Последний министр. Книга 3

— Мне ли напоминать тебе, Саша, какие вести начали поступать от информаторов с фронта…

— Кто докладывал?! Фамилии! — Протопопов поднял пистолет тотчас. — Это уже вопрос.

Милюков взглянул на чёрное дуло пистолета, смотревшее ему в лицо.

— Демидов, Пуришкевич — эти зимой. А в мае, как ты помнишь, туда поехал сам Родзянко. Он хотел убедиться, что распускаемые служи преувеличены. Но Галицийский фронт, отступление…

Протопопов медленно опустил пистолет.

— Отсюда и последовало заявление о необходимости правительства общественного доверия. Такая формулировка наиболее обобщала и объединяла всех… за исключением «прогрессистов» и более левых, которые остались стоять за «ответственное министерство». Ты спрашивал как появился прогрессивный блок. Вокруг этой формулировки. Потому как ни левые, ни правые нас тогда не поддержали. Теперь понятно для чего я рассказывал тебе историю?

— Как блок нашёл поддержку в Госсовете? — вопрос Милюкова Протопопов пропустил мимо ушей. — Кто этому способствовал?

— Нам сочувствовал граф Олсуфьев. Небезызвестный вам, Александр Дмитриевич, — Милюков взял себя в руки и не преминул запустить шпильку Протопопову.

Графа прежний министр знал более чем хорошо, что правда, то правда. Достаточно сказать, что они вместе были членами де­ле­гации (Александр Дмитриевич Протопопов ее возглавил) от Государственной Думы, которая в 1916 году посетила Ве­ли­ко­бри­та­нию, Фран­цию и Ита­лию. А потом ­­в Сток­голь­ме, по ини­циа­ти­ве этого самого Олсуфьева, Протопопов встретился с Вар­бур­гом... но это другая история, из которой, кстати, росли корни ненависти к министру внутренних дел.

— В Госсовете у большинства имелось требование создания сильной власти и прямое указание на нежелательные стороны внутренней политики: борьба с национальностями, преследование печати, сословное разъединение вместо объединения… Таким образом образовался прогрессивный блок Государственной Думы.

— Были ли в правительстве те, кто способствовал его созданию?

— Ну...

— Это вопрос, Павел Николаевич, лучше бы вам ответить.

— Кривошеин через посредничество Крупенского. Кривошеин ждал своего премьерства и он ведь был уверен, что разно или поздно возглавит правительство, я полагаю ты можешь припомнить об этих его чаяниях, много слухов ходило, — затараторил Милюков. — Самая первая попытка переговоров связана с этим… Его видели желательным премьером.

Протопопов впитывал. Именно Кривошеин в своё время по сути создал Особые совещания по транспорту и продовольствию. Сейчас он возглавлял Красный Крест...

— Ещё называли Гучкова Александра Ивановича, того же Хвостова на пост премьера… Но как ты знаешь, Саша прогрессивный блок это отнюдь не орудие для достижения политических целей в чьих либо руках. Нет, мы стали новой независимой силой. Во многом ввиду того, что наш блок был связан с Кривошеиным, Горемыкин принял крутые меры и распустил Думу. Ну ты помнишь тот конфликт между Горемыкиным и Кривошеиным? А ведь «министерство доверия» мыслилось без Горемыкина. Отсюда его категоричность ко всему.

— Если все было так хорошо и блок преследовал исключительно благие цели, отчего Государь подписал роспуск, уважаемый? — усмехнулся Протопопов. — Как то не бьется?

— Стало быть, ты... вы помните, что на первом же заседание, когда мы вели переговоры о блоке, стало известно, что Государь желает командовать армией? — Милюков от волнения переходил с «вы» на «ты» и обратно. — И вы стало быть помните, что занятие поста главнокомандующего подвергало опасности нашу страну?

— Это ещё почему?

— Хотя бы потому, что Государь не может быть ответственным лицом. И на это мы указали в своём письме Государю. Увы и ах, впоследствии царь воспринял это как личную обиду.

— Теперь то ты понимаешь, что вы ошиблись в своих оценках? — Протопопов приподнял бровь.

Милюков не ответил. Тогда Александр Дмитриевич задал свой следующий вопрос.

— Именно поэтому, поняв, что просчитались, вы решили устранить Государя? Кто был организатором, Павел Николаевич? Кому не нужен успех России?

Милюков молчал.

А потом, отчетливо понимая что молчание Протопопова не удовлетворит министра и за не ответом последует «действие», кадет бросился к револьверу на столе.

Сдали нервы.

У Павла Николаевича они тоже оказались не из железа.

Понятно, что у изрядно накачавшегося водкой Милюкова ничего не вышло. И в принципе затея его была обречена на полный провал с самого начала. Но осознал это лидер Прогрессивного блока только тогда, когда после хлесткого удара Протопопова ребром ладони в кадык, упал на пятую точку и схватившись за горло начал задыхаться. Павел Николаевич спешно отполз к стене, пытаясь спастись от настигающего его министра внутренних дел с револьвером в руках.

Однако от Протопопова было не уйти. Александр Дмитриевич настиг кадета, приставил дуло револьвера в лоб Милюкову и спустил курок, в котором по всей логике оставалась та самая последняя пуля. Однако и на этот раз от револьвера лишь раздался щелчок. Выстрела не последовало. Барабан был пуст, а все потому, что Протопопов предусмотрительно вытащил пулю прежде чем начать свою игру.

— Гучков... это Гучков... — зашептал кадет.

Протопопов наклонился над Милюковым, который с перепугу превратился в жалкое подобие самого себя и расплакался. Под Павлом Николаевичем растеклось пятно — штаны в районе промежности стали мокрыми.

— Пристрели меня... — зашипел Милюков. — Слышишь? Пристрели?! Я не вынесу такого позора!

Он схватил руку Протопопова, держащую пистолет и принялся судорожно нажимать на пальцы министра, дабы выстрелить. Но барабан револьвера лишь вращался, раздаивались глухие щелчки.

— Живи, по крайней мере пока, — Протопопов примирительно похлопал кадета по щеке.

Выпрямился, вырывая пистолет из скрюченных рук Павла Николаевича. Подошёл к двери, выходу из камеры и, открыв ее, бросил охраннику.

— Отведите этого господина в общую камеру.

Распорядившись, Протопопов уже собрался возвращаться к столу, дабы ожидать следующего думца на допрос. Но в этот момент случилось так, что к министру подбежал Курлов.

— Саша, Голицын приехал, — шепнул он.

— Чего ему надо?

— Хочет видеть тебя и трясёт бумагами.

— Что в них?

— Говорит, что покажет только тебе.

— Веди его сюда, потолкуем.

Протопопов задумался, пытаясь понять чего нужно здесь премьеру. А потом велел вести на допрос новых умельцев из камер. Понятно, что от премьера не стоило ожидать ничего хорошего. Но раз он хочет говорить — так тому и быть.

Глава 4

Глава 4

Как мы помним Николай Дмитриевич Голицын к моменту описываемых событий был человеком хорошо так потоптавшим Землю почти семь десятков лет. Однако обычно держался он бодрячком, не выдавая свой возраст и все видели в нем человека хорошо знающего себе цену, элегантно одевающегося и держащего осанку заправски и по военному. Но и на старуху бывает проруха — после событий в Думском зале Таврического дворца, Голицын сильно сдал и не был похож сам на себя образца сегодняшнего утра.

Глаза навыкат. Краснючие — полопались капилляры.

Усы (а усы к Николая Дмитриевича — это предмет отдельной гордости) растрепаны, не имеют былой формы. А рубаха не заправлена в штаны, что и вовсе непозволительно.

В таком непотребном для премьера российского правительства виде, Голицын влетел в коридор по которому тянулись двери в камеры и, завидев перед собой Протопопова, буквально запрыгал к нему.

— Александр Дмитриевич, батюшка! Я вас то как раз искал!

Сделав последний «прыжок», он застыл перед министром внутренних дел и взглянул Протопопову в глаза своим совершенно жалким взглядом.

— Извольте выслушать...

— Вы говорите, говорите, — Александр Дмитриевич почувствовал от Николая Дмитриевича лёгенький шлейф перегара.

Судя по всему, Голицын не терял время зря и успел угостится для успокоения души и судя по всему сделал это в одиночестве. Ну это на самом деле не мудрено, в другой ситуации Протопопов сам бы не отказался пропустить стопочку для профилактики.

Поняв, что министр учуял перегар, Голицын принялся расшаркиваться и оправдываться.

— Это я чтобы голова работала выпил, не обращайте внимания, Александр Дмитриевич, я трезвенький...

— Давайте к делу, мой хороший, опустим подробности, — перебил Протопопов. — Господин Курлов сообщил, что у вас ко мне есть некий серьёзный разговор. Я вас слушаю. О чем говорить будем?

Голицын подобрался, огляделся. Завидев, что в коридоре они с Протопоповым не одни, взял Александра Дмитриевича под локоть и потянул к аппендиксу, где располагалась дверь в уборную для сотрудников. Пахло там, мягко говоря, не очень (понятно, полагаю, что никто особо не задумывался о чистоте в тюрьме), но противиться Протопопов не стал — если так комфортнее премьеру, то ради Бога.

Спрятавшись в аппендиксе, Голицын ещё раз огляделся и убедившись, что их никто не подслушивает, коснулся обеими руками локтей Протопопова, который скрестил руки на груди.

— Ох и напугали вы меня, милостивый государь, ох и учудили вы... — начал Голицын. — Думал сердце не выдержит за всеми этими вашими разборками и перестрелками. Как же я признаться растерялся, когда все это завертелось в Думском зале! Кто? Где? За кого? Как? Как я заметался!

Протопопов внимательно слушал, смотря премьеру в глаза.

— Ну вы сами разобрались то за кого, кто и где, Николай Дмитриевич? — прямо спросил министр. — Пора бы определяться.

Никакого секрета не было в том, что Голицын, следуя своей природной сути, всегда занимал сторону сильного и от этого плясал, не имея четкой собственной позиции по вопросам, но выражая интересы большинства, как внутри кабинета министров, так и в любых других ситуациях, когда решение требовалось принимать. И вот эти слова о том, что Николай Дмитриевич «заметался» лишь подтверждали его привычную жизненную позицию — максимально обезопасить себя и сделать минимальной свою ответственность.

Проблема только в том, что теперь положиться Голицыну было не на кого, а какие-то решения принимать требовалось по-прежнему. Все эти «риттихи» (читай треповцы), «кригер-войновские», «феодосьевы» и «шаховские» с одной стороны и щегловитовцы «рейны», «раевы», «кульчицкие» и прочая, прочая, прочая — растерялись и прикинулись австралийскими страусами, не желая занимать ту или иную позицию по случившемуся, а соответсвенно формировать большинство, к которому бы Голицын мог благополучно примкнуть. То есть, вроде как события в Таврическом дворце четко обозначили расклад и показали на чей стороне мяч в игре в текущую минуту, а с другой никто не хотел рисковать и мириться с происходящим. Возможно предполагая, что мяч этот очень скоро у текущих лидеров насильно отберут... Как бы то ни было, но сейчас Голицын совершенно не понимал, что делать. Но понять он все таки был обязан, потому как премьер.

Ну а щегловитовцы и треповцы растеклись по Петрограду. Курлов доложил, что сразу в нескольких местах по столице начались секретные совещания, на которых как раз и предстояло выработать позицию большинства. Понятно, что Протопопов не знал теперешних истинных намерений ни одной из правительственных групп, но зато министр знал, что Голицын, не примкнувший ни к треповцам, ни к щегловитовцам, чувствует себя ничуть не лучше, чем говно в проруби, ожидающее своего часа и берега, к которому можно прибиться.

Одно было очевидно — старичок совершенно обескуражен и боится, что любое его решение выйдет боком. Не имея собственной политической воли и четкой программы действия, он хотел, чтобы вся эта ситуация замялась и в идеале не зацепила премьера.

Ну-ну.

Видя, что Голицын не спешит с ответом на поставленный вопрос, Протопопов задал его снова.

— Так что, разобрались за кого, кто и где, Николай Дмитриевич? — а потом добавил перцу. — Знаете ли, милостивый государь, очень странное желание быть политической амебой тогда, когда ты возглавляешь правительство огромной страны в столь непростые времена?

— Александр Дмитриевич...

— Я то Александр Дмитриевич. Ты сам то кто?

Голицын проглотил слова Протопопова, наконец, отпустил его руки, в которые вцепился, словно тисками. Закрыл глаза, запрокинул голову и гулко выдохнул, обдавая Протопопова перегаром.

— Что же вы натворили, Александр Дмитриевич, — прошептал он. — Я теперь могу сказать вам, причём с большой степени определённостью, что будет дальше.

Он вернул голову в исходное положение. Глаза правда не открыл, помассировал подушечками пальцев виски.

— Ну вы договаривайте, — предложил Протопопов.

— А что договаривать, — Голицын всплеснул руками. — Вам самому непонятно, что будет теперь из-за вашего безрассудства... ой-ой, что же делать...

Понимая, что упражнения Голицына в поиске решений вопросов на дне стакана, не прошли без следа и Николай Дмитриевич не до конца трезво соображает, Протопопов решил немножко выправить разговор.

Как?

Попросту схватил щуплого старикашку за шкирку и хорошенечко приложил его спиной о стену.

— Послушай меня, пора бы тебе понять — ты сам кто, я ведь неспроста спрашиваю? Николай Дмитриевич или какой-то безвольный пацан Коля?

— Я-йа... — Голицын закашлялся, Протопопов придавил его локтем.

Больно? Да. Зато премьер быстро трезвел, пуча на министра глаза.

— Отпустите...

— Не отпущу. Пора бы тебе иметь политическую ответственность. Все эти твои треповцы и щегловитовцы ни хрена не одупляют, что происходит в стране на самом деле. И без отмашки сами ничего не могут сделать.

Наверное, Протопопов продолжал бы также придушивать по свойски несчастного премьера и через минуту другую наверняка бы выбил из того признания по чью сторону баррикад Голицын находиться, однако Николай Дмитриевич вдруг потянулся за пазуху и достал оттуда лист бумаги.

Вытянул лист на дрожащих и ходящих ходуном руках, пытаясь его всучить Протопопову. Завидев лист и припомнив, что Курлов говорил будто Голицын требуя Протопопова тряс некими бумагами, Александр Дмитриевич отпустил старика. Взял лист из его рук, приподнял бровь, пробежавшись глазами по строкам, составлявшим его содержимое.

— Прокомментируйте, мой хороший, это что? — спросил он.

Голицын закашлялся, упираясь ладонями в колени и сплевывая мокроту.

— Телеграмма...

— Понятно, что вы мне не нотную грамоту принесли, — Александр Дмитриевич вновь пробежался глазами по листу, зачитывая содержание телеграммы вслух.

Мы же для удобства восприятия приведём полный текст телеграммы прямо тут:

«Телеграмма генерала М. В. Алексеева Государю императору

16 января 1917 г.

Телеграмма номер 237

Принял Кулаков.

Всеподданнейше доношу телеграмму генерал-адъютанта М.В. Алексеева из Ставки шестнадцатого сего января: