Господин, которого убили дважды

Елизавета Родкевич

Господин, которого убили дважды

Глава 1

*

Усадьба Верховских горела огнями: Владимир Борисович давал званый вечер в честь именин своей жены, Анны Васильевны. Гости пока не танцевали, но оркестр уже гремел, а слуги то и дело сновали в толпе, поднося шампанское и закуски.

Однако не всем было весело в этот вечер. В тихом уголке усадьбы, у оплетённой розами арки, стояла женщина в темно-синем платье, отделанном кружевом. Плечи её слегка подрагивали, а с губ то и дело срывались тихие всхлипы.

Вдруг где-то за её спиной хрустнула ветка. Дама в синем обернулась и, старательно вглядываясь в тёмный силуэт, представший перед ней, спросила:

— Кто здесь?

— Это я, Софья Константиновна. Неужели вы не узнали меня?

Голос был до боли знаком, и женщина наморщила лоб, пытаясь понять, кто стоял перед ней.

— Я не понимаю… Кто вы?

— Ein Teil fon jener Kraft, die staets das Böse will und staets das Gute schafft1. Рад видеть вас!

— Ах, Алексей Николаевич! — она приветливо улыбнулась, наконец узнав встречного. — Я тоже очень рада вас видеть. Признаться, вы меня напугали, — в голосе её чувствовались недавние слёзы, и тот, кого назвали Алексеем, настороженно спросил:

— Простите мне моё любопытство, но с вами всё хорошо? Вы плакали?

— Нет, не извольте беспокоиться. Всё прекрасно, право, — Софья говорила с горестной иронией, и, Алексею стало нестерпимо жаль её.

— Мне пора идти. Дмитрий, должно быть, уже потерял меня. До скорой встречи, — попрощавшись, она направилась к дому, откуда доносилась музыка. Постояв в саду ещё с минуту, мужчина пошёл вслед за ней.

В полонезе, вальсе и мазурке прошли следующие два часа. Алексей Якунин безуспешно искал свою знакомую в толпе. Завидев вдалеке именинницу, он направился поздравить её и засвидетельствовать своё почтение.

— Алёшенька, дорогой, здравствуй! — радостно воскликнула Анна Васильевна.

— Поздравляю вас с именинами, дорогая тётушка. Пусть улыбка не сходит с ваших уст, — он поцеловал ей руку.

— Алёша, ты, может быть, останешься на пару дней у нас? — спросила тётя после их непродолжительной беседы. — Я хочу познакомить тебя с одной девушкой — тебе уже давно пора было найти невесту!

Алексей поморщился, и, сдерживая раздражение, ответил:

— Я буду очень рад.

Признаться честно, ему совершенно не хотелось расстраивать тётушку. Многие годы она делала тщетные попытки женить его, и ужасно обижалась, когда тому не нравились выбранные ею девушки. Все, как на подбор, глупые и наивные или же невероятно надменные, они ни капли не интересовали Алексея.

— Ты знаешь, у нас останутся ещё Елизаровы и Реутовы.

— Елизаровы? Чудесно. А Реутовы? Я никогда не слышал о них.

— Они приехали навестить меня из Воронежской губернии. С Юлией Михайловной мы знакомы с девичества. Она вдова, после смерти мужа у неё осталось двое детей: сын, Павел — врач, и дочь, Марья — писаная красавица, ей только-только исполнилось шестнадцать. Вся их семья сейчас в трауре, поэтому они не принимают участия в празднике. Мы можем пройти в гостиную, чтобы я представила тебя им.

Что-то отвлекло внимание Алексея. Среди толпы мелькнуло синее платье, отделанное кружевом, и послышался знакомый голос.

— А вот и Софья Константиновна. Пойдём, поприветствуешь её.

Что-то внутри Якунина словно загорелось, и его обдало жаром. Алексей, стараясь сдержать нелепую улыбку, последовал за Анной Васильевной и вскоре увидел Софью.

— Софья Константиновна, здравствуйте! Мой дорогой племянник, Алексей Николаевич, хочет засвидетельствовать вам своё почтение, — зачастила Анна Васильевна.

— Мы с Алексеем Николаевичем уже виделись, — Софья улыбнулась, но улыбка это была вымученной, встревоженной.

— Замечательно! А где же Дмитрий Сергеевич? — поинтересовалась тётушка.

— Он отошёл к карточным столам, должно быть.

— В таком случае, позвольте узнать, какую кадриль я буду иметь честь танцевать с вами? — заговорил молчавший до этого момента Якунин.

— Я думаю, следующую.

Мазурка закончилась, оркестр принялся играть кадриль, и Алексей подал руку Софье. Они, как предписывал этикет, беседовали о какой-то нелепице весь танец, но почти не слушали, что говорят: оба пристально смотрели друг на друга, и, казалось, что между ними пробегали искры. Софья улыбалась, но на этот раз не вымучено, а счастливо, и в глазах её плясал огонь, как будто ей снова было шестнадцать.

Танец закончился, и они разошлись. Алексей хотел было пригласить Софью на следующий краковяк, но кто-то из знакомых подошёл поприветствовать его, и дама исчезла в толпе.

— Алёша, вот ты где! Пойдём, я хочу познакомить тебя с Реутовыми, — послышался голос тётушки. Она неожиданно появилась за спиной, и Якунин вздрогнул. Решив не расстраивать именинницу, он последовал за ней.

Рядом с окном, в самом углу гостиной, Алексей увидел троих человек. Первая дама — старшая Реутова, как догадался Алексей, была одета в строгое чёрное платье. Она была по-девически статна, хотя на лице её уже появились первые морщины. Рядом с ней, облокотившись о подоконник, стоял молодой мужчина, невероятно похожий на неё. Те же серо-голубые глаза и прямые светлые волосы, тот же орлиный профиль — всё свидетельствовало о том, что это её сын. Чуть поодаль прохаживалась девушка в чёрно-коричневом платье. Из-за пышных рукавов жиго2 её и без того тонкая талия казалась осиной.

— Юлия Михайловна, позвольте представить вам моего племянника, Алексея Николаевича Якунина.

— Чрезвычайно рад встрече, — сказал мужчина, поцеловав даме руку. — Позвольте выразить вам мои глубочайшие соболезнования.

— Спасибо, — она улыбнулась по-светски, прохладно и надменно. — Разрешите представить вам моего сына, Павла Александровича.

— Приятно познакомиться, Алексей Николаевич. Анна Васильевна много о вас рассказывала, — с улыбкой сказал мужчина.

Пока Юлия Михайловна отвлеклась, чтобы позвать дочь, тётушка отошла, а мужчины продолжали молчать. Мысли Павла были заняты чем-то другим.

— Алексей Николаевич, могу ли я обратиться к вам с просьбой? — наконец заговорил он.

— Разумеется. Я в вашем распоряжении.

— Я недавно видел в окне невысокого рыжеволосого мужчину, у него был тёмно-зелёный галстук-бабочка. Быть может, вы знаете этого человека?

— Должно быть, вы говорите о Дмитрии Елизарове? Я не припомню других рыжеволосых знакомых у тётушки.

— Должно быть. Благодарю вас. Прошу меня извинить, но я отойду: мне нужно поговорить с ним, — с этими словами Реутов отправился на поиски Елизарова.

— Алексей Николаевич, я хочу представить вам свою дочь, Марью Александровну, — не успел Павел отойти, как перед Алексеем появилась Юлия Михайловна.

— Я очень рад нашему знакомству.

— Спасибо, это взаимно, — младшая Реутова, как и положено молодой и хорошенькой девушке, стыдливо улыбнулась, а щёки её зарделись румянцем.

— Раз уж я не буду иметь честь танцевать с Марьей Александровной, то быть может, я могу угостить вас чем-нибудь?

— Благодарю, мы с Машей будем весьма рады шампанскому, — сказала Юлия Михайловна.

Марья залилась краской и смущённо проговорила:

— Прошу меня простить, но я совсем не люблю шампанского. Извините, пожалуйста, я вовсе не…

— Всё в порядке, — прервал её тираду извинений Алексей и ушёл за напитками. Краем уха он услышал гневный шёпот Юлии Михайловны, отчитывавшей дочь. Когда Алексей вновь подошёл к ним с бокалом шампанского для старшей Реутовой, осведомилась:

— Я слышала, Алексей Николаевич, что вы служите. Должно быть, вы офицер?

— Имею честь быть поручиком.

— Военное дело — это так страшно… А вам приходилось убивать, Алексей Николаевич? — спросила, взволнованно взглянув на него, Марья.

«Какое чистое и наивное создание», — подумал, улыбнувшись, Якунин, а затем покачал головой.

— Я никогда не был на войне, да и на дуэлях не убивал. Но то, о чём вы говорите, Марья Александровна, дело весьма нехитрое. Человек по природе своей склонен к жестокости.

— Боюсь, что здесь я с вами не соглашусь. Как может ребёнок, невинный ангел, быть склонен к жестокости? — вмешалась в разговор старшая Реутова.

— Вы правы, Юлия Михайловна, в том, что мы рождаемся непорочными, однако, с каждым годом становимся лишь хуже, — он устало улыбнулся, — Прошу меня извинить, но я должен отойти. До скорой встречи!

Когда они попрощались, а светская беседа была закончена, Якунин пошёл на улицу, чтобы немного подышать свежим воздухом и встал, прислонившись к раскидистому дуб.

Что может быть прекраснее майской прохладной ночи? Отблески луны падали на водную гладь пруда, в которой отражались берёзы, покрытые нежной молодой листвой. Аромат сирени и цветущих яблонь дурманил, и на душе было хорошо и легко, как бывает только у наивных гимназистов и влюблённых.

Где-то за спиной Алексея послышался шум.

— Ах, вот вы где, ненаглядная моя! — в тоне говорившего чувствовалась ирония, не предвещавшая ничего доброго.

— Дмитрий, я…

Женский голос… Да это же Софья! Якунин резко обернулся. Перед его глазами предстала она, а рядом — невысокий рыжий мужчина с зелёным галстуком-бабочкой на шее — Дмитрий Елизаров, её муж.

— Думаете, я не видел, как вы смотрели на него?

Софья что-то тихо сказала, потупив взгляд. Его лицо покраснело, а голос задрожал от ярости:

— Не забывайте: всё, что у вас есть, эти наряды, эти деньги, да хоть то, что ваш отец ещё не умер от голода — всё это только благодаря мне! И какая за это благодарность? Вы даже ребёнка мне не можете подарить, а теперь решили ещё и изменить? Помните: стоит мне захотеть, и ваша карета превратится в тыкву, а сами вы умрёте в нищете!

Они оба замолчали, и тишину прерывали лишь всхлипы Софьи.

— А всё же мне интересно, — мужчина усмехнулся в усы, — это заиграли мещанские корни вашей маменьки или же вы решили уподобиться дамам полусвета?

— Как вы можете! Я… я ненавижу вас! — она разрыдалась и закрыла лицо руками.

Кровь запульсировала в висках, и, не в силах больше сдерживать гнев, Якунин вышел из тени высокого дерева, направляясь к паре.

— Добрый вечер. Если у вас, Дмитрий Сергеевич, есть вопросы, касающиеся нашего с Софьей Константиновной танца, то можете задать их мне, а не издеваться над несчастной женщиной, — Алексей быстрыми шагами приблизился и встал рядом, в упор глядя на Елизарова.

— Добро пожаловать, милостивый государь! Вы легки на помине. Как я погляжу, вы благородный рыцарь, защищающий прекрасных дам от драконов. Ну и где же тогда ваша шпага с конём?

— Конь у меня есть, — Алексей подошёл к Дмитрию ещё на шаг. — А на шпагах сражаются только с мужчинами.

— Что вы сказали? — Елизаров, словно ужаленный, подскочил на месте.

— Раз вы только и можете, что срывать свой гнев на женщине, а не высказать мне свои претензии, то у меня возникают сомнения в том, настоящий ли вы мужчина и благородный ли вы человек.

— Молите Господа, чтобы я ослышался! — почти что прошипел Елизаров.

— Отнюдь, ваш слух вас не подводит.

— Мерзавец! — голос оскорблённого Дмитрия дрожал от ярости. Миг, и перчатка уже брошена к ногам его обидчика.

— Нет! Нет, умоляю, не надо! — Софья встала между ними. Оба, не обращая на неё внимания, продолжали буравить друг друга взглядами.

— Со временем и местом определимся позже, — старясь подавить гнев, проговорил Елизаров. — До скорой встречи, а мы с супругой с вашего позволения покинем вас, — он приобнял Софью и направился к дому.

Алексей хотел было выкрикнуть что-то, но она обернулась и с мольбой взглянула на него, и тот понял все без слов.

Дмитрий Сергеевич Елизаров

**

Было страшно. Казалось, он боялся впервые в жизни, но не за себя: вдруг с Софьей что-то случится? Это ужасное бездействие мучило Алексея. Он то и дело вскакивал с кровати и бродил по комнате, вороша воспоминания, а затем снова садился.

Он знал Софью с тех далёких времён, когда мальчишкой жил в имении Верховских. Сонечка, тогда ещё Лазарева, была у них частым гостем. «Остра на язык и уж слишком смешлива», — так говорила о ней тётушка. И правда, девичий смех звонким колокольчиком всякий раз разливался по дому во время званных вечеров и семейных ужинов. Невысокая, пышная, темноокая, она с первой их встречи увлекла собой пятнадцатилетнего Алексея, и тайные свидания в саду у раскидистого дуба навсегда остались в его памяти. Однако пришло время отправляться на службу, и Якунин уехал в Петербург. Прошло пять долгих лет, прежде чем они увиделись снова. Софья вышла замуж за Дмитрия, стала Елизаровой, и теперь больше звонкий смех не звучал по вечерам гостиной. Бывшая возлюбленная Алексея остепенилась, сделалась строгой и серьёзной, но каждый раз, когда при виде Якунина она восклицала «Ах, Алексей Николаевич!», а в голосе чувствовались столь знакомые, милые сердцу нотки, сердце его сжималось от терпкой тоски. Да, он тосковал, и каждое воспоминание о ней несло лишь боль, а потому весной тысяча восемьсот девяносто первого года он вновь уехал в Петербург и продолжил службу. Но вот, спустя пять с половиной лет он вернулся в ставшие ему родными края, вернулся с позором… «Нет, надо гнать от себя эти мысли, решительно гнать» — подумал Якунин перед тем, как отдаться во власть Морфея.

Казалось, что в тревоге прошла вся ночь, но спустя пару часов он, проснувшись, обнаружил, что сумел задремать, а затем снова провалился в беспокойный сон.

Разбудил его громкий крик. Быстро одевшись, Якунин бросился вниз по лестнице. Мысли роились в его голове, возможные варианты развития событий представали перед глазами… Но вот они — тревожно распахнутые двери. Софья в ночном одеянии без сознания лежала на кровати, а испуганная горничная приводила её в чувство. Дмитрий же сидел в кресле, но струйка крови, стекающая по его виску, не оставляла сомнений в том, что с ним произошло. От кресла отошёл Павел.

— Мёртв. Судя по всему, застрелили несколько минут назад, — еле слышно сказал он.

Стало так тихо, что Алексею было слышно, как бешено бьётся его сердце. Казалось, что время остановилось. Сколько уже прошло? Несколько секунд, минута, час? Гости и хозяева имения, горничные — все молча стояли, не веря в случившееся. Наконец Алексей негромко сказал: