гидропоникой засраной, не смотреть, как невесомость башню сносит муравью, а растить в секретной колбе на погибель Пиндостану монстра с ядом вместо крови и с заоблачным айкью.
Зверь толстел, сосал глюкозу, наножир и протеины, получал напалм и опий через трубочку в боку. И само собой, однажды колбу превратил в руины, просто напрочь расхерачил. Ноги в руки, и ку-ку!
Рёв сирен вонзился в уши с пневматическим напором, проблесковые неонки стали бешено мигать. Люки, клацнув как затворы, перекрыли коридоры, и казах с акцентом странным простонал: «Пора тикать!»
Не ошибся гастарбайтер. Зверь алмазными когтями раздирает переборки, словно старые трусы. Мчит по «Миру» с диким воем, быстро двигая локтями – так бомжи бегут по свалке за батоном колбасы.
Первой жертвой страшной твари стал казах косноязычный. Зверь отъел лицо казаху за секунд примерно пять. Труп ещё сучил ногами, а палач, рыгнувши зычно, на кошачьих мягких лапах двинул прочих доедать. За лафетом центрифуги обнаружил он туркмена. Тот не мог от страха крикнуть, шевельнуться и вздохнуть. Зверь приблизился, танцуя, обнял с грацией отменной и затем, мурлыча нежно, раздавил бедняге грудь.
Прохор Джонович Безналов, командир и топ-манагер, нет бы – строить баррикады, нет бы – мостик укреплять, живо влез в ракетный модуль и свалил куда-то нахер. Что тут скажешь, гей и хипстер! А по-русски – просто blyad`.
У черты последней встали три актёра в нашей драме: древний робот, лесбиянка и анголец Какаду. Их судьба видна так ясно, как картинка в инстаграме, – шансы отразить атаку прямо скажем – ни в дуду.
Зверь идёт, его гримаса точно вылеплена адом. Хвост трубой, елда поленом, яйца будто валуны. Он идет, и пасть сочится концентрированным ядом. Шкура цвета антрацита, когти снежной белизны.
Страховидло ближе, ближе, дело пахнет керосином (гравитатор, как нарочно, держит тяжесть ровно жэ). Какаду покрылся потом, Элли – кожею гусиной, только робот безучастен как мортира в блиндаже.
Монстр прыгнул. Всё смешалось. Крики, стоны, запах гари. Негр хреначит зверя вилкой, Элли – разводным ключом. Электрическим разрядом жарит робот шкуру твари, но понятно и кретину, их старанья – ни о чём.
И когда казалось – финиш, всем капец, пиши пропало, страховидло торжествует и унижен экипаж, Прохор Джонович Безналов, педераст и прилипала, комплекс «Мир», что в перигее, хоп – и взял на абордаж!
(Он не прятался в пространстве, не скрывался в зоне тени, а летал с конкретной целью до глюонного шкива, где, нажав авральный тумблер на лимбической антенне, запустил в режиме «rattic» протоколы DOTA-2.)[2]
Он врывается по «миду». У него «хэпэ» три тыщи. У него «инвиз» и «сало», и «тараска» при «ульте»! Он хватает сраховидлу за когтистую ножищу. Стопорится гравитатор. Дальше всё по красоте.
Прохор с маху лупит монстром по лафету центрифуги, возит мордой по гальюну и по битому стеклу. Зверь пищит и бьётся птичкой, но смешны его потуги. Огреби-ка, тварь, по яйцам! Отхвати-ка по е*лу!
Что ты плачешь, как девчонка, что сучишь, зараза, лапкой? Не по нраву, если носом тычут в лужу на ковре? Так какого ж, падла, хрена ты попёр на мамку с папкой? (Получать ремня полезно, к слову, всякой детворе.)
День второй. Вернее, сутки. «Мир» летит во тьме кромешной над Европой, над Китаем и над югом США. Вычислитель центрифуги метит цели непоспешно, жерла чётко исполняют дэнс макабр па-де-труа. Зверь теперь сбежит едва ли. Заключён в крепчайшей банке из титана и кевлара, и стекла «горилла гласс». Прохор сделал предложенье Элли, бывшей лесбиянке. Вот тебе и лесбиянка! Вот тебе и педераст!
Всё сейчас не так как прежде. Негр Мачомбо из Анголы – оказался чисто русским, если пристальней взглянуть. Робот (кстати, звать Остапом) был стажёром разведшколы. Да железным, да, чуть ржавым, но не ламповым отнюдь!
Гастарбайтеры из трюма были, знаешь ли, шпионы. У «туркмена» вшит под кожу микрочип-могендавид. У «казаха» на мошонке мелко выжжены драконы – на Китай, видать, работал узкоглазый паразит! Их не выбросили в космос, не сожгли в ракетной дюзе, аккуратно разделили на фунтовые куски. И отныне страховидло мясо кушает от пуза, а китайцы да евреи дезу кушают таки!
Звёзды в космосе далёком мирно водят хороводы, атмосфера над Землёю – как лазурный ободок. Города растут как плесень. Горы спят. Спокойны воды. Но тем временем в Остапе заискрился проводок…
Я спросил у ясеня
– Копернин? – Я с удивлением посмотрел на Варвару. – Должно быть, Коперник?
– Нет-нет, именно Копернин. Можешь навести справки. Если имеешь допуск в спецхран. Реальная историческая личность наравне с Путиным и Цепешем. И тоже Влад, между прочим.
– И так же, как они, пил людскую кровушку? – не удержался я.
– Пил-то он, положим, много чего, – совершенно серьёзно ответила Варвара, – но кровь, по-моему, не пробовал. Хотя… – она состроила гримаску, в которой сомнение смешивалось со страшным подозрением в той же пропорции, как водка с томатным соком в «Кровавой Мэри»… – ручаться не буду.
Меня такой заманухой не надуешь.
– То есть рассказ твой будет о горьком пьянице, – констатировал я, заранее настраиваясь на тоскливую историю с наверняка печальным финалом. Чехов, Горький, Куприн с Буниным на пару и всё такое…
– А вот и ошибаешься. Рассказ мой будет о лесорубах.
– Йоп! – сказал я восторженно.
Варвара ухмыльнулась, довольная произведённым эффектом.
– Дело было в Шуруханском крае, – начала она. – Сам знаешь, какие там леса. В те годы, о которых речь, были они ещё обширней, ещё темнее и безлюдней. Каждая артель лесорубов жила, словно на другой планете. На тыщу вёрст в округе – ни единого человека. Раз в неделю приходит состав с солдатиками, те брёвна грузят и скорее назад. Пока лесорубы военнослужащих не того-с… А они, понятно, могли и того-с и этого-с, и много чего ещё. Бабы, как полагается лесорубам, были на подбор. Ручищи – во! Ножищи – во! Рост гвардейский, дойки по ведру и румянец во всю щёку. С цепными пилами управлялись примерно как ты с электробритвой.
– Я станком бреюсь вообще-то.
– Ну, а как ты станочком, так они топорами владели. – Варвара скользнула взглядом по свеженькому порезу на моём подбородке и поправилась: – Только куда-а-а как поизящнее. Вот и представь, сорок здоровенных баб в самом женском соку – и среди них один мужик. Копернин. Молодой, изрядно меньше тридцати. Причём и богатырём-то не назовёшь. Среднего роста, среднего сложения, но жилистый конечно. Движения резкие, голос гулкий, усищи скобкой, в глазах бесенята приплясывают. Сначала, когда он прибыл, девоньки, само собой, пытались его подмять. Кто лаской, кто угрозой. Не на того напали. Схимником он, конечно, не был, но и под каблук не шёл. Сам выбирал, с кем по мягким мхам за бараком кувыркаться. В общем, за месяцок притёрся к коллективу, и возобновилась у артели имени Марфы Посадницы обычная жизнь. Лес вали, сучки руби, кряжуй, трелюй, обваживай. Влада сперва сучкорубом поставили, потом видят – парень до работы жадный, неутомимый, начали продвигать. Так незаметно и получилось, что стал он первым вальщиком в артели. Пила у него в руках будто сама знала, под каким углом в стволы вгрызаться, а те потом валились ровно куда требуется с сантиметровой буквально точностью. Всё шло замечательно, однако со временем стали артельщицы замечать, что Копернин день ото дня мрачнеет. Гнетёт его что-то. Лесорубы – это тебе не джентльмены высшего света. У них всё просто и прямо. Что с тобой, спрашивают. Он тоже жопой вертеть не стал. Хочу, говорит, Батюшку повалить.
– Батюшку? – переспросил я. – Тоже историческая личность из спецхрана?
– Не совсем. Это дерево. Главное в лесу. Если срубить его и съесть мягкую сердцевину, исполнится любое желание. Только найти Батюшку непросто. Он практически ничем не отличается от остальных деревьев. Кроме одного. На него не садятся птицы, не залезают белки, куницы и прочие зверьки. Даже росомахи его не когтят, а волки не метят.
– Из уважения, наверно.
– Из чувства самосохранения. Батюшка плотояден и вечно голоден.
– Плотоядное дерево? Слушай, Варя, а ты меня не разыгрываешь? – озаботился я.
Она хмыкнула.
– Если бы. Так вот, узнали артельщицы, отчего их лучший вальщик кручинится, обсудили это дело и решили отпустить Влада на поиски. План и без него выполнят, а пропадёт парень – жалко будет. Копернин ломаться не стал, собрал сидор, прихватил топор и отправился наугад, в самую чащобу. Бродил месяца полтора, и ведь нашёл чего хотел! По лосиному скелету. Запутался сохатый во время весеннего гона рогами в ветвях Батюшки, а вырваться не сумел. Ну, дерево его и оприходовало. Шкуру – и ту переварило. А кости не смогло. Или не успело.
Батюшка оказался не вековым дубом, не корабельной сосной, а довольно невзрачным ясенем с выступающими наружу корнями и широким дуплом под «козырьком» из гриба-трутовика. Копернин не сразу поверил собственной удаче. На пробу приложил к стволу руку. Матюгнуться не успел, как кора завернулась вокруг ладони настоящим капканом, древесные соки начали разъедать кожу, а корневища вздыбились по-осминожьи, явно нацелившись приобнять ноги. Благо, шкура у Влада оказалась толстой, а топор за поясом. Вызволил руку кое-как. Но волоски на запястье и мозоли на ладони слизало подчистую, а ногти подровняло лучше вьетнамского маникюрщика. Отдышался Копернин и говорит: так и так, Батюшка, хочу тебя срубить. Правила знаю, не изволь волноваться. Достаёт из сидора свёрток, разворачивает. Там – усыплённая сойка. Крупная, гладкая, в перья цветы вплетены. Сам бы съел, да Батюшке прощальное подношение нужно.
– Погоди-ка. Это что получается, сойка всё это время в мешке лежала, не сдохла, не помялась, и даже цветочки в крылышках не увяли?
– Ох, и зануда же ты, – сказала Варвара. – Птиц Влад каждое утро новых ловил. Ставил силок, клал слегка подтухшую рыбу для приманки. Сойка птица жадная, аппетит у неё отменный, а нюх как у собаки. На гнильё мигом попадается. Прежних птиц Влад при этом отпускал. А может, себе на завтрак жарил – этого я точно не знаю. В общем, поклонился он Батюшке, отправил сойку в дупло – чтобы самому не попасться, тельце на топор положил – да и пошёл затем в сторонку. Поститься. Два дня постился, на рассвете третьего вернулся, расчистил место для работы, поплевал на руки и начал без лишних слов Батюшку рубить. Древесина у ясеня оказалась твёрдая, звонкая. Точно по рельсу лупишь. После первых ударов топора лесной шум притих. Потом зашумело. Да не так, как раньше, а словно бы откуда-то издалека двинулись к Батюшке разъярённые гиганты. Хруст ломаемого дерева, топот тяжёлых шагов, посвисты какие-то, рёв нечленораздельный. Ветер в кронах завыл похоронной плакальщицей, сойки безо всякой падали отовсюду начали слетаться. А может, загодя. Рассаживались на деревьях вокруг ясеня, орали истошно. Скелет лося, который Копернин заранее отделил от намертво застрявшего в ветках черепа с рогами и в сторону оттащил, заворочался, загремел костями в попытках встать. Корни Батюшки вились совокупляющимися полозами, но в этот раз почему-то не могли понять, где обидчик, которого нужно хватать. Небо побагровело, словно при солнечном затменье.
Владу было страшно как никогда в жизни, но он рубил и рубил. Топот бегущих великанов слышался уже совсем рядом. Казалось, ещё минута, и они вымахнут из леса, чтобы растоптать кощунника, соревнуясь за право раздавить голову. Но тут наконец ствол надломился, и Батюшка величаво поплыл к земле, роняя в падении листья. Он не рухнул, а словно бы лёг на мягкую перину. За те секунды, пока дерево падало, листва – вся! – успела не только слететь с ветвей, но потемнела, иссохла и просыпалась на тело своего павшего хозяина уже прахом. Влад обессилено повалился рядом, почти такой же безжизненный, как ясень. И только лосиный костяк судорожно рыл травяную подстилку огромными копытами да громче прежнего орали сойки.
Очнулся Копернин уже в сумерках. Было совершенно тихо. Тело болело, будто избитое. Ладонь руки, которую он третьего дня прикладывал к стволу Батюшки, саднила – истончённая кожа на ней была сорвана во время рубки почти до мяса. Влад подтянул к себе топор и огорчённо присвистнул: доброе железо проржавело насквозь. Чем же я буду сердцевину добывать, подумал он. Порывшись в сидоре, нашёл сточенный хлебный нож, критически осмотрел слабое лезвие и отправился к поваленному стволу. Удивительно, но трудиться не пришлось совсем. От дупла до самой вершины Батюшку рассадила широкая трещина. В глубине её что-то светилось медово-жёлтым. Копернин опустил нож в расселину, подцепил нежные волокна сердцевины и вытянул наружу. Больше всего сердцевина напоминала сахарную вату и даже пахла похоже – мятой и ванилью, детством и походами на ярмарку. Влад положил волшебное лакомство на язык. Язык слегка защипало, горьковато-сладкая влага растаявших волокон частью стекла в горло, частью испарилась, охладив нёбо. Копернин убрал ото рта нож и смущённо, однако внятно проговорил:
– Слушай меня, Батюшка, и исполняй, что велю. Надоело быть чужим в бабьем царстве, игрушкой для непотребного баловства. Хочу быть как все, настоящим лесорубом.
Он ждал, что немедленно раздастся в бёдрах, тяжёлая тугая грудь наполнит узковатую рубаху, руки и ноги обретут мускулистую округлость, а предмет сладостного вожделения артельщиц навсегда втянется в чресла. Однако ничего этого не произошло. Копернин повторил требование, на сей раз громче и злее. И снова ничего не изменилось. Он потребовал желаемого в третий раз, уже криком. Отозвалось эхо, а больше ничего. Копернин помотал головой и вдруг расхохотался. Видимо, не это было моим настоящим заветным желанием, понял он. Себя-то я мог обманывать. Батюшку не обманешь. Ответом ему была вспышка яростного пламени. Мёртвый ясень занялся сразу весь, от подсечённого комля до последней веточки – но не жаром пыхало от ревущего огня, а свежей прохладой. Влад не стал дожидаться, пока догорит, подобрал сидор и ушёл.
В артель он вернулся спустя неделю. Плутал по знакомым, вроде, местам, словно бестолковый городской житель, аукал, выворачивал одежду на левую сторону, чтобы умилостивить лесовика, но лагерь так и не нашёл. К счастью, набрёл на чугунку, а там, опять же на удачу, двигался пустой состав. Солдатики приняли его без слов, накормили кашей с мясом, напоили сладким чаем и выдали выцветшую, но чистую «хэбэшку» взамен порванной одежды. Пытались выспрашивать, но, наткнувшись на стену не агрессивной, но стойкой немоты, быстро отстали.
На станции Копернин обомлел. Артельщиц было не узнать. Да и не было больше артельщиц. Между штабелями брёвен двигались здоровенные бородатые мужики – громогласные, широкоплечие, проворные. Черты их загорелых лиц чем-то напоминали черты тех могучих женщин, от которых Влад уходил на поиски Батюшки, но назвать эти грубые морды бабьими язык не поворачивался. Увидев Копернина, мужики радостно загомонили, сбежались, принялись тормошить его, жать руки, колотить по плечам и спине, и расспрашивать, нашёл ли он Царь-дерево да получил ли от того подарок. Нашёл, ответил им Копернин, немного придя в себя, и получил. А какой – не признаюсь. И представь себе, так никогда и не признался.
Варвара замолчала, поглядывая на меня со странным выражением, в котором ирония смешивалась с ожиданием вопросов в той же пропорции, как водка с апельсиновым соком в «Отвёртке».
– Постой, – сказал я, не желая её разочаровывать. – Выходит, тот внезапный и ничем не объяснимый переход от матриархата к современному обществу, который случился в начале прошлого десятилетия, стал результатом этого вот путешествия к дереву с дуплом?
– Выходит так.
– Да брось. Ну, не может же такого быть. Чтобы один человек, топор и полудохлая сойка изменили ход истории целой планеты?
– Ты забыл про скелет лося, – сказала Варвара, – и про то, что этим человеком был не какой-то там Путин или Цепеш, а сам Копернин!
– Влад, – сказал я.
– Именно Влад, – ответила Варвара и пощекотала пальчиком мой вмиг затвердевший сосок. – Влад Копернин. Ты, любовь моя.
Пока не начался джаз
Коммуникатор звякнул едва слышно – будто ветром качнуло гроздь стеклянных палочек, но сон как рукой сняло. Этот звук Виктор услышал бы даже в криокамере, будучи замороженным до костяной твёрдости. Да что там криокамера, он и в вакууме прозвучал бы набатом, к чертям игнорируя физические законы. Потому что это не комм звенел – это подавало голос будущее. Чертовски обеспеченное и наверняка счастливое.
Виктор осторожно высвободил руку из-под головы Джулии и щелкнул пальцами. Жучок-коммуникатор сорвался с полки, выписал спираль Юинга и приземлился на запястье. Между расправленными усиками вспыхнула зеленоватая искра, развернулась в полоску инфо-строки. Никаких излишеств, строгий двумерный текст:
«Поздравляем с получением контракта. Погрузка 07–00. Трета-Декс».
Виктор крепко зажмурился, сосчитал до двенадцати и вновь открыл глаза. Сообщение не пропало, слова горели как причальные огни, такие же долгожданные и многообещающие. Впервые за долгие годы ему улыбнулась удача…
– Сукин ты сын!
Удар локтем по ребрам – штука малоприятная даже при пониженной гравитации. Особенно, если бьют внезапно и не ради баловства.
Виктор охнул, скатился с кровати, счастливо избежав второго удара, и занялся упаковкой взбесившейся бабы в одеяло. Дело оказалось непростым, но надо признать, имелись в нём и приятные моменты. Подоткнув последний уголок, Виктор полюбовался на дергающийся кокон с торчащей наружу прелестной головкой и спросил:
– Кошмар приснился?
– Вон из моей постели, – с ненавистью прошипела Джулия. – Мерзавец!
Говоря по справедливости, постель была общая, за номер платили вскладчину, но Виктор решил не придираться к мелочам.
– Что-то я тебя не пойму, милая. – Он пресёк отчаянную попытку выбраться из плена и предложил: – Попытайся изложить суть претензий более внятно. Итак?..
В ответ Джулия выдала такое, что комм яростно затрещал крылышками и заморгал алым: уровень корректности оскорблений значительно превышал допустимый. Зато Виктор наконец-то начал смекать, что к чему.
– Так ты тоже подавала заявку в «Трета-Декс»?
Джулия молча сверкнула глазами.
– Н-да, ситуация… Слушай, тебе будет легче, если я попрошу прощения?
Джулия скривила рот, после чего ситуация с панически жужжащим и сигналящим коммом повторилась.
– Так я и думал.
Не сводя с девушки глаз, Виктор торопливо оделся, клацнул магнитными подковами ботинок и велел жужелице снизить гравитацию до ноля. Затем подхватил невесомый кокон, разместил аккурат между полом и потолком и, не удержавшись, придал ему легкое горизонтальное вращение.
– Знаешь, в таком виде ты просто очаровательна. Жаль, что не могу любоваться до бесконечности. Меня ждет погрузка. Пока!
Поделиться книгой: