Помоги проекту - поделись книгой:
Теперь его игра приобрела опасный оборот. Вместо того чтобы с восторгом последовать за «благодетелем Европы» на войну с Наполеоном, зловредные пруссаки повернули почему-то свои пушки не на запад, а на восток. Все попытки договориться оказались бесплодными, а прусский король, сославшись на болезнь, отказался от личной встречи с Александром. На западной стороне Пилицы лицом к войскам Буксгевдена стояли войска также в полной боевой готовности. И в Пруссии все почему-то заговорили о войне не с Францией, а с Россией. Принцесса Луиза Прусская, княгиня Радзивилл, вспоминала: «В 1805 г. я поехала… в Варшаву, и на пути… я встретила много войск, которые шли через Одер [на границу. –
«Отныне, – писал Чарторыйский русскому послу в Вене, – мы не можем более вступить в Пруссию, делая вид, будто мы не знаем, что она намерена воспротивиться вступлению наших войск… В случае войны с Пруссией нам придется воевать уже не с государством, застигнутым врасплох и в силу неожиданности вынужденным быть более сговорчивым, а с державой, предупрежденной заранее, решившей защищаться и имевшей время для подготовки»[425].
Напрасно министр иностранных дел Пруссии барон Гарденберг, взывая к разуму русского правительства, заявлял: «Государственность, честь и независимость [Пруссии. –
Политика царя и его министра иностранных дел поставила Россию на грань войны, которую никто не ожидал, – войны с государством, находившимся в самых лучших отношениях с Российской империей, единственным грехом которого было то, что оно не хотело немедленно воевать с Наполеоном! Как ни странно, князь Чарторыйский даже не скрывал ни тогда, ни позже своих намерений. В своих мемуарах он написал: «Я должен признать, что видел, насколько маловероятно втянуть Пруссию в союз. Но это меня вовсе не печалило. Конечно, я не пренебрегал никакими доводами, чтобы заставить ее присоединиться к нам, но я с удовольствием предвидел, что в случае отказа мы пройдем по ней с оружием в руках»[427]. Князь надеялся, что результатом войны должно было стать восстановление Польского королевства. Политика Чарторыйского в эти дни была такова, что знаменитый историк александровской эпохи великий князь Николай Михайлович, говоря о поведении князя, написал, что оно было «цинично и даже преступно для руководителя русских интересов»[428]. Но дело в том, что это была линия не только Чарторыйского, но и политика царя Александра.
Сложно даже предсказать те неисчислимые последствия, которые имела бы эта война. Сам Чарторыйский признавал: «…нужно ожидать войны по всей форме, которую Пруссия будет вести со всей возможной энергией, и немедленного и безусловного союза ее с Францией»[429]. И тем не менее 28 сентября (10 октября) министр говорил: «…если король ответит отказом на все, что было бы полезным для общего блага и могло бы оградить честь императора, его величество, несмотря на свое крайнее желание избежать этого и на стремление во всем считаться с выгодой и безопасностью своего союзника, полон решимости начать войну против Пруссии, и наша армия перейдет Пилицу…»[430]
Подобное безрассудное предприятие поддерживало только одно государство – Англия. Лорд Гоуэр, который прибыл в этот момент в ставку царя, заявил, что в случае начала русско-прусской войны деньги, выделенные Англией для субсидий Пруссии, пойдут на оплату этой войны.
Нужно сказать, что в случае начала войны с Пруссией последствия конфликта для России были бы таковы, что даже неудачи, произошедшие в ходе войны 1805 г. с Наполеоном, показались бы детскими шалостями. Пруссия располагала почти 200-тысячной армией, готовой к войне. Она была полна решимости отразить немотивированное и несправедливое нападение. В этом случае Наполеон не просто выиграл бы войну с третьей коалицией, а фактически подчинил своему влиянию Европу, причем она приняла бы это влияние по своей воле. У Пруссии, как понимал сам Чарторыйский, не оставалось в таком случае никакого другого пути, кроме как союз с Францией, где Пруссии, разумеется, отведена была роль младшего брата. Австрия, разгромленная под Ульмом и брошенная на произвол судьбы тем, кто увлек ее в борьбу, не только не пожелала бы продолжать войну, но должна была бы в конечном итоге принять правила игры Наполеона.
Так могло произойти объединение континентальных держав, подобное тому, которое создал Наполеон в 1810–1811 гг. Однако это объединение было бы создано не силой оружия, а почти что добровольно, под давлением необходимости сопротивляться двум опасным непредсказуемым государствам: Англии и России. Всякая маска поборника справедливости в борьбе против гнета «узурпатора» окончательно была бы сорвана с Александра, а Россия оказалась бы в политической изоляции.
И тем не менее навязчивая идея Александра была столь сильна, что он готов был в эти дни приказать русской армии форсировать Пилицу и начать войну с Пруссией! Непонятно, как этого безумного политического решения – готовности воевать с Пруссией только из-за того, что она отказывается вступить в коалицию, не замечают историки, считающие, что Александр преследовал разумные соображения, начиная войну 1805 г.
На счастье царя, в этот момент рядом с ним оказался австрийский посол граф Стадион, который буквально умолял Александра отказаться от безумного шага, представив ему письма, в которых венский двор «настаивал на том, чтобы любой ценой избежать войны с Пруссией».
Фортуна действительно улыбалась царю в эти дни. По настоянию своего окружения Александр, прежде чем начать войну, послал все-таки в Берлин своего адъютанта Петра Долгорукого с целью попытать последний шанс склонить пруссаков на сторону коалиции. Однако миссия Долгорукого уже была близка к полному провалу, как в прусскую столицу пришло известие, совершенно перевернувшее ситуацию. В Берлине с изумлением узнали о нарушении французскими войсками нейтралитета прусских земель в Анспахе.
Эта новость поразила Пруссию поистине как удар грома. «Общее чувство охватило народ и армию, – вспоминал прусский офицер. – Повсюду чувствовали боль от оскорбления, которое было нам нанесено, и голос нации был един – все требовали войны»[431]. На этот раз речь шла о войне с Францией. Немедленно было дано разрешение на проход русских войск, а прусские части получили приказ сниматься с восточных границ и двигаться на запад. Таким образом, несколько сэкономленных дней марша для войск Бернадотта и Мармона в корне перевернули всю расстановку политических сил в Европе. Самоуверенное нарушение нейтралитета Пруссии лишило Наполеона редкого шанса достичь полного триумфа минимальными усилиями.
Через несколько дней Александр был уже в Берлине. А затем продолжил переговоры с прусской королевской четой в загородном дворце в Потсдаме, где молодой царь опять очаровывал своим томным взглядом безнадежно влюбленную Луизу. Правда, здесь возникли некоторые осложнения. Вслед за известием о нарушении нейтралитета прусской территории пришли новости о разгроме австрийцев под Ульмом.
Сокрушительное поражение армии Макка вернуло Фридриху Вильгельму его нерешительность. «Трудности, с которыми мы постоянно сталкивались, – писал Чарторыйский, – …сильно возросли в связи с уверенностью в полном поражении австрийцев, а упорное нежелание короля… отказаться от системы нейтралитета… еще более укрепилось»[432].
В этой ситуации Фридрих Вильгельм по совету известного государственного деятеля графа Гаугвица принял половинчатое решение: Пруссия подписывала не союзный договор с Россией, а лишь соглашение о вооруженном посредничестве. Согласно декларации, принятой 3 ноября 1805 г., Пруссия обязывалась представить Наполеону требования, на которых потенциальные союзники готовы были согласиться с ним на мир. Правда, эти требования были составлены так, что, как признавал Чарторыйский в письме Семену Воронцову, «невозможно, чтобы Бонапарт согласился на них»[433]. Казалось бы, что это равносильно объявлению войны Франции, однако Гаугвиц вставил в соглашение маленькую строчку, которая во многом делала его неопределенным. «Переговоры же [с Наполеоном. –
Таким образом, ловкий министр давал Пруссии отсрочку по крайней мере на месяц. За это время война в Австрии должна была вступить в решающую фазу, и в случае чего прусское правительство всегда могло найти повод отказаться от участия в конфликте. Кроме того, понимая, что Александру уже просто некуда деться, пруссаки потребовали за свое содействие невообразимой цены – передачи Пруссии либо Ганновера, либо Голландии. Можно себе представить, как выкручивался Чарторыйский в своем послании Воронцову, когда объяснял ему, что русский посол должен будет потребовать у Англии не только субсидии для пруссаков, но и «маленький подарок» в виде Ганновера!
Политические задачи коалиции, ее цели окончательно запутались. Желая заставить державы Европы воевать с Наполеоном, потому что он подчинил своему влиянию часть Италии, Голландию и ряд германских земель, Александр вынужден был сам посулить им захват именно этих же земель: Ломбардии для австрийцев, Голландии и Северной Германии для пруссаков. Да еще ему надо было суметь сделать так, чтобы один из союзников отдал другому те территории, из-за которых и разгорелся весь сыр-бор!
Запутанность политического решения не помешала тем не менее Александру в очередной раз разыграть перед прекрасной королевой театральную сцену. Во время последнего ужина с королевской четой в Потсдаме Александр выразил глубокое сожаление, что покидает Пруссию, не отдав дань уважения праху Фридриха Великого. Русский царь, Фридрих Вильгельм III и закутанная в черный плащ Луиза спустились с подсвечниками в руках в мрачное подземелье, где стояли гробы Фридриха Вильгельма I и Фридриха II. Заставив короля и королеву принести клятву дружбы, Александр решил, что лучше всего завершить эту церемонию поцелуем гроба короля, семь лет воевавшего с Россией. Лубочные картинки с изображением «клятвы у гроба Фридриха» обошли всю Европу и Россию, где вызвали, прямо скажем, некоторое недоумение…
Впрочем, все эти переговоры и клятвы были не более чем дележом шкуры неубитого медведя. А пока дело больше решали пушки и «большие батальоны», о которых Наполеон как-то сказал, что «они всегда правы». И так как 150-тысячное войско застряло в Пруссии, «большие батальоны» на театре военных действий были явно не на стороне русских.
Маленькая армия Кутузова продолжала свой марш вглубь австрийских земель. Сначала войска двигались не торопясь. Но 22 сентября в Тешене австрийское командование обратилось с настоятельной просьбой любой ценой ускорить марш. Дело в том, что в это время у австрийцев появились сведения о стремительном движении Великой армии с берегов Ла-Манша в Баварию. Конечно, никто из австрийских стратегов и отдаленно не мог себе представить, какая сила надвигалась с запада, но предчувствие опасности явно витало в воздухе. По настоятельному требованию союзников Кутузов вынужден был предпринять изнурительные форсированные марши. Половину переходов пехотинцы совершали в пешем строю, а половину – ехали на подводах, куда были сложены ранцы и шинели. Часть конницы спешили, и она шла и ехала на подводах вместе с пехотой, а лошадей, у которых были сбиты спины, вели в поводу. Артиллерии выделили дополнительных лошадей. В результате скорость марша возросла до 45–60 км в сутки.
Погода была в эти дни очень плохая не только в Баварии, но и на всей территории Германии. В скором времени армия стала представлять собой печальное зрелище. Но австрийские власти требовали: быстрее, быстрее, быстрее… «Решительно невозможно продолжать поход только что предложенным способом, – заявил Кутузов австрийскому уполномоченному генерал-майору Штрауху в письме от 1 октября 1805 г. – …русские императорские войска не должны более совершать форсированные переходы… Ваше Превосходительство, сами увидите невозможность этого, если Вы любезно обратите внимание на большое количество больных; число их за эти два дня удвоилось, и даже здоровые так обессилели, что почти не могут больше передвигаться. Сюда добавляется еще то, что у большинства при теперешней сырости порвана обувь; они были вынуждены идти босиком, и ноги их так пострадали от острых камней шоссейной дороги, что они не могут нести службу. Интересам обоих императорских дворов было бы совершенно противно, чтобы армия продвигалась в таком состоянии и не приходила на место назначения даже в половинном составе, потому что даже те, которые до сих пор благополучно перенесли все тяготы, пришли бы, конечно, такими утомленными и обессиленными, что они оказались бы непригодными для полевой службы»[435].
Проблем накопилось столь много, что, когда 4 октября армия дошла до Брюнна, Кутузов вынужден был на время ее оставить и отправиться в Вену, где 6 октября его встретил русский посол граф Разумовский. На следующий день вместе с послом Кутузов отправился к императору Францу, принявшему его в загородном охотничьем замке Хетцендорф. Австрийцы, наученные опытом общения со своенравным Суворовым, с опаской ожидали встречи с русским главнокомандующим. Однако они были приятно удивлены. Дипломатичный Кутузов никого не эпатировал странными выходками: не бил зеркал в своей резиденции, не появлялся голым на балконе перед толпой, не требовал в качестве ложа пук соломы – словом, был учтивым светским человеком, приятным собеседником. Император со своей стороны любезно встретил русского главнокомандующего. Он пригласил его на обед и благодарил Кутузова за скорость марша. Франц также изъявил полную готовность во всем помогать русской армии, а офицерам даже пожаловал 60 тыс. серебряных гульденов в качестве «столовых денег».
8 октября Кутузов встретился с вице-канцлером Кобенцелем, с которым они дружили еще в бытность Кобенцеля послом в Петербурге. У них было много общих воспоминаний, общих знакомых и даже общих грешков. Кобенцеля в свое время отозвали из Петербурга за несколько неумеренную любовь к театру, а также за слишком навязчивые ухаживания за красавицей женой князя Долгорукова. Михаил Илларионович также был большой любитель женского пола, и у него были с вице-канцлером интересные темы для разговоров не только по политическим вопросам…
Встретился Кутузов и с членами Гофкригсрата (Высшего военного совета). Русский главнокомандующий дипломатично не стал спорить с австрийскими генералами, тем более что план войны изменить было уже невозможно, а своей деликатностью и обходительностью добился всего, что ему было нужно. Австрийцы обещали, что хорошо обеспечат его армию продовольствием, боеприпасами и точными топографическими картами, которых очень не хватало штабу армии.
Что касается положения на театре военных действий, то австрийцы полностью обнадежили русского главнокомандующего. Кутузову сообщили о донесении Макка, в котором он писал Францу следующее: «Никогда никакая армия не находилась в столь выгодном положении, как наша для того, чтобы одержать победу над неприятелем. Сожалею только об одном, что нет здесь императора и Ваше Величество не сможет быть свидетелем торжества своих войск»[436].
Получив подобные заверения о прекрасном состоянии дел, Михаил Илларионович 9 октября отправился в Браунау, австрийский город, находящийся в 250 км к востоку от Вены. В ту эпоху это была важная пограничная крепость. Накануне его приезда в Браунау вступили передовые колонны русской армии. Так как об этом пункте постоянно говорили как о некой важной цели марша, в войсках царило радостное оживление. «…прибыли мы в город Браунау, – записал в своем дневнике русский офицер Федор Глинка. – Колонна наша под начальством генерала Милорадовича вступила в город с восклицаниями: ура! Во всех полках играла музыка и пели веселые песни. Город Браунау, стоящий на берегу Инна, пограничный между Австрией и Баварией, имеет прекрасные укрепления, но ни одного человека в гарнизоне; имеет много медных пушек в арсеналах; но очень мало исправных на валах и ни одного запасного магазейна. Удивительно, для чего цесарцы[437]не хотели привести славной крепости сей в оборонительное состояние. Правда, что между его и французскою армиею стоит около ста тысяч австрийцев при Ульме под начальством принца Фердинанда и генерала Макка»[438].
Несмотря на бодрый дух войск, русский главнокомандующий не мог быть не обеспокоен. Во-первых, вследствие 22-дневных форсированных маршей колонны растянулись на многие десятки километров. Далеко позади остались пушки и обозы. Непосредственно под командой Кутузова собралось к 14 октября не более 30 тыс. человек. 6-я колонна Подольской армии (около 9 тыс. человек) еще перед вступлением на австрийскую территорию была отделена от войск Кутузова и направлена на юг, так как появились сведения о возможном конфликте с турками. Однако затем по настоянию австрийцев для заслона против турок были направлены другие войска, а 6-ю колонну вернули в состав Подольской армии. За счет этих маршей и контрмаршей 6-я колонна оказалась далеко позади, и теперь ее отделяли от главных сил несколько сотен километров.
Наконец, сразу по прибытии Кутузова в Браунау в штаб русского главнокомандующего явился русский посланник в Баварии барон Бюлер. Он сообщил, что французы заняли Мюнхен. Австрийские офицеры и чиновники ничего не могли сообщить на этот счет. Но на третий день своего пребывания в Браунау Кутузов получил письмо от эрцгерцога Фердинанда, датируемое 8 октября. «Наша армия получила важную выгоду овладеть Иллером, Ульмом и Меммингеном… Неприятель не хочет атаковать нас с фронта, но обходит нашу позицию, стараясь помешать мне соединиться с вами, что ему уже удалось, так как он прошел с частью своих войск через Анспах. В самом деле, наше соединение с вами становится временно невозможным или, по крайней мере, опасным, потому что неприятель овладел Донаувертом… У меня под ружьем 70 000 человек. Если неприятель перейдет через Лех, я атакую и разобью его. Находясь в Ульме, я не могу терять выгоды действовать на обоих берегах Дуная… Таким образом смело ожидаем мы времени, когда ваша армия будет в состоянии выступить, и вместе с вами найдем мы возможность приготовить неприятелю участь, какую он заслуживает… Моя армия одушевлена мужеством. С полною уверенностью надеемся мы на такое же расположение духа в ваших войсках. Для соединения с вами нам не будет ничего трудного, ничего невозможного»[439].
Действительно, на следующий день 17 октября Кутузов получил известие об одержанной австрийцами победе. Речь шла о бое под Хаслахом с дивизией Дюпона, но австрийский рапорт был составлен так неопределенно, что можно было подумать, что речь идет о разгроме целого корпуса Нея. Кутузов отдал приказ по армии, извещающий о победе союзников, и назначил даже благодарственный молебен на утро следующего дня. Однако радость длилась недолго.
Едва были возданы похвалы Всевышнему за дарованный успех, как высланные в Баварию разведчики и передовые разъезды принесли тревожные известия. 19 октября Кутузов написал царю: «По доходящим до меня сегодня с разных сторон сведениям полагать должно с вероподобием, что армия под командой эрцгерцога Фердинанда сильно разбита неприятелем и потеряла Ульм и Меммингем, где притом взято в плен французскими войсками двадцать четыре батальона австрийских… Иные сказывают, что его королевское высочество ретируется вниз по левому берегу Дуная, а иные, что пошел к Тиролю… Сообщения с армиею эрцгерцога Фердинанда совершенно отрезаны, я, однако, употребил все средства, не жалея нимало и денег, дабы получить что-либо положительного о его высочестве; несколько людей, разнообразно переодетых, посланы уже для разведывания»[440].
Буквально сразу после составления этого рапорта Кутузов получил неожиданное подкрепление. Генерал Кинмайер, который не стал пытаться спасать главные силы армии Макка, присоединился к русской армии. Корпус Кинмайера насчитывал 24 батальона и 60 эскадронов – всего 18 тыс. человек. Вслед за ним в Браунау прибыл еще один австрийский отряд, четыре батальона пехоты и Гессен-Гомбургский гусарский полк под командованием генерала Ностица (около 3 тыс. человек). Эти войска Кутузов расположил на правом и левом флангах своей армии. Отряд Ностица – в 40 км к северу у Пассау, а корпус Кинмайера – в 50 км к югу у Зальцбурга. Командование этими войсками было поручено генералу Мерфельду. Вместе с австрийцами армия Кутузова отныне насчитывала около 56–57 тыс. человек[441].
Австрийские генералы, собравшиеся в Браунау, пытались уговорить Кутузова выступать на Мюнхен, выбить оттуда французов и хотя бы вступить в связь с армией Макка. Однако Кутузов продолжал стоять на месте.
Абсурдность плана союзников открылась во всей своей наготе. Вместо того чтобы сконцентрировать свои войска и огромной массой двинуться в наступление, было сделано все для того, чтобы распылить силы. Союзники, точнее император Александр, видели сразу слишком много политических целей: вовлечь Баварию в состав коалиции, заставить Пруссию присоединиться к союзу, надавить на Данию… В результате, имея в общей сложности значительное численное преимущество, они оказались везде слабы. Но это еще не все. Сначала, чтобы оккупировать Баварию, форсированными маршами вперед была брошена армия Макка. Потом вдруг поняли, что она оказалась опасно отделена от остальных войск, и с таким же бешеным упорством стали гнать вперед армию Кутузова, в результате чего она оставила тысячи больных и выбившихся из сил солдат на дорогах, растеряла свои обозы и пушки. При этом 150 тыс. русских солдат стояли на прусских границах. Обладая абсолютной стратегической инициативой – ведь именно союзники приняли решение о начале войны, – они могли сначала сконцентрировать свою армию, а потом с почти что 300-тысячным войском двинуться вперед по долине Дуная. В этом случае Наполеону пришлось бы решать куда более сложную задачу. Теперь же изможденная поспешными маршами армия Кутузова осталась один на один с победоносными войсками Наполеона, и от русского главнокомандующего требовали двинуться в наступление!
Михаил Илларионович с самого начала был в числе противников политики Александра. Он был одним из видных деятелей «русской партии», выступавшей за независимую политику России. Он считал, что эта война совершенно не нужна, но, разумеется, не стал отказываться от выгодного назначения на пост командующего армией. Как русский генерал и главнокомандующий он, несмотря на свои политические взгляды, готов был сделать все возможное для победы русского оружия. Но он совершенно не желал делать невозможное для спасения гибнущей австрийской армии, оказываясь крайним в бредовой стратегической ситуации, в которую его поставили Александр I и австрийский Гофкригсрат. Будучи по своему характеру человеком обходительным и дипломатичным, тщательно взвешивающим все свои слова и поступки, он не стал устраивать скандалов австрийцам, а тем более открыто перечить царю. Он просто сделал все для того, чтобы тянуть время. Кутузов отправил послание в Вену, в котором запрашивал разрешение от императора Франца. Он прекрасно знал, что будет поступать все равно по-своему. Но письмо давало ему несколько дней отсрочки, а заодно демонстрировало уважение к начальству.
Послание императору было отправлено 22 октября, а на следующий день ситуация стала предельно ясной. В штаб Кутузова в разбитой карете приехал австрийский генерал с перевязанной головой. Л. Н. Толстой так прекрасно описал в своем романе сцену встречи Макка с Кутузовым, что ее просто сложно представить иначе. «Дверь кабинета отворилась, и на пороге ее показался Кутузов. Генерал с повязанною головой, как будто убегая от опасности, нагнувшись, большими, быстрыми шагами худых ног подошел к Кутузову.
– Vous voyez le malheureux Mack[442], – проговорил он сорвавшимся голосом.
Лицо Кутузова, стоявшего в дверях кабинета, несколько мгновений оставалось совершенно неподвижно. Потом, как волна, побежала по его лицу морщина, лоб разгладился: он почтительно наклонил голову, закрыл глаза, молча пропустил мимо себя Макка и сам за собой затворил дверь»[443].
Неизвестно, как в действительности произошла эта встреча, но ясно, что известия от Макка были самым настоящим шоком для русского главнокомандующего. Действительность превзошла все самые мрачные ожидания. Теперь у Кутузова не осталось ни малейших сомнений в необходимости немедленного отступления. Однако, как всегда дипломатичный, он пригласил Макка и Мерфельда отобедать вместе и обратился к ним за советом, что делать дальше. Ответ на свои вопросы Кутузов, разумеется, знал заранее. Но внешние приличия были опять-таки соблюдены.
Сразу после этого Кутузов написал письмо императору Францу: «Генерал Макк, прибывший в Браунау, осведомил меня о всем, что касается армии его королевского высочества эрцгерцога Фердинанда, а также сообщил мне сведения о французах. Одновременно он сказал, что весьма спешил с приездом сюда, чтобы отговорить меня продвигаться вперед, ввиду того, что Бонапарт сосредотачивает все свои силы в Мюнхене, чтоб обратить их на меня, и что я рискую быть окруженным со всех сторон несколькими корпусами противника, значительно превосходящего меня численностью. Мы, генерал Макк, генерал Мерфельд и я, сочли необходимым, чтоб я отступил с армией к Ламбаху, где буду ждать приказаний вашего императорского и королевского величества, постепенно отходя, смотря по обстоятельствам, до Эннса и Линца, на случай, если враг будет мне сильно угрожать»[444].
Если в письме австрийскому императору Кутузов говорил только о военных проблемах, то в послании русскому послу в Вене графу Разумовскому и почти такой же депеше князю Чарторыйскому главнокомандующий сообщил и очень важные политические новости. Дело в том, что сразу после капитуляции в Ульме генерал Макк был приглашен в штаб-квартиру Наполеона в аббатстве Эльхинген и имел с французским императором долгую беседу. «Отправляйтесь в Вену, – сказал он Макку. – Я разрешаю вам сказать от моего имени императору Францу, что я желаю только мира и что мне очень жаль, что этот мир был нарушен. Я готов договориться с ним и предложить ему самые выгодные условия. Я готов вести переговоры и с Россией, раз вы этого желаете. Пусть мне сообщат предложения этих двух держав. Я готов принести жертвы, даже большие жертвы. Я объявляю это вам и прошу вас, сообщите вашему государю, что достаточно было бы, чтобы он послал ко мне графа Кобенцеля или кого-нибудь другого вместе с русским уполномоченным, чтобы начать переговоры»[445].
Обстоятельства этой беседы Макк не скрывал от Кутузова, и проницательный полководец сразу понял, что из этого всего может выйти. Он не мог не замечать, что австрийцы шли на эту войну без всякого подъема, и не сомневался, что после страшной катастрофы, которую претерпела их армия под Ульмом, они не могут не начать думать о переговорах. Кутузов также великолепно отдавал себе отчет в том, что его декларация австрийскому императору о возможной защите пути на Вену является не больше чем блефом. Армия Буксгевдена была еще далеко-далеко (на пути из Троппау), армия Беннигсена находилась у Варшавы, армия эрцгерцога Иоанна была отрезана в Тироле, а многочисленная армия эрцгерцога Карла в Италии оказалась совершенно бесполезной там, где действительно решалась участь войны. Кутузов мог рассчитывать только на свои силы, но у него, по самым оптимистичным оценкам, было в три раза меньше войск, чем у Наполеона. Значит, путь на Вену для французов открыт, и если этого еще не понимал австрийский император, то в скором времени он должен был осознать опасность со всей очевидностью. В такой ситуации дальнейшее существование прочного союза оказывалось более чем под вопросом. Было ясно, что австрийцы могут начать сепаратные переговоры, и война становилась для русских совершенно абсурдной.
Конечно, говорить это все в лоб дипломатичный Кутузов не мог и не хотел. Однако дать информацию к размышлению тем, кто принимает политические решения, он был просто обязан. Нужно сказать, что Михаил Илларионович сделал это с присущей ему тонкостью и деликатностью. В послании, адресованном 24 октября графу Разумовскому, он написал:
«В тот же день, когда Макк попал в руки французов, Бонапарт велел привести его к себе. С двух часов пополудни до тех пор, пока не зажгли свечи, он, по его словам, находился в кабинете главы французского правительства, который в течение этого времени несколько раз говорил ему о том, что он желает прекращения военных действий. Г-н Макк ему отвечал, что император, его государь, также не отказался бы от примирения на прочных основах, что он никогда не противился, но что, несмотря на неудачи армии его высочества эрцгерцога Фердинанда, он не сможет принять никакого предложения без согласия его ближайшего союзника, русского императора. Бонапарт ответил, что он готов вести переговоры также и с нашим августейшим государем, чувства которого ему прекрасно известны, и он произнес буквально следующие слова: “Александр – хороший человек. Добрый и прямодушный, но мне не нравится его министерство, которое предано Англии и целиком управляется ею”. Затем он добавил, по-прежнему обращаясь к Макку: “Вы можете сказать императору, Вашему государю, что я решил пойти на жертвы, и даже на большие жертвы, чтобы восстановить мир в Европе; к тому же я уверен в Пруссии…” Макк согласился некоторым образом взять на себя поручение Бонапарта передать его императорскому и королевскому в-ву предложения о мире, но больше он ничего не сказал мне об этом, и, видя его сдержанность, я не стал слишком его расспрашивать…
Этот разговор навел меня на мысль о том, что, с одной стороны, глава французского правительства, возможно, сделал довольно выгодные предложения австрийскому кабинету с целью оторвать его от коалиции… и что, с другой стороны, венский двор будет, вероятно, более сговорчив в момент, когда после постигшей его неудачи он видит, что враг готов проникнуть в самое сердце его владений. Я счел своим долгом сообщить Вам об этом, г-н посол, чтобы Вы могли вовремя принять меры, благодаря которым Вы будете знать, о чем может пойти речь в австрийском кабинете в связи с предложениями, которые поручено передать г-ну Макку»[446].
Почти слово в слово русский главнокомандующий повторил то же самое в обращении к Чарторыйскому.
Письма Кутузова можно поистине привести в качестве примера дипломатического искусства. Внешне ни единым словом он не высказал порицания политике Александра I и его министра. Русский генерал «просто» сообщал министру иностранных дел и послу важную информацию. Более того, соблюдая все правила этикета и субординации, он не стал писать об этом царю. Хотя до этого он сообщал Александру обо всех даже малозначительных делах Подольской армии. Так, буквально за три дня до этого Кутузов информировал царя даже о том, что в Нарвском мушкетерском полку «полковник Черемисенов не старался о починке обоза и не подковал в свое время полковых лошадей»[447]. Весьма странно выглядит на фоне сообщений о несвоевременной ковке обозных лошадей отсутствие письма царю с важнейшей политической новостью.
Кутузов прекрасно понимал, что сообщать подобные вещи напрямую Александру – значит только еще больше раздражать его. Осторожный полководец предпочел говорить с теми, кто влияет на решения царя. Он указывал на то, что рассчитывать на нерушимый союз с австрийцами в подобной ситуации более чем проблематично. А заодно намекал на то, что Наполеон никоим образом не желает войны с Россией и испытывает по отношению к русскому императору самые теплые чувства.
Движение армий вдоль долины Дуная
Эти соображения Кутузова не вызовут никакой реакции со стороны министра иностранных дел, но для злопамятного Александра послужат, вероятно, еще одной причиной ненависти к выдающемуся полководцу.
24 октября, когда Кутузов писал донесения министру и послу, им были отданы приказы о начале отступления русских войск вдоль по долине Дуная в сторону Вены – официально речь шла об отходе на Линц (в 100 км к востоку от Браунау). Полки должны были выйти из Браунау в шесть утра 25 октября, а тяжелые обозы – в совершенной ночи в четыре утра. Всем тем частям, которые еще не присоединились к армии, было отдано распоряжение оставаться на своих местах, дожидаясь подхода главных сил.
Федор Глинка описал этот день в своем дневнике: «Какое волнение! Весь город в тревоге, жители в слезах и в отчаянии… генерал Макк, отпущенный на честное слово, прибыл в Браунау и объявил главнокомандующему, что вся австрийская армия, стоявшая при Ульме, разбита и забрана в плен; остатки сей несчастной армии, потеряв знамена и честь, некоторые даже без ружей и без амуниции, бегут через Браунау и рассеиваются в Австрии. Солдаты наши в недоумении; им велят отступать; но что делать?.. Россия и помощь далеко от нас; должно отступать; завтрашний день до рассвета оставим Браунау»[448].
Уже на марше Кутузов получил замечательный совет от императора Франца: «Избегать поражений, сохранять войска целыми, невредимыми, но удерживать его на каждом шагу, давая время явиться на театре войны эрцгерцогам Карлу и Иоанну и шедшим из России корпусам»[449].
Императора Франца, конечно, понять можно – оказавшись почти против воли в катастрофической ситуации, он, разумеется, меньше всего желал видеть, как по улицам его столицы маршируют наполеоновские полки. Но, с другой стороны, зная о слабости армии Кутузова, он понимал, что требовать от него дать генеральное сражение французам – это поистине самоубийственное решение. Поэтому он желал двух несовместимых между собой действий: с одной стороны, удерживать неприятеля «на каждом шагу», а с другой – «избегать поражений, сохранять войска целыми».
Кутузов, как всегда вежливо, отвечал, что он очень ценит доверие императора и необычайно благодарен ему за ценные указания. «Я убежден в необходимости следовать присланному мне операционному плану», – писал он. Однако тут же добавлял фразу, которая перечеркивала все дипломатичные любезности: «Если мне оспаривать у неприятеля каждый шаг, я должен буду выдерживать его нападения, а когда часть войск вступает в дело, случается надобность подкреплять их, от чего может завязаться большое сражение и последовать неудача»[450].
Поэтому, даже и не пытаясь изобразить подготовку к обороне, русская армия скорыми маршами шла строго в обратном направлении по той же дороге, по которой она форсированными маршами пришла в Браунау. Погода опять испортилась, и начались беспрерывные дожди, на смену которым скоро пришел мокрый снег и слякоть. Дороги были разбиты, пехота, конница и обозы завязали в грязи.
Разумеется, что моральный дух армии при всей ее доброй воле не мог оставаться на прежнем уровне. Вообще всегда отступающая армия имеет склонность ворчать, быть недовольной своими командирами, а уж тем более когда к этому добавляются трудные погодные условия и усталость. Русская армия не являлась исключением, и уже на четвертый день тяжелого перехода Кутузов вынужден был констатировать не самое лучшее состояние вверенных ему войск. «…большая часть нижних чинов, хотя и в силах были следовать за полком, но из лени и послабления ложились по дороге большими кучами единственно для грабежа и разорения ближайших селений. Наиболее оказалось таковых в Московском и Подольском полках…»[451]
Генерал Ермолов вспоминал об этих днях: «…в продовольствии был ужаснейший недостаток, который дал повод войскам к грабежу и распутствам; вселились беспорядки, и обнаружилось неповиновение. От полков множество было отсталых людей, и мы бродягам научились давать название мародеров: это было первое заимствованное нами от французов. Они собирались толпами и в некотором виде устройства, ибо посланный один раз эскадрон гусар для воспрепятствования грабежа видел в них готовность без страха принять атаку»[452].
В таком виде союзная армия подошла к Ламбаху и Вельсу. Прибывший в Вельс для встречи с Кутузовым собственной персоной австрийский император мог констатировать, в какой тяжелой ситуации находятся дела коалиции. Теперь он уже не настаивал на том, чтобы остановить французов на пути к Вене. Франц II изъявил готовность пожертвовать столицей, но желал все-таки, чтобы Кутузов держался как можно дольше на выгодных оборонительных рубежах, прежде всего за рекой Энс, а потом в предмостном укреплении перед городом Кремс. Наконец, уже покинув Вельс, император 30 октября направил Кутузову письмо с просьбой навести порядок в отступающем войске. «Я был вынужден вследствие доходящих до меня жалоб назначить к собравшимся вместе обозам конвой из шести эскадронов гусар с строгим приказанием не допускать беспорядков, которые принуждают жителей обращаться в бегство, а местных начальников лишают физической возможности исполнять служебные обязанности и способствовать продовольствию командуемой вами армии»[453].
Недалеко от городка Ламбах французский авангард нагнал отступающую русскую армию. Здесь впервые в эпоху правления Наполеона и Александра скрестились штыки русских и французских солдат…
Едва Наполеон завершил ульмский маневр, как его главной целью стал разгром армии Кутузова до подхода войск Буксгевдена. Император был уверен, что эта победа будет решающей. Пруссаки в этом случае не осмелятся выступить на стороне коалиции, австрийцам ничего другого не останется, как подписать мир, а если даже в этих условиях Александр будет упорствовать в продолжении войны, все шансы будут на стороне французов. Поэтому 22 октября, покинув аббатство Эльхинген, император нагнал свои войска на марше в Аугсбурге, а вечером 24 октября прибыл в Мюнхен, куда он вступил во главе своей гвардии. Столица Баварии встретила его как освободителя.
Молодой гвардеец написал в своем дневнике: «Мы вступили в город в парадной форме. Огромная толпа высыпала нам навстречу, кажется, что жители были рады видеть гвардию и своего защитника. Они встретили нас с самой большой радостью. Не было места, где они не выражали бы нам свою признательность. Они обнимали нас, так они были счастливы избавиться наконец от притеснений австрийцев. Они украсили свои дома эмблемами, выражающими радость видеть в городе того, кто возрождал их отечество, и своих спасителей»[454].
26 октября в Мюнхене император подписал очередной, одиннадцатый бюллетень Великой армии… Идея сообщать широкой публике о ходе военных действий с помощью официальных сводок, так называемых бюллетеней, пришла Наполеону в голову в начале войны. С помощью этих сообщений о ходе военных операций он воздействовал на общественное мнение в благожелательном для правительства направлении. Это было новостью в истории вооруженных конфликтов и послужило началом того, что принято сейчас называть «информационная война». Несмотря на то что по своему определению бюллетени не были объективными и, если было необходимо, «смело» обращались с реальностью, как это происходит сейчас в информационных выпусках телевидения, они все-таки отличались от беззастенчивой лжи, которую доносят до публики современные средства массовой информации, рассказывая о том или ином военном конфликте.
В частности, в бюллетенях сообщалось расположение французских корпусов и силы неприятеля, довольно подробно рассказывалось о ходе боевых операций. Так как начало войны 1805 г. развивалось самым успешным для французов образом, то и лгать не было особой необходимости. Девятый бюллетень от 21 октября 1805 г., который сообщал о победе под Ульмом, говорил, что в ходе операции было захвачено 60 тыс. человек. На самом деле было взято в плен 37 тыс., но, как уже отмечалось, общие потери австрийцев составляли 50 тыс. человек и, следовательно, были очень близки к числу, указанному в бюллетене. Говорилось также, что в Ульме взято 60 пушек, а на самом деле было взято даже больше – 63 артиллерийских орудия. Если бы сейчас воюющие стороны с такой же точностью сообщали о потерях своих и противника, можно было бы это назвать поистине редкостной объективностью.
В бюллетене из Мюнхена подчеркивалось дружелюбное отношение населения Баварии и спокойная уверенность императора в победе. «Город был иллюминирован с большим вкусом. Многие украсили свои дома эмблемами, которые выражали их дружественные чувства. Третьего брюмера [25 октября. –
Действительно, Великая армия была на марше. Она разделилась на две большие группы. Одна из них, численностью 150 тыс. человек (гвардия, 1-й, 2-й, 3-й, 4-й, 5-й корпуса, 1-я, 2-я, 3-я драгунские дивизии, 1-я, 2-я дивизии тяжелой кавалерии и часть баварской армии), должна была двигаться навстречу русским. Другая, численностью около 50 тыс. человек (6-й и 7-й корпуса, 4-я драгунская дивизия, дивизия спешенных драгун, часть баварцев, вюртембергские и баденские контингенты), должна была обеспечивать коммуникации, а также прикрывать операции главных сил со стороны Тироля.
Город Аугсбург стал первым мощным войсковым депо. По приказу Наполеона инженерные войска привели в порядок заброшенные старые укрепления, восстановили движение воды с целью заполнения крепостного рва, соорудили деревянные палисады для прикрытия с тыла земляных укреплений. На валах поставили 40 полевых пушек, что было вполне достаточно, чтобы отразить внезапный налет какого-нибудь небольшого вражеского отряда. Крупные монастыри, которых в городе было великое множество, были распределены по одному на армейский корпус для устройства отдельных депо. Здесь под руководством офицеров корпуса, которому был выделен монастырь, устраивались госпитали для больных, сюда стекались отставшие солдаты. По мере накопления отставших и выздоравливающих они направлялись догонять действующую армию. Комендантом города был назначен бригадный генерал Рене.
Надежно обеспечив фланги и тылы своей армии, позаботившись о политическом обеспечении дальнейших военных действий, император мог смело двигаться вперед, будучи спокоен за коммуникации.
Несмотря на дурную погоду, моральный дух Великой армии был очень высок. Победа под Ульмом вызвала огромный подъем. Большинство солдат, участвовавших в ульмской операции, не успели даже сделать и одного выстрела и поэтому горели желанием побыстрее встретиться с новыми неприятельскими отрядами. Отныне все они были уверены в своей непобедимости.
27 октября авангард Великой армии подошел к реке Инн у города Мюльдорф. Мост был, разумеется, разрушен, а на противоположном берегу стоял небольшой австрийский арьергард. Едва огонь французских батарей заставил австрийцев покинуть свой пост, как саперы принялись за работу. Все так спешили, что едва было устроено нечто похожее на узенькую переправу, вперед двинулась пехота, а затем маршал Даву, который находился здесь, приказал переходить и коннице. «Это было действительно удивительным зрелищем, почти чудом – видеть, как легкая кавалерия переходит по мосткам, по которым с опаской двигалась даже пехота», – рассказывает очевидец.
Французская армия устремилась к Браунау. 29 октября утром с левого берега к городу подошел маршал Ланн со своим авангардом, по правому – Мюрат и Даву. Город никто не защищал, и французские авангарды вступили в крепость, а 30-го сюда прибыл сам император.
«Браунау нужно рассматривать как одно из самых замечательных и одно из самых полезных приобретений для армии, – сообщал четырнадцатый бюллетень. – Эта крепость окружена мощными укреплениями с бастионами, подъемными мостами, равелинами и рвами, наполненными водой. Здесь были найдены многочисленные артиллерийские склады, все в прекрасном состоянии. Но во что сложно поверить – это то, что в крепости находились большие запасы провианта. Здесь было найдено 40 тыс. рационов хлеба, готовых к раздаче, более 1000 мешков муки. Крепостная артиллерия насчитывала 45 пушек, каждая с двумя запасными лафетами, а также значительное количество мортир и гаубиц, снабженных 40 тыс. ядер. Русские оставили сотню милье[456]пороха, большое количество патронов, свинца, тысячу ружей и припасы, необходимые для того, чтобы выдержать большую осаду»[457]. По приказу Наполеона город Браунау был превращен в очередное армейское депо. Сюда было приказано переместить тяжелый артиллерийский парк из Аугсбурга.
31 октября в шесть часов утра французский авангард выступил из местечка Рид недалеко от Браунау и двинулся на преследование отступающих союзников. В голове французских колонн был 1-й конно-егерский полк и две бригады драгун дивизии Бомона. Вместе с кавалерией шел отряд пехоты из корпуса Даву[458]. Очень скоро французские конные егеря наткнулись на отступающие войска. Это были четыре австрийских батальона. Французская конница тотчас же атаковала неприятеля и, заставив австрийцев поспешно отступать, захватила несколько сот пленных. Однако очень скоро впереди были обнаружены другие войска, развернутые для боя. Это был русский арьергард.
Примерно в 2 км к востоку от Ламбаха стояли готовые к бою два батальона 6-го егерского и два батальона 8-го егерского полка. Их поддерживали Павлоградские гусары и несколько пушек конной артиллерии. Французы тотчас же начали развертываться для атаки, выдвинув вперед конную артиллерию.
Рапорты обеих сторон говорят о том, что разгорелась якобы отчаянная схватка. Что касается генерала Ермолова, то он в своих мемуарах пишет: «Мы занимали выгодное местоположение, войска нашего арьергарда противостали с наилучшим духом, потеря была незначительна; отличился 8-й егерский полк, коего начальник полковник граф Головкин умер от полученной раны. Потеряно одно орудие конноартиллерийской роты полковника Игнатьева, под которым лопнула ось от излишней экономии в коломази. Начальство точной причины не узнало, а полковник Игнатьев в донесении своем рассудил за благо подбить его неприятельским выстрелом. Авангард французский был не в больших силах, не имевши продовольствия, разбросались по дороге и производили грабеж»[459].
Вероятно, описание Ермолова довольно близко к истине. Потери с обеих сторон были довольно скромные. Русские войска, согласно отчету Кутузова, потеряли 141 пехотинца убитыми и ранеными, в Павлоградском гусарском был один гусар убит, двое пропали без вести. У французов, согласно рапорту Бомона, было ранено пятеро драгун. О потерях пехоты рапорт ничего не сообщает, но, согласно справочнику Мартиньена, в 17-м линейном, который принял активное участие в бою, было ранено два офицера. С учетом того, что данные Мартиньена обычно не полные и что соотношение числа потерь офицеров к числу потерь рядовых в пехоте обычно исчисляется в пропорции 1/20, 1/30, можно предположить, что французская пехота потеряла около 50–60 человек убитыми и ранеными, максимум сотню.
Из этих потерь видно, что «битва» была весьма скромной. Небольшой французский авангард не рисковал слишком серьезно атаковать твердо стоящие на позициях войска, а русские также не имели особого желания бросаться очертя голову на неприятеля. Поэтому обе стороны ограничились маневрированием и перестрелкой. Горячий бой разгорелся только вокруг деревни Иединг на подходе к основной русской позиции. Именно в бою за деревню и были в основном убиты и ранены пехотинцы с обеих сторон.
В наступающих сумерках русские отошли к Ламбаху, французские драгуны следовали за ними, держась на расстоянии.
В Ламбахе отступающие союзные войска разделились. Армия Кутузова двинулась в сторону Линца, форсировала реку Траун у города Эберсберг, уничтожив за собой мост, и затем снова двинулась в восточном направлении вдоль Дуная. Главная часть австрийских войск (отряд Кинмайера вместе с генералом Мерфельдом) пошла в восточном направлении к городу Штейер. Таким образом, союзники отступали к Вене двумя параллельными колоннами, одна от другой на расстоянии примерно 25 км. Это было сделано, во-первых, для того, чтобы уменьшить количество войск, идущих одной дорогой. Во-вторых, Кутузов заявил о своем решении на время задержать французскую армию на рубеже реки Энс. Хотя и не очень широкий, но глубокий и быстрый, этот приток Дуная протекает почти строго с севера на юг. Правый восточный берег Энса очень высокий, а во многих местах крутой. Поэтому Энс представляет собой выгодный рубеж обороны. Но для защиты линии Энса необходимо было оборонять не только переправу у одноименного города, но и мост в Штейере. Эту задачу и должен был выполнить корпус Мерфельда.
Кстати, южнее Штейера дороги были совершенно непроходимы для артиллерии. И поэтому достаточно было оборонять 25-километровый участок реки Энса (от Дуная до Штейера) для того, чтобы очень серьезно помешать французам идти на Вену.
Если небольшая армия Кутузова предпочитала двигаться двумя колоннами, то тем более войскам Наполеона совершенно не хватало места на одном шоссе, ведущем вдоль Дуная к Вене. Разумеется, можно было бы пустить корпуса один за другим, но дело в том, что даже один армейский корпус с кавалерией, артиллерией и обозом занимал в глубину до 20 км. Таким образом, если бы пять корпусов шли одной колонной, хвост оказался бы от головы на расстоянии 100 км! В случае необходимости вступить в сражение армии потребовалось бы несколько дней для сбора.
Поэтому Наполеон хотел двигаться несколькими колоннами, однако подходящих дорог в нужном направлении было немного, кроме большого венского шоссе более-менее пригодной оказалась только дорога через Штейер, по которой шли австрийцы. В результате вдоль Дуная по главному шоссе была направлена резервная кавалерия Мюрата, корпуса Ланна, Сульта и гвардия. Корпуса Даву и Мармона двигались по южной дороге на Штейер. Этот путь был менее удобен, чем дорога вдоль Дуная, и авангарды Мармона буквально напирали сзади на колонны Даву. Корпус Бернадотта сильно отстал от передовых соединений, баварцы прикрывали южный фланг армии.
Утром 3 ноября несколько храбрецов из драгунской дивизии Вальтера под огнем австрийцев переправились вплавь через ледяную реку Траун. Захватили несколько лодок и пригнали их на левый берег. Это дало возможность французам перебросить на другую сторону сотню солдат, а затем начать восстановление переправы.
К 14 часам мост был кое-как восстановлен, и Мюрат тотчас бросил вперед конных егерей Мильо и драгун Вальтера. Французские кавалеристы тотчас помчались по дороге и вскоре нагнали хвост русского арьергарда. Однако серьезного боя не произошло. Русские войска поспешно отходили к Энсу. По пути Мюрат захватил около 300 пленных, скорее всего, отставших от своих полков солдат. И к вечеру его передовые кавалеристы увидели крупные массы русских войск, расположенные за рекой Энс. Переправа армии Кутузова на другой берег завершалась. Чтобы захватить мост или хотя бы серьезно атаковать последние переправляющиеся части, у французского авангарда не было сил. К этому моменту к берегу Энса у французов подошли, очевидно, несколько сотен кавалеристов с одной пушкой. Тем не менее сто драгун спешились и со штыками наперевес бросились в город.
Сделать что-нибудь серьезное эта горстка солдат, конечно, не могла. Мост вскоре запылал, подожженный спешенным эскадроном Павлоградских гусар[460]. Французы выкатили свою единственную пушку и дали несколько выстрелов картечью. С восточного берега в ответ открыли огонь русские орудия. Федор Глинка, свидетель этих событий, несколько сгущая краски, пишет: «Вся земля потрясалась, окрестные горы трепетали, и встревоженное эхо во глубине долин повторяло стон природы. Зажигательные вещества положены были на мост. Каким-то нечаянным случаем он загорелся прежде с нашей стороны. Французы бросились на противный конец и хотели гасить: но генерал Кутузов, приехавший также к реке, дает знак – и вдруг несколько отважных егерей под картечными выстрелами бросаются через огонь, прогоняют французов и зажигают с их стороны мост: вот каковы русские.
Загоревшийся мост увеличил пожар. Все небо побагровело, и бурные воды реки Энса приняли вид пламенной тверди. Разряжавшиеся каркасы и гранаты стремили потоки огненных искр. Если прибавить к сему ужасный стук барабанов, сильную ружейную стрельбу двух тысяч кроатов[461], залегших в шанцах и действовавших из двуствольных своих ружей, и крик сражающихся; то можно иметь некоторое понятие о ночной сшибке при Энсе»[462].
Несмотря на многочисленность сил, развернутых Кутузовым за рекой Энс, битвы не состоялось. Уже на следующий день армия Кутузова продолжила отступление. Михайловский-Данилевский в своей официальной истории 1805 г. утверждает, что русский полководец серьезно собирался оборонять рубеж Энса, но, узнав о занятии французами Штейера, дал приказ отходить. На самом деле корпус Даву выбил австрийцев из Штейера только 4 ноября в полдень, а мосты были восстановлены лишь к полудню следующего дня. Главные же силы русских начали отход уже 4-го утром. Скорее всего, Кутузов с самого начала решил не рисковать и не собирался защищать даже очень выгодный рубеж. Более того, все обстояло с точностью до наоборот – Мерфельд защищал переправу у Штейера лишь символически, потому что узнал об отступлении Кутузова.
В общем бурный Энс почти не задержал марш Великой армии. К раннему утру 5 ноября главный мост через реку был уже восстановлен. В пять утра по приказу Мюрата авангард начал переходить Энс и разворачиваться на равнине на противоположном берегу. В семь утра здесь выстроились плотными рядами войска, назначенные в авангард: бригада гусар Трейяра, конно-егерские бригады Мильо и Фоконне, драгунская дивизия Вальтера, гренадерская дивизия Удино, кирасирские дивизии Нансути и д’Опуля. Мюрат предчувствовал, что день будет жарким, и поэтому хотел провести смотр своим войскам. Вероятно, отважный кавалерист был доволен. Пехота и конница встретили появление, как всегда, пышно разодетого Мюрата во главе многочисленного штаба ликующими криками «Да здравствует император!». Было видно, что солдаты, несмотря на усталость предыдущих маршей, рвутся в бой.
Им не пришлось долго ждать. В девять часов утра тотчас после окончания смотра авангард двинулся вперед и, не пройдя и часа, встретил неприятеля. У деревни Штремберг стояли австрийцы – три батальона хорватов и несколько эскадронов гусар Гессен-Гомбургского полка. Так как хорваты закрепились в садах, окружавших деревню, гусары предусмотрительно вызвали пехоту. 300 гренадер из бригады Дюпа скорым шагом догнали голову колонны, развернулись и тотчас атаковали. Австрийцы были выбиты из деревни, и французская кавалерия бросилась в атаку, порубив и взяв в плен несколько сотен хорватов.
Ободренные успехом, французы устремились дальше. Но тут им встретился новый отряд неприятеля, к которому присоединились отступившие от Штремберга части. На этот раз пришлось дождаться конной артиллерии. Едва заговорили пушки, как австрийцы продолжили отступление, а гусары бригады Трейяра бросились за ними в погоню. Вдоль дороги там и сям встречались небольшие перелески, где могли с удобством разместиться стрелки. Но французская конница под личным предводительством Мюрата буквально висела на плечах неприятеля, и продвижение авангарда было серией непрерывных столкновений с небольшими группами австрийцев. Не следует удивляться, что речь идет об австрийских войсках. С армией Кутузова продолжал следовать отряд генерала Ностица, состоявший из двух хорватских пограничных полков (№ 7 Бродера и № 9 Петервайдейнер) и венгерских гусар. Именно с этими частями пришлось сражаться передовым полкам французов.
У деревни Эд, примерно в 20 км от места переправы, Мюрат снова натолкнулся на неприятеля… Что это были за войска – понять непросто. Рапорт Багратиона, который командовал в этот день арьергардом, составлен на удивление туманно и состоит, если не считать перечисления потерь, всего лишь из нескольких фраз. Совершенно не ясно, когда его войска и в каком месте впервые столкнулись с французами. Что же касается французских отчетов, в них часто путают австрийские войска с русскими. Действительно, австрийцы и русские двигались и сражались в этот день вместе, а понять, кто есть кто, со стороны было очень сложно. И те и другие были в одинаково прокопченных бивачными огнями шинелях и в похожих киверах.
Скорее всего, все же у деревни Эд французы натолкнулись на четыре батальона из отряда Багратиона, поддержанных несколькими эскадронами Павлоградских гусар. Мюрат со своей стороны развернул для боя гусар и конных егерей. Удино подвел пехоту. Бой снова был скоротечным. Русские батальоны начали отступать, а сам Мюрат вместе с генералом Удино во главе офицеров штаба и нескольких сотен конных егерей ринулись в атаку. Через несколько мгновений пышно разодетая группа генералов и офицеров врубилась в ряды пехоты. Атака была столь стремительной, что арьергард был с ходу опрокинут, и несколько сотен пехотинцев попало в плен.
Но настоящий бой еще только начинался. Неотступно преследуя бегущих по лесной дороге, французская конница вырвалась на большую поляну. В бой вступила вторая часть отряда Багратиона…
Что действительно произошло дальше – выяснить не так-то просто. Сколько было батальонов и каких полков на лесной опушке – неизвестно. Ясно только, что в общей сложности арьергард Багратиона, кроме относящегося к нему отряда Ностица, состоял из 9 пехотных батальонов и 10 эскадронов Павлоградского гусарского полка[463]. На поляне находилась, видимо, главная часть отряда Багратиона, которая прикрыла отступающих австрийцев, и батальоны, опрокинутые под Эдом. Французы сумели быстро развернуть войска и выкатили две пушки конной артиллерии, которые своим огнем заставили русских гусар и пехоту двинуться вперед. Последовала отчаянная схватка, и стремительной атакой французские гусары и конные егеря опрокинули русских. «Невзирая на храбрость, с каковою дрались Киевский и Малороссийский гренадерские и 6-й егерский полки, несмотря на все усилия князя Багратиона, – вспоминает генерал Ермолов, – не могли они устоять против стремления превосходного неприятеля и, потерпев большой урон, приведены были в замешательство. Артиллерия сбита была с своих мест, и войска в нестройных толпах теснились на дороге»[464].
Рапорт Багратиона, правда, говорит прямо противоположное: «…неприятель появился в сильных нескольких колоннах, преследовал меня и, наконец, атаковал со всей своею силой, почему я, построясь в надлежащий боевой порядок, вступил в сражение, и, несмотря на превосходство его сил, был он несколько раз разбит и прогнан, после чего генерал-майор Милорадович, бывший тут для подкрепления моего, довершая победу, вступил в дело, и я с авангардом отступил назад. Сражение продолжалось с полками вверенного мне авангарда около 4 часов»[465].
Если учитывать, что рапорт Милорадовича, который действительно с успехом действовал в этот день, примерно в десять раз подробнее «отчета» Багратиона, можно предположить, что последнему не очень хотелось вдаваться в подробности. Багратион ограничился лишь ничего не значащей фразой о том, что неприятель был «несколько раз разбит и прогнан», при этом не указывается ни время, ни место, ни какой, хотя бы приблизительно, это был неприятель. Наконец, Багратион, в отличие от Милорадовича, даже не представил списка отличившихся.
Французские донесения при всех их отдельных разночтениях очень подробны. Они приводят время отдельных стычек, названия деревень, рядом с которыми в тот или иной момент разворачивался бой. Рапорт Милорадовича подтверждает их. Конечно, благородный воин не хотел подводить своего коллегу, и о действиях отряда Багратиона почти что ничего не сказано, однако несколько слов выдают все-таки общую картину. Милорадович пишет: «…когда неприятель атаковал и преследовал арьергард, под командою господина генерал-майора князя Багратиона состоящий, пошел я… к оному на подкрепление»[466].
Бегущие части Багратиона бросились назад – кто по дороге, а кто через лес. Мюрат с гусарами и конными егерями, генералы Вальтер, Удино, Трейяр и Мильо неотступно их преследовали. Все рапорты сходятся на том, что дорога довольно долго вела через лес и преследование длилось почти три четверти часа. Капитан Лежен, адъютант Бертье, был среди разгоряченных атакой французских кавалеристов. Он мало что запомнил из деталей боя, зато величественный образ зимнего леса остался у него надолго в памяти: «Было холодно. На земле и деревьях Амштеттенского леса лежал толстый слой снега… Мы нигде еще не видели природы в такой зимней красоте. В этот день она предстала перед нами в самом блестящем уборе. Сверкающий иней переливался сиянием на желтых дубовых листьях и покрывал темно-зеленые лапы елей. Это ледяное обрамление скрывало формы, которые становились еще более расплывчатыми от легкого тумана, и создавало удивительную картину. В лучах солнца переливались тысячи огромных сосулек… свешивавшихся с деревьев подобно сверкающим люстрам. Никогда бальный зал не отражал блеск такого прекрасного хрусталя… Я заметил, обращаясь к маршалу Мюрату, насколько прекрасно это зрелище, и мы восхищались этими северными чудесами, не останавливая нашей скачки под ледяными сводами…»[467]
Поделиться книгой: