Замри

– Она просто не любит хвастаться. Она невероятно умная. Знаешь, где она проводила лето пять лет подряд?

Дилан смеется.

– Заткнись, – говорит она беззлобно.

– В лагере с изучением физики! – вопит Мэдди. И повторяет со значением: – С изучением физики.

Мне сложно в это поверить. Во время обеда ботаники в нашей школе сбиваются вместе и обсуждают проходные баллы в Массачусетском технологическом. Да и мало кто может хорошо разбираться одновременно в науке и в английском.

Дилан пожимает плечами.

– Мы делали магниты, измеряли свет и все такое. Было весело.

Мы сидим и болтаем еще какое-то время. Интересно, каково это – по-настоящему гореть каким-то делом? Я думала, что горю фотографией. Я думала, что мне нравится этим заниматься и у меня хорошо получается. А теперь оказалось, что мне просто нравится.

– Я сейчас вернусь. – Дилан поднимается из-за стола, и Мэдди с улыбкой провожает взглядом ее нескладную фигуру с узкими лопатками и гнездом на голове.

Когда Дилан скрывается в кафе, Мэдди говорит:

– Я рада, что она с тобой познакомилась. Она переживала, что не найдет в Лос-Серросе друзей.

Я беспокойно ерзаю в кресле.

– Да, – говорю я. – У нас маленькая школа.

– Соболезную по поводу подруги.

Я замираю, глядя в свой макиато. Чашка еще полная, и кофе остывает.

– Прости, – говорит Мэдди. – Странно, наверное, слышать это от меня. Я просто хочу, чтобы ты знала: Дилан тоже потеряла близкого человека. Она не любит об этом говорить, так что лучше не поднимай этот вопрос. Но знай: она понимает, что ты чувствуешь. Она замечательная. И еще я рада, что ты познакомилась с ней.

33

Домой нас отвозит мама Дилан. Я сижу вместе с Мэдди на заднем сиденье машины и думаю, как Мэдди удается ночевать у Дилан. Потому что мама Дилан, очевидно, знает об их отношениях. Интересно, они спят в комнате Дилан?

Когда мы подъезжаем к моему дому, Дилан оборачивается.

– Пообедаем в понедельник вместе? – спрашивает она.

– Ага, – говорю я. – Встретимся у шкафчиков.

– Заметано.

Я благодарю ее маму и собираюсь сказать Мэдди, что была рада познакомиться, но тут она отстегивает ремень безопасности и обнимает меня.

– Рада была познакомиться, – говорит она. – Надеюсь, скоро увидимся.

Я обнимаю ее в ответ. Когда мы отпускаем друг друга, Дилан и ее мама смотрят на нас с улыбкой. Мне хочется остаться в этой машине навсегда. Я хочу, чтобы время остановилось. Я упрусь коленями в спинку кресла Дилан и буду просто сидеть. Но за занавесками в моем доме горит свет, и я открываю дверь машины и выхожу в ночь.

– Пока, – говорю я.

Они прощаются со мной.

Дома родители спрашивают, как прошел мой день.

– Хорошо, – говорю я с улыбкой. – Очень хорошо.

Они вглядываются в мое лицо. Не обнаружив ничего похожего на сарказм, они оживленно переглядываются и улыбаются.

Я чищу зубы и вспоминаю, как мы с Дилан шли по городу, а нас окружали высокие здания. Даже воздух в городе был более живой. Думаю, нам нужно выбираться в Сан-Франциско каждый день – или по крайней мере несколько раз в неделю. Когда я выключаю свет и ныряю под одеяло, я представляю себя в будущем: я лежу под деревом с друзьями Дилан, которые теперь и мои друзья тоже. Я выгляжу как они; на мне одежда, которая мне идет. Мы рассказываем истории какому-нибудь новичку.

Проходит минута. Я снова включаю свет.

Ингрид.

Я достаю ее дневник и читаю.

дорогая кейтлин!

когда ты ушла сегодня, я начала рыдать и никак не могла остановиться. я столько всего хочу тебе рассказать, но не могу. иногда мне кажется, что моя мать сумасшедшая. она раздувает проблему из крошечных мелочей, которые даже странностями не назовешь. но когда я вижу, что меня не понимаешь даже ты, – вот тогда я осознаю, что перешла границу. ты смотришь на меня, и я вижу по твоему лицу, что ты вдруг на секунду перестала меня узнавать, и это выбивает меня из колеи. меня как будто парализует. а потом я начинаю сомневаться во всем, что делаю. вот, например, нормально ли это, что я включила свет в своей комнате, прежде чем туда войти, вместо того чтобы войти и включить свет, как делают другие люди? нормально ли, что иногда я смотрю в зеркало и думаю, какая же я красотка, а иногда я смотрю и думаю, что я уродина? ночами я сижу на разных сайтах. оказывается, бывает так, что нормальные люди сходят с ума, начинают считать себя гитлером и повторять: «простите, простите». а есть люди, которые так боятся выйти из дома или даже из комнаты, что всю жизнь проводят в одиночестве. а некоторые убивают своих детей, потому что считают, что так им велел бог, и я постоянно боюсь, что стану одной из этих людей. каждый день мне хочется рассказать тебе про таблетки, которые мне приходится пить, и про то, как врачи оценивают каждое мое действие и строчат в своих блокнотах, и мне ужасно хочется знать, что они обо мне пишут. что они обо мне пишут?? мне хочется рассказать тебе обо всем, но я не могу, потому что я не вынесу, если это выражение будет у тебя всегда. я просто хочу, чтобы ты смотрела на меня и считала меня нормальной. пожалуйста, кейтлин.

ингрид

У меня сжимается сердце. Я никогда не считала себя идеальной – даже близко, но я и не думала, какое чудовище я на самом деле. Теперь, когда я это понимаю, меня переполняет раскаяние. Когда мы переодевались в раздевалке и Ингрид смотрела на себя в зеркало и говорила: «Как ты меня терпишь? Я такая уродина», я даже не смотрела на нее. Я слушала ее вполуха. Я думала, что она просто выделывается или напрашивается на комплимент, как делали все. Я не понимала, насколько ей было страшно, – а должна была, потому что для этого и нужны друзья. Друзья замечают. Поддерживают друг друга. Видят то, чего не видят родители. Если бы я могла повернуть время вспять, я бы встала рядом с ней у зеркала и перечислила все то прекрасное, что вижу в ней. И всякий раз, когда она начинала вести себя странно и замолкала, я не должна была уходить. Я должна была включить музыку и вместе с ней сидеть в ее комнате, и пусть я не могла последовать за ней в темные уголки ее разума, я по крайней мере могла дожидаться ее снаружи. А главное – я не должна была закрывать глаза на порезы, ожоги и синяки, которые она оставляла на своем теле. Я должна была замечать их, потому что они были ее частью. Она заслуживала, чтобы ее видели всю, целиком. Чтобы кто-то попытался ее понять.

Моя лучшая подруга умерла, а я могла ее спасти. И как же неправильно, как же чудовищно неправильно, что сегодня я вернулась домой с улыбкой на лице.

Зима

1

Я выхожу из дома, едва начинает светлеть. Я энергична и напряжена, заторможена и вымотана до предела. Мне всегда казалось, что это взаимоисключающие состояния, но вот она я – иду в школу, с трудом удерживая глаза открытыми и вдыхая морозный воздух.

За полтора часа до начала уроков школа напоминает город-призрак: пустая парковка, ни одного автобуса, ни одного человека.

Я пробираюсь в фотолабораторию.

Мы с Ингрид делали это постоянно. В ней всего одно окно. Лаборатория находится в дальнем конце здания, где все заросло сорняками и никто не ходит. Школьный сторож, наверное, и вовсе о ней не знает. Как-то раз мы с Ингрид отперли дверь изнутри, и с тех пор она так и осталась открытой.

Я открываю окно, забрасываю внутрь рюкзак, подтягиваюсь сама и забираюсь в лабораторию. Закрываю окно и минуту просто стою в кромешной темноте. Потом на ощупь иду к проявочной.

Может, дело в том, что я почти не спала, а может, темнота нагоняет сонливость, но, едва я закрываю за собой дверь проявочной, я вижу перед собой Ингрид. Она включает лабораторный фонарь и, стоя в его красном свете, достает из сумки пленку. Ее желтое платье и босые ноги – единственные светлые пятна в темноте. Она стоит спиной ко мне. Всякий раз, когда она поворачивается, я вижу ее профиль. Мне хочется коснуться ее, но я остаюсь на месте. Возможно, если я не буду шевелиться, этот момент продлится вечно.

Не оборачиваясь, она говорит: Я сегодня отсняла потрясный материал.

Какой?

Я просто сидела в своей комнате, и на ветку у моего окна прилетела птичка.

Просто сидела? А о чем ты думала?

Да так. Ни о чем. Так вот. Она крутилась вокруг, прыгала с ветки на ветку, пока я ее снимала.

Я нашла твой дневник. Ты ведь специально его спрятала, чтобы я нашла?

А потом она вспорхнула и захлопала крыльями так быстро, что они превратились в два смазанных пятна.

Я не знала, что тебе было страшно.

Она как будто ждала меня, как будто знала, что получится отличный кадр. Я успела сделать не меньше трех снимков, пока она висела в воздухе.

Она наконец поворачивается ко мне. Ясные голубые глаза, насмешливая улыбка. Тыльной стороной руки она осторожно, чтобы не испачкать реагентами щеку, смахивает с лица светлую прядь. Моя грудь взрывается острой болью. Я забыла, что должна дышать.

Ты прекрасно знала, что мне страшно. Ты просто ничего не могла сделать.

Мне больно на нее смотреть. Я зажмуриваюсь. Когда я открываю глаза снова, в комнате тихо и пусто. Ее снова нет.

Я пробираюсь к столу и открываю кассету для пленки. В раскрытую ладонь падает длинная лента негатива. Я заправляю пленку в спираль, наливаю в пластиковый бачок проявитель.

Я едва успеваю закончить проявку и просушить готовые снимки. В восемь часов я должна сдать пейзаж.

2

Весь четвертый урок популярные девчонки увлеченно обмениваются записками в дальнем углу кабинета, учитель, вооружившись красной ручкой, проверяет наши тесты, из колонок глубокий мужской голос вещает о необъятности Вселенной, а я чувствую, как под ложечкой у меня разливается яд. Если бы я могла придумать рациональное объяснение, я бы встретилась с Дилан у шкафчиков, как мы договаривались, и объяснила ей, что́ поняла этой ночью: быть другом – огромная ответственность, и сейчас я просто не могу с ней справиться.

Но когда звенит звонок, я хватаю тетрадь, запихиваю ее в рюкзак и стараюсь выйти из кабинета первой. Я подумываю спрятаться в туалете, но слишком нервничаю, чтобы сидеть на одном месте, поэтому я дохожу до самой парковки и направляюсь к автобусной остановке. Если я сяду на автобус и проеду весь маршрут, то вернусь как раз к концу большой перемены. Но прежде чем я успеваю дойти до конца парковки, я замечаю, что дежурный прогуливается по краю территории школы с рупором в руке. Завидев меня, он подносит рупор ко рту. Я резко сворачиваю влево и быстро шагаю к бейсбольному полю. И тут я вспоминаю про Мелани.

Она сидит на трибунах в компании нескольких ребят, как и говорила. Обычно я не подхожу к людям, с которыми едва знакома. Для этого нужен определенный склад характера. Но я в отчаянии, а они уже заметили меня. Будет странно, если я развернусь и уйду. Я пролезаю через дыру в заборе, где кто-то перекусил металлическую сетку; рюкзак цепляется за проволоку. Чтобы освободиться, приходится его снять.

– Кто это? – спрашивает какой-то парень.

Я слышу голос Мелани:

– Это Кейтлин.

– Кейтлин Мэдисон? – спрашивает женский голос.

– Да.

– Ого, – говорит парень.

У меня пылает лицо. Я отцепляю рюкзак от забора и борюсь с желанием вылезти через дыру обратно. Но я все-таки поворачиваюсь и поднимаюсь на трибуны.

– Чуть не попалась, – слышу я свой голос. Он звучит немного странно, но, возможно, оно и к лучшему. Ко мне поворачиваются пять недоверчивых лиц. – Штырь чуть не застукал, когда я хотела свалить. Я шла прямо на него.

Они молчат.

Я кладу рюкзак рядом с девушкой в заношенной футболке с логотипом Metallica – судя по виду, футболке лет десять, не меньше.

– Посижу с вами немного. Очень не хочется с ним общаться, – говорю я так уверенно, что на секунду действительно ощущаю уверенность, словно я из тех людей, которые каждый день рискуют головой.

Я сажусь, и никто не говорит ни слова. Девушка с «Металликой» покусывает ноготь. Парень, который спросил про меня, заплетает в косичку прядь засаленных волос. Я бросаю взгляд на Мелани – она ожесточенно копается в рюкзаке. Два молчаливых парня в очках возвращаются к прерванной карточной игре.

– Блин, – говорит Мелани. – Кейтлин, может, хоть у тебя есть сигарета?

Видимо, остальных она уже опросила. Я ее последний шанс.

– Извини, – отвечаю я.

И лед между нами ломается.

– Ты же дружила с Ингрид Бауэр, да? – спрашивает Металлика.

– Да.

– Ты знала, что она это сделает? – спрашивает Сальные Волосы. – В смысле – она тебе рассказала?

Он задает вопрос совершенно буднично, словно это нормально – выпытывать у незнакомых людей подробности самого ужасного события в их жизни. Он застает меня врасплох. Я не знаю, как реагировать, поэтому просто отвечаю:

– Нет.

– Жаль, – вздыхает Металлика.

– Я слышал, что она вскрыла себе вены, – продолжает парень. – Жесть. Это тебе не из ружья застрелиться или там газом надышаться. Для этого нужны стальные яйца.

Я открываю рот, но у меня не выходит ни звука.

Один из игроков, не отрываясь от карт, говорит:

– Парень моей кузины спрыгнул с моста Золотые Ворота. Тоже неплохо, но тут я с тобой согласен: это легче, чем вскрыть вены. Нужно резать глубоко, через все сухожилие. Большинству становится плохо на полпути, и они теряют сознание.

– С каких пор ты заделался экспертом? – фыркает Металлика.

– Я думал это сделать, – говорит он, поправляя очки. – В восьмом классе. Я подробно изучил вопрос.

– Лошара, – говорит второй игрок. – Какой же ты тупой. «Изучил вопрос», как же.

Я не понимаю, кто эти люди. Я смотрю на Мелани. Теперь она копается в рюкзаке Сальных Волос.

– Прекрати, – взвизгивает он.

Перед нами раскинулось бейсбольное поле: аккуратно подстриженная трава, ровные земляные насыпи на базах. Я представляю, как выхожу на середину поля и падаю. В моем воображении сцена проигрывается ускоренно, как в кино, когда растение пробивается из земли, вырастает и умирает меньше чем за минуту. Только в моей голове время движется в обратном направлении. Я засыпаю на поле; голубое небо становится сначала серым, потом розовым, потом черным. Появляются звезды. Луна опускается. Восходит солнце. Год перематывается назад. Я немного смещаюсь. На мне другая одежда – та, которую я носила в прошлом году. Звенит звонок. Я встаю, беру рюкзак. Он стал легче. Я иду на первый урок и сажусь рядом с Ингрид.

Мелани вскакивает на ноги, и моя фантазия рассыпается.

– Хочу курить! – воет она. И я не знаю, что промелькнуло между нами в тот день в торговом центре, потому что сейчас я не чувствую ничего.

Я больше не хочу их слушать, поэтому забрасываю свой тяжелый рюкзак на плечи и начинаю спускаться с трибун.