Замри

– Она ничему меня не научила. Я жалею, что вообще пошла к ней на курс.

Я отворачиваюсь к окну, но на улице уже темно, и я вижу только наше отражение. Это очень странный семейный портрет. На маме фартук поверх костюма, заколка на волосах съехала набок; папа прислонился к духовке и устало потирает лоб; а я смотрю прямо в объектив, и на моем лице высыхают луковые слезы. Я пытаюсь придумать, как бы объяснить им ситуацию, но мама рассуждает об опасностях и последствиях прогулов с таким жаром, что ее беспокойство из-за такого пустяка начинает казаться абсурдным.

– Почему ты смеешься? – спрашивает она с обидой и раздражением.

– Я не могу, – выдыхаю я сквозь смех. – Ты ведешь себя как ненормальная.

Она замолкает. Она смотрит на меня тяжелым взглядом, вытирает руки о фартук. Спокойно подходит к духовке и выключает ее. Поворачивается ко мне, и я готовлюсь к объятию. Но она стремительно проходит мимо меня, берет со стола разделочную доску и соскребает нарезанный лук в мусорное ведро.

– Я буду в спальне, – говорит она папе и уходит.

27

Я ужинаю тремя порциями виноградного фруктового льда и слушаю на повторе «Кьюр», посильнее выкрутив громкость, чтобы не сходить с ума, пытаясь подслушать, говорят ли родители обо мне. Подумаешь, поссорились. Обычное дело. Я не знаю ни одного человека, который никогда не ссорился с родителями. Ингрид постоянно ругалась со Сьюзан и Митчем, хотя мне они казались прекрасными людьми. Но я продолжаю ждать стука в дверь, потому что для нас с родителями это ненормально. Мы можем огрызаться друг на друга, но никогда не ругаемся всерьез.

Стук раздается примерно через час – легкий и такой тихий, что я не сразу слышу его из-за музыки.

– Милая? – доносится до меня мамин голос. – К тебе пришли.

По голосу я слышу, что она разговаривает со мной только из обязательства. Она меня еще не простила.

Я открываю дверь комнаты. У мамы опухли глаза и потекла тушь. На нее больно смотреть.

– Пригласить его наверх? – спрашивает она.

– Давай. – Я скептически оглядываю свои треники и растянутую футболку. Кто бы это ни был, его ждет не самое приятное зрелище.

Мама быстро спускается на первый этаж.

Я слышу, как она говорит:

– Можешь идти. Крайняя дверь слева.

Я торопливо набрасываю на кровать покрывало, пытаясь изобразить какое-то подобие порядка.

– Привет, – говорит кто-то.

Я поворачиваюсь.

В моей комнате стоит Тейлор Райли.

– Ты чего тут делаешь?

– Ну, – говорит он смущенно, – у нас завтра тест по алгебре. Он только сегодня сказал. И задал домашку, чтобы мы подготовились, но ты ведь не знаешь, что нам задали, вот я и подумал, что нужно тебя предупредить. На случай, если ты захочешь… ну… пробежаться по материалу.

Я не отвечаю, потому что смотрю на его футболку. На ней огромными буквами написано: «РАБОТАЮ ЗА СЕКС».

Он смотрит на меня.

– Что-то не так? У меня что-то на…

Он опускает глаза на футболку. Я вижу, как его лицо плавно заливается краской.

– Вот блин, – говорит он. – Совсем про нее забыл. О нет, твоя мама… Удивительно, что она вообще пустила меня на порог.

Он так смущен, что я бы рассмеялась, если бы не была так растеряна.

– Как думаешь, она заметила? – спрашивает он.

– Не представляю, как можно было не заметить.

– Но, может, обычно она носит очки? На ней не было очков. Может, она не смогла прочитать, потому что все было размытое?

– Она не носит очки. – Я все-таки не могу сдержать смех, потому что он ведет себя так нелепо, а его лицо такое красное на фоне светлых волос. – Так что нам задали?

– Страницы восемьдесят семь – тире – восемьдесят девять. Только нечетные номера, – диктует он.

– Спасибо.

– Пожалуйста. Ну теперь можешь заниматься.

И он снимает с себя футболку. Я опускаю глаза.

– Что ты делаешь?

– Выворачиваю наизнанку. На случай, если по пути к выходу встречу твоего отца.

– Откуда у тебя вообще такая футболка?

Он пожимает плечами.

– Мы с Джейсоном увидели ее в магазине футболок в Беркли, и мне понравилось. Зря я ее купил.

Я не хочу снова вспоминать про запись из дневника, поэтому начинаю представлять, что бы я сделала, если бы Тейлор меня поцеловал. Я представляю, как он протягивает ко мне руки. Я бы могла ненадолго забыть обо всем плохом.

У меня начинает пылать лицо. Настоящий Тейлор стоит передо мной и явно не знает, что сказать. На его футболке написано: «СКЕС АЗ ЮАТОБАР».

– Спасибо за домашнее задание. Я, конечно, не ожидала, что ты придешь, но все равно спасибо.

– Не за что, – говорит он. Разворачивается, идет к двери. Останавливается. И говорит: – То, что ты сказала тогда про Ингрид… Наверное, ты хотела показать, что это свинство – задавать такой вопрос. Так что я пришел извиниться, если в твоих глазах все выглядело именно так. Я не хотел, чтобы так вышло. – Он замолкает, и я понимаю, что он о чем-то думает. Наконец он говорит: – Но это было жестко. То, как ты это сказала. Я читал про стадии горя. Думаю, сейчас ты на стадии гнева.

Он стоит в другом конце комнаты, но мне кажется, будто он протянул руку, схватил меня за горло и сдавил. На глаза наворачиваются слезы. Я не знаю, что ему ответить, поэтому просто смотрю на ковер.

– Пока, – говорит он, и я остаюсь одна.

Я достаю дневник Ингрид, готовая нарушить свое правило про одну запись в день. Но, подумав, убираю его обратно. Мне нужен живой собеседник, который будет слушать и отвечать. Покопавшись в ящике стола, я нахожу школьный справочник и открываю его на букве «Ш». Я вижу расплывчатую фотографию Дилан, на которой она мрачно смотрит в камеру, а рядом – ее номер.

Я сразу узнаю ее голос. Не то чтобы низкий, но чуть сипловатый.

– Привет, – говорю я. – Это Кейтлин.

– Привет! – отвечает она, и я благодарна ей за то, как она это делает – словно я звоню ей в миллионный раз и в этом нет ничего необычного.

– Слушай… Мне нужно выполнить задание по фотографии. Завтра, после уроков. И я подумала: может, ты хочешь пойти со мной? Можем сперва сходить в лапшичную или куда-нибудь еще.

– Хорошо, – отвечает Дилан. Я слышу, как она негромко говорит что-то в сторону. – Встречаемся у шкафчиков?

– Ага. – Хорошо, что она не видит, как я киваю вверх-вниз, как китайский болванчик.

Я кладу трубку и снова выхожу на улицу, но на этот раз забираюсь в машину. Я включаю кассету и слушаю музыку, пока не погружаюсь в сон.

28

Я думала, что найти плохой пейзаж будет просто, но я ошибалась. Даже уродливые, неказистые в реальной жизни вещи раскрываются по-особому, когда я смотрю на них через объектив. Мелкое становится значимым. Пустота между ветвями чахлого кустарника превращается в пронзительный образец негативного пространства. Я разворачиваюсь, и передо мной оказывается торговый центр. Я почти ожидаю увидеть очередное чудо, но торговый центр выглядит уродливо даже в объективе. Я готовлюсь сделать снимок, но Дилан меня останавливает.

– Погоди, – говорит она. – Твоя учительница решит, что ты вкладываешь в него какой-то смысл. Типа «Кейтлин, какое прекрасное размышление на тему потребительской культуры» или вроде того.

Я опускаю фотоаппарат.

– Ты права. Нам нужно место, где нет вообще ничего, только голая земля.

Дилан отпивает кофе.

– В паре кварталов от моего дома есть участок, который недавно разровняли.

Мы идем туда.

Дилан живет в противоположной стороне от школы, в новой части пригорода. Дома там огромные. Одни пытаются имитировать испанский стиль с белой лепниной и черепичными крышами. Другие – просто большие современные коробки.

Наконец мы на месте.

– Это именно то, что мне нужно, – говорю я, глядя на голый участок.

– Кажется, здесь собираются строить дом.

Я начинаю возиться с диафрагмой.

– Что ты делаешь?

– Хочу сделать фото засвеченным и смазанным.

Дилан смеется.

– Напомни, почему ты хочешь сделать максимально отстойную фотографию?

– Учительница фотографии ненавидит меня, а я ненавижу ее.

– Логично.

Дилан наблюдает, как я фотографирую землю. Свет именно такой, как мне нужен, не слишком яркий. Контраста между землей и небом почти не будет. Когда я делаю очередной снимок, Дилан качает головой.

– Но почему она тебя ненавидит?

Я пытаюсь придумать, как объяснить ей, чтобы она не психанула, как родители. Я перестаю возиться с камерой и сажусь рядом с ней на край тротуара.

– Сложно объяснить. В прошлом году я училась у нее вместе с Ингрид. Тогда она была ничего. Но Ингрид – потрясающий фотограф. – Я осекаюсь. – Была. Потрясающим фотографом. И мисс Дилейни была со мной вежлива просто потому, что я всегда ходила с Ингрид.

– А теперь все изменилось?

– Она полностью меня игнорирует.

Дилан кивает и пристально смотрит на меня.

– Понимаю, – наконец говорит она. – Ты делаешь это, чтобы привлечь ее внимание.

– Нет! – говорю я резче, чем хотела. – Просто я не вижу смысла стараться ради ее уроков.

Дилан упирается ладонями в тротуар и, задрав голову, смотрит в небо. Я перевязываю шнурки на кедах.

– Ты только не обижайся, – говорит она спустя какое-то время, – но, по-моему, все не так просто. Мы только что прошли полмили, чтобы ты сфотографировала землю. Выходит, ты все-таки прилагаешь усилия. Ты очень хочешь ей досадить.

– А, – говорю я, – да ты у нас гений, с какой стороны ни погляди. Не хочешь приберечь свою глубокомысленность для будущих эссе?

Она хохочет.

– Я хочу пить. А ты?

Мы проходим еще один квартал. Дом Дилан меньше остальных и выкрашен в темно-синий.

– У тебя старый дом.

– Да, родителям не нравятся эти громадины. – Она кивает на трехэтажные бежевые дома, окружающие ее маленький домик. – Даже белый заборчик есть, – говорит она. – Все как полагается. Я сказала родителям: раз уж мы переезжаем в пригород, то на полумеры я не согласна. Смотри, как я могу.

Она останавливается и одним прыжком перемахивает через ограду. Это действительно забавно: Дилан в темной бунтарской одежде, со взъерошенными волосами и смазанным макияжем, скачет через опрятный выбеленный штакетник.

Гостиная Дилан украшена старыми плакатами в духе иллюстраций из учебников. На каждом изображен цветок или плод, подписанный снизу мелкими буквами. Мы идем в ее комнату, и, пока она кладет рюкзак и снимает свитер, я разглядываю ее стол. Ноутбук, блокнот и кружка с несколькими карандашами. Рядом с кружкой – фотография в тонкой серебряной рамке. На ней девушка с короткими светлыми волосами и широкой улыбкой.

– Кто это?

– Это Мэдди.

– Из твоей старой школы?

– Да. – Дилан открывает окно у кровати. – Мы встречаемся уже пять месяцев.

– Ого, – говорю я. И снова начинаю глупо кивать. Я просто не могу остановиться. Что бы такого сказать, чтобы она поняла, что я вовсе не смущена? – Супер!