Замри

– Это было занимательно, – говорит мистер Робертсон. – Вы выбрали очень разные песни. – Он прогуливается между рядов, возвращая наши эссе лицом вниз. – Но только два отлично. Кейтлин, Дилан – молодцы. Остальным следовало копнуть поглубже. Поэзия многослойна. Вы должны вчитываться в нее, а не пробегать взглядом.

Я смотрю на Дилан. Она замечает мой взгляд и отворачивается. Когда мистер Робертсон возвращает ей работу, она прячет ее в рюкзак, даже не глядя на его комментарий.

По пути к шкафчику я подбираю слова. Я уже давно не прикладывала усилий ради разговора с другими людьми. Дилан косится на меня, но молчит. В ее шкафчике висит маленький плакат с двумя девушками.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Группа, которая мне нравится. Две милые лесбиянки из Канады.

– А-а, – говорю я. Я обдумываю все, что слышала про нее, и решаю спросить напрямую. В конце концов, что я теряю? – А ты тоже?

– Что я тоже? – Она ухмыляется. – Из Канады?

– Нет, – говорю я, – лесбиянка.

Я стараюсь говорить небрежно, как будто задавала этот вопрос уже раз двести.

Она ныряет в свой шкафчик так, что я не вижу ее лица. До меня доносится ее голос, усиленный металлическим эхом:

– Угу.

Я пытаюсь придумать ответ, но в голове, как назло, сплошные помехи, как у неработающего телевизора. Так что я просто стою и молчу. Она заканчивает собирать сумку и поворачивается ко мне.

– Теперь ты должна рассказать что-нибудь о себе, – подсказывает она. – Что-нибудь в том же духе. Тогда это будет не допрос, а обмен информацией.

– Ты спрашиваешь, лесбиянка ли я?

Она выгибает бровь. Я чувствую себя полной дурой.

– Нет, – говорю я. – Я – нет.

Она закрывает шкафчик.

– Знаю, звучит безумно, но я слышала, что представители наших видов могут мирно сосуществовать. – Она улыбается, на этот раз вполне дружелюбно. – Я иду в лапшичную на Вебстер-стрит, – говорит она, и я понимаю, что она не станет предлагать дважды. Она не цепляется за меня.

– Я тоже пойду.

Мы выходим из корпуса.

– У тебя есть машина? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит она таким тоном, словно я спросила, не одолжит ли она мне сотню баксов. – Ты хоть представляешь, сколько проблем можно решить, если просто сократить использование нефти? Войны, терроризм, загрязнение воздуха… и это далеко не все.

Когда мы выходим на дорогу, Алисия Макинтош во все глаза пялится на нас из «камаро» своего парня. Я делаю вид, что не заметила ее.

23

В лапшичной подают тайские супы в огромных тарелках, но интерьер сохранился с тех времен, когда это была обычная забегаловка: плакаты с Элвисом на стене, украшенный гирляндой музыкальный автомат у дверей. Мы устраиваемся друг напротив друга на красных виниловых диванах. Даже здесь Дилан сидит развалившись. Она читает меню, постукивая пальцами по столу. Кажется, ее вполне устраивает молчание. Я, напротив, отчаянно пытаюсь придумать, что бы такого сказать. Изучив меню, я выбираю ананасовый суп на кокосовом молоке. Дилан заказывает остро-кислый суп с грибами и стручковой фасолью и большой кофе. Несмотря на свой бунтарский вид, она предельно вежлива с официантом. Она улыбается и искренне его благодарит.

– Почему ты передумала? – спрашивает она.

– В смысле?

– Что произошло в первый раз? Когда я спросила, не хочешь ли ты пойти. Ты была не голодная или что?

Я не привыкла к такой прямоте и не знаю, как себя вести.

– Я не помню.

Она медленно кивает, как будто понимает, что я лгу, смотрит на лежащую перед ней салфетку и улыбается.

– О какой песне ты писала? – спрашивает она.

– Close to Me, – говорю я, хотя сомневаюсь, что она ее слышала.

– «Кьюр»?

– Да! Ты их слушаешь?

– Конечно, – говорит она. – У родителей есть несколько альбомов.

Официант приносит наши напитки.

– Сахар, сливки? – спрашивает он Дилан.

– Нет, спасибо.

Она склоняется над кофе и вдыхает пар.

– И как ты ее проанализировала? – спрашивает она.

Я открываю рюкзак и замечаю, что карман с дневником Ингрид приоткрыт и из него выглядывает край дневника. Я застегиваю молнию до конца и достаю свое эссе в надежде найти хотя бы пару предложений, которые звучат относительно умно.

– «В песне звучит мотив сожаления, – зачитываю я, – и невозможности узнать другого человека до конца, понять его полностью». – Я останавливаюсь и пожимаю плечами. – Ну и так далее.

Официант приносит нам суп.

– Спасибо, – говорит Дилан, поднимая на него глаза.

– Спасибо, – повторяю я.

Мы зачерпываем суп глубокими ложками и ждем, пока он остынет, прежде чем отправить его в рот.

– А ты о чем писала?

– О песне Боба Дилана, – говорит она. – Само собой. – Она вылавливает из супа гриб. – Меня назвали в его честь.

– Вот как.

– Я выбрала The Times They Are a-Changin’, но фактически использовала ее, чтобы порассуждать о том, как отличается наше поколение от его поколения и как жаль, что эта песня уже не так актуальна для нас. Мы не хотим перемен.

Я не вполне понимаю, что она имеет в виду, поэтому просто говорю:

– Я не слышала ни одной его песни.

Она не отвечает, и какое-то время мы молча едим. Молчание начинает меня напрягать. Мало того что я не знаю ни одной песни Боба Дилана, так еще и не могу нормально поддержать разговор. Она допивает кофе и заказывает еще. Я окидываю взглядом другие столики – люди общаются, кивают.

– Я слышала, что тебя исключили из старой школы, потому что ты целовалась в туалете с девчонкой, – вырывается у меня.

Она удивленно вскидывает брови. Смотрит в свой суп, словно пытается разглядеть в нем, как ей реагировать на мои слова. А потом начинает хохотать.

– Господи, ну и школа, – говорит она, качая головой, и смахивает с лица прядь волос. – Нет, серьезно. Я до сих пор не могу привыкнуть, что тут дома как под копирку, только покрашены в разные цвета. – Она вылавливает из супа стручок фасоли. – Неудивительно, что большинство учеников «Висты» похожи друг на друга. До того как мы переехали, я даже не представляла, что такое место может существовать в шаге от цивилизации.

Хотя я не испытываю к Лос-Серросу особой любви, мне становится обидно.

– Тут не так уж плохо, – говорю я. – Есть и хорошие места.

– Ну так покажи мне их.

Мы оплачиваем счет пополам, но чаевые оставляет Дилан, потому что напоследок она заказывает третий кофе с собой.

Когда мы выходим из лапшичной, она говорит:

– Если тебе правда интересно, моего отца перевели на новое место. Он ненавидит тратить время на дорогу, поэтому мы переехали сюда, в пригород.

Мы удаляемся от торгового центра, проходим мимо одинаковых дорогих домов, мимо сетевых ресторанов, мимо нового здания ратуши, отделанного белой лепниной и украшенного двумя чахлыми пальмами, и выходим на узкую дорожку, посыпанную гравием.

– Та-дам, – говорю я, сопровождая свои слова театральным жестом. – Моя любимая часть Лос-Серроса.

Мы стоим перед старым кинотеатром на задворках пустынной улицы, где не бывает ни людей, ни машин. Он спрятан от посторонних глаз, он выбивается из окружения, он ветхий, забытый и пустой. Но он возвышается над нами, такой же реальный, как «Старбакс» и «Сэйфвей». Почти все окна заколочены, а краска облупилась, но когда-то на стене была фреска, и местами еще можно различить желтые, голубые и зеленые пятна. Кинотеатр разваливается, но я все равно его люблю.

– Его собираются сносить, – объясняю я Дилан. О сносе говорят уже много лет, но мне все равно трудно поверить, что скоро его не станет.

Прищурившись против солнца, Дилан читает остатки надписи над входом: «ДО НО ЫХ ВСТР Ч! СПА ИБО».

Я не знаю, что она видит: ветхое здание, заросшее сорняками нам по пояс, или место, которое когда-то было прекрасно.

Дилан раскачивается на пятках, отпивает кофе и идет к маленьким круглым окошкам на четырех массивных дверях. Когда она заглядывает внутрь, я чувствую укол вины. Раньше я приходила сюда только с Ингрид. Мне хочется вернуться на несколько минут назад и не приводить сюда Дилан. И одновременно я хочу присоединиться к ней. Хочу прильнуть лицом к окошкам, как мы с Ингрид делали тысячу раз, и вглядываться в темный холл с пустующим буфетом.

Выходит, вот какое оно – предательство?

Дилан обходит кинотеатр, но я не иду за ней. Я знаю, что́ она увидит: еще больше сорняков, запертый черный ход и длинное прямоугольное окно с тяжелыми шторами, через которые ничего не разглядеть.

Я сажусь, прислонившись к билетной будке, и жду ее. Обвожу пальцами края плитки, которой выложен пол. Смотрю, как макушки сорняков колышутся на легком ветру. Слушаю отдаленный шум дороги.

Она появляется с противоположной стороны кинотеатра и прислоняется к будке.

– Интересно, какой фильм тут показывали последним, – говорит она.

Я улыбаюсь ей снизу вверх, ощущая очередной болезненный укол. Мы с Ингрид задавались этим вопросом миллион раз.

– Мне здесь нравится, – говорит Дилан открыто и честно. – Хорошо, что я решила подружиться именно с тобой.

Она снимает пластиковую крышку со своего стакана и разочарованно заглядывает внутрь. Пусто. Я накрываю рюкзак ладонью. Впервые с того дня, как я нашла дневник Ингрид, мне не хочется скорее бежать домой, чтобы его открыть.

Я говорю, не думая:

– Мы постоянно тут сидели.

Она стоит ко мне спиной и смотрит на улицу.

– Она ведь умерла? Твоя подруга?

Я киваю, хотя понимаю, что она не видит.

– Это ужасно, – говорит она. Я привыкла, что мне говорят что-то подобное, но она говорит это так спокойно и серьезно, что мне хочется плакать.

Какое-то время я молчу. Я вспоминаю, как Ингрид строила грандиозные планы и продумывала их до мелочей. Один из них заключался в том, чтобы разбогатеть, выкупить кинотеатр, отремонтировать его и показывать в нем независимое кино. В буфете вместо газировки продавать чай, а может, даже фотографии и книги. Это был бы не просто кинотеатр, а убежище для тех, кого гнетут сетевые магазины, кому одиноко в их огромных домах. Я не понимаю, зачем она строила все эти планы, если в действительности не собиралась их исполнять.

Дилан съезжает по стенке будки и садится рядом. Она не пытается меня обнять, да и сидит для этого слишком далеко.

Если это действительно начало новой дружбы, то начинать ее надо без обиняков.

Я говорю:

– Честно говоря, это очень странное ощущение – быть здесь с кем-то другим.

Я не знаю, как это звучит со стороны. Надеюсь, она не подумает, будто я хочу, чтобы она ушла. Затаив дыхание, я жду ее реакции.

– Понимаю, – говорит она. Кажется, она не обиделась. Она не встает и не уходит, и меня накрывает чувство благодарности, потому что я слишком долго была одна. Я еще не готова ее отпускать.

24

С начала года прошло уже несколько недель, а мисс Дилейни продолжает меня игнорировать. Первый урок мы сидим в темноте и смотрим на проекторе знаменитые пейзажи. Мне хотелось бы возненавидеть все, что она показывает, но эти фотографии цепляют меня. Мы начинаем с Ансела Адамса, который сейчас ужасно растиражирован. Его пихают на любые мотивационные плакаты и календари, но его потрясающие пейзажи от этого хуже не становятся. Вся передняя стена кабинета превращается то в водопад, то в лес, то в горы, то в океан. Глядя на них, я ощущаю себя ничтожно маленькой, но это приятное чувство.

Мы переходим к Мэрилин Бриджес. Мисс Дилейни, стоя у своего стола, озвучивает то, что мы видим и сами:

– Перед нами городской пейзаж. Обратите внимание, что солнце – самое яркое пятно композиционного центра. Окружающие здания находятся в тени.

Она показывает еще несколько фотографий и говорит:

– А теперь я покажу некоторые работы моих учеников прошлых лет.

Она садится и открывает на компьютере новый файл. Знаю, это глупо, но я надеюсь, что среди работ, которые она покажет, будет моя. Конечно, ей не понравился мой снимок Окленда, но в прошлом году я сделала много очень неплохих, на мой взгляд, фотографий. Я сфотографировала мост Золотые Ворота, стоя прямо под ним. Вышло здорово, потому что его снимали миллион раз, но я никогда не видела фотографии с такого ракурса. Я представляю это фото во всю стену. В голове звучит голос мисс Дилейни: Прекрасная работа, Кейтлин. Я слышу эти слова так четко, буквально каждый слог.

На экране появляется фотография с подъемными кранами в открытом поле.

– Посмотрите, какая удачная геометрия.