Помоги проекту - поделись книгой:
Как ни обидно, из-за тех же пожаров XV и даже XVI веков нашей истории до нашего времени дошло меньше документов, чем от бесконечно древней Месопотамии, где обожженная глина покрытых клинописью табличек оказалась вечной. К счастью, среди немногих других полностью уцелела «писцовая книга» - подробная опись владений небольшого города Торопца, материал которой относит нас к концу XV столетия. Листаем эту, на первый взгляд, скучную книгу:
«…двор Савостея Петрова да брата его Митки да Марьяна Иванова да Ивана да Оницыфора да Митьки да Петрока да Михалка да Юрки Гридиных детей да Васька Овдокимова из Порецкой волости…»
«А с мосту улицею к наместникову двору: двор Бонды Зеленого да брата его Степанова, а в нем живет дворник Иванко Федоров; двор Федка Климятина, а в нем дворник Иванка Спирид».
Современному читателю, не занимающемуся историей котя бы по-любительски, понять нехитрые эти записи, а их многие сотни, не так просто. В первой выписке упомянут двор на Большой улице, принадлежавший «детям боярским», т. е. торопецкой знати. Размеры двора не указаны, но даже если он был велик, перечислено столько самостоятельных владельцев (лишь они учитывались в описи), что в пределах двора творилось очевидное «столпотворение». Даже если многим из десяти дворовладельцев принадлежали не целые дома, а только части дома после раздела, то при наличии множества необходимых тогда служебных построек окажется, что все пространство, не занятое огородом «на задах», было застроено. Во второй выписке упомянутые «дворники» - это, разумеется, не. дворники в современном понимании, вооруженные метлой или лопатой; это - жильцы, занимающие избы или части изб двора по специальному контракту с владельцем.
Обнаруживается, что кажущаяся иногда чрезмерной просторность российского дореволюционного города за пределами капиталистического его центра представляет собой довольно позднее явление. Это продукт реконструкции городов, начатой губернаторами во время царствования Екатерины II.
Если говорить о городском посадском доме как таковом, то до самого конца XVII века мы повсюду встречаемся с типовым сооружением: это горница, возведенная над высоким «подклетом», служившим и складом для инвентаря, и своеобразным холодильником. Основу жилого дома, от самого бедного до самого богатого, составляла так называемая клеть, четырехугольный сруб, сложенный из шести-семи «венцов», на которые шли солидной толщины (в среднем до 30 сантиметров в диаметре) бревна. Обычно длина бревна 3 или 3,5 сажени, то есть до 7 метров, но попадались и крошечные, двухсаженные избушки, на фасаде которых было всего два «волоковых» (задвигавшихся задвижкой) окошка и одно дымовое - наверху, под самым коньком крыши. Дым от печи в «курной» избе выходил через это единственное отверстие, тогда как настоящие печи устраивались только в хоромах купцов и боярских палатах.
У зажиточных горожан жилые помещения (горницы - из самого слова явствует, что они располагались наверху, на втором этаже), поставленные на подклет, сенями были связаны с «повалушей», сооружением башенного типа в три-четыре яруса. Когда-то и складские помещения, и жилые размещались только на нижнем (но все же втором, над подклетом) этаже, а верхние служили для защиты, для «верхнего боя». С концом разрухи «смутного времени» верхний этаж повалуши был уже занят жилыми помещениями - «светлицами».
Разумеется, жилой дом не стоял один на участке и в тех редких случаях, когда весь двор был в руках одной неразделенной семьи: городская усадьба в значительной степени кормила себя сама, и потому на дворе были и хлев, и сеновал, и отдельные клети-амбары. Если на всем севере Европы, включая и русский север, двор тяготел к объединению под одной крышей (на наших иллюстрациях представлены такие дома, где жилая часть занимает менее трети постройки), то ближе к югу строевого дерева было меньше, крестьяне и посадский люд - беднее, украшающей дом резьбы - меньше, тесноты - больше.
В XVII веке бывшие ранее исключением каменные хоромы знатных и богатых горожан встречаются в России все чаще. Образец был задан боярством и купечеством Пскова и Новгорода, потерявших последние следы былой самостоятельности при Иване Грозном, - насильственно переселенные в Москву новгородцы и псковичи привезли с собой и моду на строительство каменных палат. В целом (наши иллюстрации это показывают вполне ясно) в каменных зданиях практически полностью возобновлялась традиционная планировка деревянных срубов, даже привычные размеры помещений не менялись сколько-нибудь существенно. Облик зданий, однако, изменился чрезвычайно, но об этом - далее: здесь же достаточно заметить, что и до петровских реформ русское жилище зажиточных горожан испытывало немалое влияние европейских образцов и, судя по завещаниям или описям имущества, все интенсивнее наполнялось предметами быта, изготовленными ближними и дальними соседями Руси. С другой стороны, и после преобразований начала XVIII века среднее, а тем более бедное жилище в городе и деревне все продолжает воспроизводить прежние формы. Более того, если сопоставить жилые дворы северных крестьян
XVII века с крестьянскими дворами нечерноземного центра России и тем более черноземных пространств Центра и Юга на конец XIX века, то вместо прогресса мы обнаружим скорее упадок. К тому же, как это ни странно на первый взгляд, заметных различий между домами беднейших горожан (мещан), так называемых государственных крестьян и крепостных крестьян найти не удается до самого конца крепостного права. После его формальной отмены положение на длительный период еще ухудшается - почему?
Здесь нет возможности вникать в содержание сложного исторического процесса: происходило поступательное обнищание большей части крестьянства, сопряженное с ним «отходничество» (обычно семья не могла справиться с податями и повинностями, не отсылая на заработки кормильцев в город) и непрерывность раздела двора и имущества между наследниками. Наконец, и помещики, и царская администрация в равной степени перекладывали заботу о больных, увечных, сиротах на односельчан - и родственников, и соседей. Почему-то широко распространено представление, будто «раньше» повсеместно существовала огромная патриархальная семья, но факты этому решительно противоречат. Большая, неделенная семья периодически возникает в тех условиях, когда нужно было устраиваться на необжитом месте, поднимать целину, корчевать и выжигать для этого лес, наконец, в опасных пограничных районах Северного Кавказа, Нижнего Поволжья, Сибири или Приамурья.
В других ситуациях, да и на тех же местах, но двадцать - тридцать лет спустя начинался неудержимый процесс «отпочкования» малых семей. Уже к концу XVIII века постройка весьма скромного двора обходилась в весьма крупную по тем временам сумму от 40 до 150 рублей. Тщательные сегодняшние исследования выводят на свет не предположения и домыслы, за которые некогда резко критиковал народников В. И. Ленин, а факты, факты, факты… И вот, скажем, в 1797 году крестьянин Лукьян Иванов (крепостной) за «умножением семейства», выделяя старшего сына Василия, дал ему в «надел» часть дворовой и «тяглой» (то есть пахотной, с которой платилась подать) земли, лошадь, корову, запас ржи, овса и соломы. На постройку двора отец передал ему 45 рублей и право на деньги, розданные им в долг в Петербурге в отхожем промысле. Спустя 10 лет, при выделе младшего сына Федора, Лукьян также обеспечил его дворовой и тягловой землей, лошадью, коровой, хозяйственным инвентарем, посудой, дал ему право на часть еще не собранного с полей урожая и вновь полностью сохранил за собой (и дочерьми) весь двор. В виде компенсации за жилище, которое сын должен был построить самостоятельно, он (наличных денег у Иванова-старшего уже не хватало) был освобожден навсегда от участия в уплате семейных долгов. Все это фиксировалось в документах, и из совокупности следует со всей очевидностью: реальных условий для развития жилища в пределах, как тогда говаривалось, «подлых сословий» - подлых значило «подлегающих» обложению податью, телесным наказаниям и пр. - в дореволюционной России не было. Во всяком случае, их не было для девяти человек из десяти.
В Западной Европе, столетием раньше вставшей на путь капиталистического развития, та же ситуация для самостоятельных домохозяев (о жителях наемных жилищ речь пойдет в следующей главе) начинает постепенно меняться к середине XVIII столетия. В Голландии и Англии нарождающаяся техническая интеллигенция, конторские служащие и прослойка наиболее квалифицированных рабочих начинают селиться в новых жилищах. Англичане по сей день называют этот тип «террасами», а по сути этот новый тип представляет собой не что иное, как прямое развитие «жилой улицы» готического города. Если плотно приставить один к другому узкие, чаще всего на одну лишь комнату по фасаду, но зато «длинные» в глубину дома, придать им однотипное оформление фасада и одну высоту в два или три этажа, а перед отдельным входом в каждый дом устроить крошечный садик, то это и будет классическая «терраса». Они целы и сегодня в большинстве британских городов - еще недавно казалось, что их снесут, чтобы расчистить место под строительство многоквартирных домов, однако деятельность молодых архитекторов и активное участие населения привели к сохранению и реконструкции «террас», соединяющих достоинства отдельного дома и экономичность многоквартирных.
Получив новое, «континентальное» наименование, «блокированный дом» приобрел в последние десятилетия огромную популярность, и теперь его строят уже заново в кварталах множества западноевропейских городов (в последнее время наши архитекторы все чаще используют этот тип жилища при работе в малых городах и реконструкции поселков). Разумеется, сегодняшняя «терраса» многим отличается от своего прототипа, в котором не было ни ванных комнат, ни туалетов, выносившихся в дворовые пристройки. Более того, архитекторы нашли возможным и доказали выгодность возрождения готической схемы дома, растянутого по вертикали; только нижний этаж занимает, как правило, не лавка и не мастерская (мастерские и гаражи чаще всего переносят в подвал), а почти самостоятельная квартира, предназначенная для взрослых сына или дочери, а иногда сдаваемая внаем. По сути, в один тип жилища удалось вместить признаки и старой «террасы», и так называемого особняка с флигелем.
Упоминание особняка с флигелем возбуждает немедленную ассоциацию с одной занятной историей, сыгравшей весьма примечательную роль в долгой эволюции односемейного дома. Разумеется, у коттеджа (от французского «кот» - хижина, убежище) было уже солидное прошлое, ибо он ведет свою родословную от капитального сельского жилища средневековья. Разумеется, и раньше были нередки случаи, когда архитектор или, как его чаще именовали, если речь шла об обыденном жилище, мастер-каменщик, строил дом для себя и семьи. Однако документированные случаи, когда архитектор-художник строил для себя дом по собственному проекту, до XVIII века относятся к числу исключений. Только о доме-мастерской, спроектированном для себя знаменитым Рубенсом, известно все, да он, к тому же, бережно сохраняется по сей день в родном его Антверпене. Впрочем, к тому времени, когда, вернувшись из странствий по Европе, Рубенс строит себе новый дом, он был богат, и возник скорее небольшой дворец, чем большой дом.
Совсем иначе обстояло дело, когда в последний год XVII века Джон Вэнбрю, сначала капитан британской армии и французский пленник, затем блистательный драматург, а в скором будущем один из крупнейших мастеров архитектуры XVIII столетия, получил у короля разрешение на строительство собственного дома. Вэнбрю был небогат, и для него весьма важным был один пункт этого документа: дом разрешили построить на участке, где страшный пожар 1666 года уничтожил дворец Уайтхолл, с использованием кирпича и камня, оставшихся на пожарище. Вэнбрю, и в дальнейшей своей архитектурной карьере всегда поступавший «не по правилам» (он создавал новые правила, на будущее, будучи одним из создателей пейзажного «английского» парка, автором «романтического» замка за сто лет до расцвета романтизма и пр.), нарушает их и при создании своего дома.
Участок был мал - всего 20x20 метров, и его следовало по тогдашним неписанным правилам застроить целиком, однако Вэнбрю оставляет по краям довольно широкие «поля», а в центре возводит маленькое здание, почти точно вписывающееся в куб (на нашей иллюстрации дом архитектора виден уже после его расширения в связи с женитьбой, когда к «кубику» были пристроены миниатюрные «крылья»). Дому, все по тем же неписанным правилам, надлежало быть массивной стеной, обращенной на улицу, а Вэнбрю создает сочную лоджию-аркаду перед входом, прочими деталями, хорошо видными на нашем рисунке, создавая впечатление маленького «палаццо». Наконец, ко всему прочему, новый домовладелец устраивает редкое по тем временам и во дворцах новшество - туалетную и ванную комнаты на втором этаже. Заметим, кстати, что первая настоящая ванная комната возникает, кажется, после римских времен в флорентийском древнем дворце Палаццо Веккио, когда замечательный художник и историк искусств Джорджо Вазари перестраивает его для герцога Козимо I Медичи в 1550-е годы. В Версальском дворце ванных комнат не было и в то время, когда дом Вэнбрю успел состариться.
Необычная форма, непривычный стиль постройки, казавшейся особенно маленькой на огромном тогда пустыре (дом, к сожалению, не сохранился, тогда как пустырь давно застроен), вызвали в Лондоне сенсацию. В подписи к рисунку приведен перевод стихотворения Джонатана Свифта по поводу дома «Вэна», как все именовали автора, но это было второе; здесь приведен перевод первого, написанного Свифтом тремя годами раньше:
Пролог - забор сооружал,
Стихи забавляли, публика тешилась, однако история скромного по размерам и стоимости «особняка», односемейного дома на участке подтвердила в дальнейшем прозорливость Джона Вэнбрю, создавшего жизнеспособный образец. Архитектура особняка или коттеджа отрабатывается уже почти триста лет. Казалось бы, все мыслимые композиционные возможности уже использованы, но творческое воображение архитектора, вступая в сложные отношения с финансовыми возможностями заказчика, порождало все новые компромиссные решения.
Естественно, что именно в Англии с середины прошлого века все большее число промышленников и банкиров осознает, что неимущим классам необходимо кое в чем уступить ради предотвращения социального взрыва. К. тому же весьма «кстати» приходится развитие железнодорожной сети, особенно пригородных линий. Города впервые получают возможность расползтись в пространстве. Земля за городской чертой значительно дешевле, и вот начинается длительная эпопея «жилища для рабочих» - недорогого коттеджа. Примеры приведены на иллюстрациях: используя как бы вынутые из «террас» фрагменты, архитекторы создают наиболее дешевый сдвоенный двухэтажный дом с общей центральной стеной. Между этим предельным образцом и богатой городской «виллой» простирается широчайший диапазон вариантов. В США с начала нашего века роль пригородных железных дорог берут на себя автомобильные дороги, и именно здесь возникает мифология «города широких просторов», автором которой был замечательный художник-архитектор Франк Ллойд Райт.
Райту лучше всего удавались виллы для достаточно богатых клиентов, словно по плечам креста расходившиеся в плане от единого центра, который Райт именовал «сердцем» дома, - от большого каменного очага. В этих утонченных композициях воскрес древний миф жилища, сросшийся с японским идеалом дома, не имеющего четко очерченной границы с живой природой снаружи. Однако Райт, Сын бедного провинциального пастора, всю свою долгую жизнь не оставляет страстной пропаганды в пользу своего идеала: каждой семье - собственный дом на участке обрабатываемой земли в 1 акр (0,4 гектара).
Жизнь жестоко подшутила над мечтателем: в послевоенные десятилетия утопия Райта была реализована, хотя и не для каждой семьи, и вот на сотни квадратных километров протянулся по Америке бесконечный «пригород». Лишь кое-где отдельные дома стоят на участках и в один, и в несколько акров; невидимые стены стоимости разделили обжитую полосу страны на зоны, где домики разной стоимости выглядят строго сообразно своей цене и раздвинуты на одинаковые, но в каждом месте обусловленные ценой расстояния. Монотонность, нестерпимая скука воплощенной (с поправками) утопии Райта проступает в равной степени и при взгляде с воздуха, и при движении по дорогам.
Проектируя для себя или для экстравагантного заказчика, архитекторы Европы создали и продолжают создавать все более изощренные комбинации форм, часть которых вошла в иллюстративный ряд книги. Многие из этих домов, честно говоря, гораздо более пригодны для пробуждения зависти соседей или восторга гостей, чем для повседневной жизни, и этим они парадоксальным образом возобновили принцип «представительного» жилища, некогда характерный для роскошных, но неуютных дворцов. В целом же, если говорить о подлинно массовом, демократическом жилище, то избежать повторяемости и скуки оказывается гораздо легче при сооружении «второго жилища» - дачных или садовых домиков, владельцы которых дают волю собственной фантазии. А вот основным, перспективным типом удобного, относительно недорогого и художественно совершенного жилища оказывается все же тот или иной вариант «террасы», жилой улицы, сблокированной из вплотную соседствующих зданий.
А что в России? С того момента, когда Петр I сменил домик на набережной Петроградской стороны, рубленный из бревен, но раскрашенный под кирпич, на уютные помещения малого дворца в Летнем саду новой столицы, начинается процесс адаптации, приживления западноевропейского (в первую очередь, голландского) дома к российским условиям. Не будем здесь говорить о дворцах знати, оставим ненадолго в стороне многочисленные попытки повсеместно внедрить в жизнь «образцовые», то есть типовые проекты жилищ для разных сословий. Из этих попыток не вышло, естественно, ничего: кроме привязанности к древнему типу жилого дома обитатели Петербурга, Москвы и иных городов в абсолютном большинстве не имели средств для воплощения государевых фантазий. О жилище крестьян и небогатых мещан мы уже рассуждали, но остался еще один предмет - дома небогатого дворянства как в обеих столицах, так и в имениях, разбросанных по всей стране от западных границ до Урала.
Именно это небогатое, а то и просто бедное дворянство составляло большинство сословия, именно из его среды сформировалась основная российская интеллигенция конца XVIII - первой половины XIX века. Его представители - основные герои поэтов и прозаиков, которые и сами были из того же круга. Это все «Ларины» пушкинского «Евгения Онегина». Достаточно вспомнить, что музыки на роковом для романтика Ленского балу не было бы, когда б неподалеку не был расквартирован полк; что сосед, убеждавший маменьку Татьяны везти дочь на «ярмарку невест» в Москву, предлагал ей денег в долг на это путешествие и т. п. Что же такое дом Лариных? Когда несколько лет назад готовилась огромная выставка. «Интерьер в русской живописи» в Третьяковской галерее, выяснилось как-то неожиданно, как мало богатых интерьеров в бесчисленных изображениях убранства господских домов; как много грубой домашней работы мебели; как немного сколько-нибудь ценных предметов. Оказалось, что гоголевских мани-ловых в сто раз меньше, чем коробочек, земляник, ноздревых. Чтобы убедиться в этом, предоставим слово внимательному и холодному наблюдателю, происходившему из того же мелкопоместного дворянства и блистательной карьеры так и не сделавшему. Это Ф. Ф. Вигель, в юности член «Арзамаса», когда туда принимали Пушкина, в зрелом возрасте секретарь главы Архитектурного кабинета в Петербурге, затем начальник второстепенного департамента и, главное, автор проверенно точных мемуаров.
«На самом темени высокой горы, на которой построена Пенза, выше главной площади, где собор, губернаторский дом и присутственные места, идет улица, называемая Дворянскою. Ни одной лавки, ни одного купеческого дома в ней не находилось. Не весьма высокие деревянные строения, обыкновенно в девять окошек, довольно в дальнем друг от друга расстоянии, жилища аристократии украшали ее. Здесь жили помещики точно так же, как летом в деревне, где господские хоромы их также широким и длинным двором отделялись от регулярного сада, где вход в него находился также между конюшнями, сараями и коровником и затрудняем был сором, навозом и помоями, Можно из сего посудить, как редко сады сии были посещаемы: невинных, тихих наслаждений там еще не знали, в чистом воздухе не имели потребности, восхищаться природой не умели». Не правда ли, Гоголь на фоне такого описания выглядит отнюдь не сатириком, а скорее бытописателем? Последняя фраза абзаца так же точна, как и предыдущие: Жуковский, Фет, Пушкин, Вяземский показали и научили своих читателей многому из того, что раньше им в голову не приходило. Вигель пишет о конце XVIII века, о Пензе, но его картина вполне универсальна и, право, стоит того, чтобы продолжить:
«Описав расположение одного из сих домов, городских или деревенских, могу я дать понятие о прочих: так велико было их единообразие. Невысокая лестница обыкновенно сделана была в пристройке из досок, коей целая половина делилась еще надвое, для двух отхожих мест: господского и лакейского. Зажав нос, скорее иду мимо и вступаю в переднюю, где встречает меня другого рода зловоние. Толпа дворовых людей наполняет ее; все ощипаны, все оборваны; одни лежа на прилавке, другие сидя или стоя говорят вздор, то смеются, то зевают. В одном углу поставлен стол, на коем разложены или камзол, или исподнее платье, которое кроится, шьется или починивается; в другом подшиваются подметки под сапоги, кои иногда намазываются дегтем… За сим следует анфилада, состоящая из трех комнат: залы (она же и столовая) в четыре окошка, гостиной в три и диванной в два; они составляют лицевую сторону, и воздух в них чище (см. нашу иллюстрацию - московский домик 1814 года - В. Г.). Спальная, уборная и девичья смотрели во двор, а детские помещались в антресоле. Кабинет, поставленный рядом с буфетом, уступал ему в величине и, несмотря на свою укромность, казался еще слишком просторным для ученых занятий хозяина и хранилища его книг». - выписка длинновата, но так как в дальнейшем Вигель писал уже о довольно богатых петербургских квартирах, здесь хочется позволить мемуаристу довершить картину:
«Внутреннее убранство было тоже везде почти одинаковое. Зала была обставлена плетеными стульями и складными столами для игры; гостиная украшалась хрустального, люстрою и в простенках двумя зеркалами с подстольниками из крашеного дерева; вдоль стены, просто выкрашенной, стояло в середине такого же дерева большое канапе, по бокам два маленьких, а между ними чинно расставлены были кресла; в диванной угольной, разумеется, диван. В сохранении мебелей видна была только бережливость пензенцев; обивка ситцевая, или из полинялого сафьяна, оберегалась чехлами из толстого полотна. Ни воображения, ни вкуса, ни денег на украшение комнат тогда много не тратилось».
Нужно понять режиссеров и художников многочисленных экранизаций последних лет: в их кинолентах дома обломовых или дома антагонистов Базарова (да и отца Базарова тоже), или даже дачи героев Чехова выглядят гораздо просторнее, богаче, красивее, чем это было в действительности для абсолютного большинства случаев. Не нужно только смешивать при этом правила изобразительного и актерского искусства с правилами самой истории.
В то же время было бы неверно упускать из виду, что устройство и облик жилого дома с конца XVIII века несут все возрастающую идейную нагрузку. Для архитекторов и их заказчиков становится все важнее идея достоинства, выраженного через внешние, легко опознаваемые признаки. Если в начале XIX века облик и устройство дома сугубо сословны и даже богатое купечество лишь рабски подражает структуре дворянского жилища (на фронтоне «классического» дома нередко возникает образное подобие герба, на который не имел права владелец), то со временем на облик дома начинает возлагаться совершенно иная задача - выразить личность владельца. К концу XIX века эта тенденция приведет к формированию особняка в стиле «модерн», стандартно комфортабельного и вместе с тем всегда непохожего на соседние строения. Стоило убрать украшения, сочтя их ненужными и даже «неэтичными» (А. Лоос, одна из работ которого приведена в числе наших иллюстраций, называл орнамент «преступлением»), так называемая современная архитектура готова была вступить в свои права, создав поэтику гладких плоскостей, тонких ограждений, сложной структуры внутреннего пространства дома и нарочитой «простоты его облика, господства белого цвета и свободно вьющейся зелени. В начале XX века сложатся условия для формирования так называемой интернациональной архитектуры, когда нелегко стало отличить здание, построенное в Голландии, от здания, построенного в Австро-Венгрии, и - когда империя Габсбургов распалась - в Чехословакии. Однако задолго до этого маятник качнулся в другую сторону, и в протесте против интернациональности классицизма с его схематичностью повсеместно были предприняты попытки выразить через облик и структуру жилого дома его принадлежность к национальной, местной культуре. В Англии это был возврат к «тюдоровской», то есть начала XVII века, образной структуре, в США - к «колониальной» архитектуре XVIII века, в России - к допетровской архитектурной традиции. И вот, скажем, во втором выпуске нового журнала «Зодчий» (1872 год) можно обнаружить чертежи и описание дома Пороховщикова в Москве, в Староконюшенном переулке, автором-архитектором которого был А. Л. Гун.
Дом сохранился до нашего времени, но лишился, большей части своего резного убранства и сегодня не бросается в глаза, тем более что позже возникли постройки «в русском стиле» в усадьбе Абрамцево, знаменитый домик (ныне музей) В. Васнецова - выстроенная из дерева иллюстрация к сказке. Для своего же времени дом Пороховщикова воспринимался как вызов господствовавшему в центре города вкусу и задуман был именно так. В то же время, возрождая, вернее сочиняя заново «русский стиль» архитектуры жилища, дом в Староконюшенном переулке вобрал все последние по тому времени новинки. Вот что написано в «Зодчем»: «Парадная лестница, кабинет, зал, гостиная, столовая.и комнаты для прислуги, находящиеся внизу, в подвальном этаже, отапливаются духовыми печами; детские и спальни - голландскими. Во всех комнатах для проветривания воздуха при печах сделаны вытяжные каналы. В доме проведена вода, устроены ванная комната и ватерклозеты: два вверху и один внизу для прислуги». Отмечая новизну дома Пороховщикова, редакция журнала явно стремилась всемерно поддержать ее, и вот наряду с именами заказчика и архитектора опубликованы имена подрядчика и мастера, взявшегося за выполнение сложной резьбы по дереву: «Иван Алексеевич Колпаков, у Яузской части, в Фурманном переулке, дом г-жи Коробовой».
Пережив увлечение «национальными» стилями, архитектура рядового жилого дома пережила в наш век и увлечение «интернациональным» стилем, разойдясь на две совершенно определенные линии.
Одна - это разрастание системы дешевого типового жилища, как основного, так и второго, будь то дачи или домики на садовых участках или даже автомобильные прицепы, специально спроектированные как компактное, но совершенно комфортабельное жилище. В этом случае дом - товар, стандартный продукт промышленного производства, рассчитанный на разный карман покупателя и несколько вариаций его вкуса. Говорить здесь о выражении личности обитателя приходится с очевидностью лишь на уровне бытового наполнения и художественного вкуса в «обживании» стандарта. Еще недавно могло казаться, что это основная, генеральная линия развития.
Другая - расширение практики самостоятельного строительства первого или второго жилища, где, опираясь на индустрию строительных заготовок, семья формирует свой собственный предметно-пространственный мир в полном смысле слова по образу и подобию своему. Выраженная в деньгах стоимость такого дома может быть и меньше, чем в первом случае, но зато неизмеримо возрастает расход труда, времени, духовных сил. Недавно казалось, что этот перерасход «нерационален», но мы все больше убеждаемся в том, что это не так уже потому, что, строя свой дом, человек строит и самого себя. Иное дело, что для такого «двойного» строительства образованность разума и чувств исходно должна быть довольно высокой, чего в историческом прошлом в массовом масштабе быть не могло.
НАШ ДОМ - НАШ МИР
На вопрос о том, когда возник многоквартирный дом, отвечают по-разному, но очень многие уверены, что он - порождение относительно недавнего прошлого. Это распространенное и глубокое заблуждение. Дом-поселок на холме Чатал Хююк (его застройка началась не позже VI тысячелетия до н. э.), составленный из самостоятельных, независимых домов-интерьеров с ходом в дом через люк в плоской кровле, сооружался как единое целое. Иначе и не могло быть, коль скоро только одна стена каждого дома была наружной, а три другие оказывались общими с соседями. Неподалеку в 1986 году найден похожий и еще более древний поселок-дом на холме Чайоню. Через несколько тысячелетий и на просторах нынешней Украины, и на низменностях Дании мы находим сооружения, возводившиеся совместно и по единому плану. То открывается глазам археологов мощенная камнем «улица» (на самом деле общий загон для скота) между двумя длинными постройками, каждая из которых, в свою очередь, была разделена поперечными перегородками на 26 одинаковых «однокомнатных квартир». То в середине III тысячелетия до н. э. обнаруживаются мощные, трехэтажные, если считать за этажи высокий чердак и высокий «подклет», дома из глинобитных стен, вплотную прижавшиеся друг к другу. То, наконец, спустя еще полтысячелетия, возникает «семи-квартирный дом» на Оркнейском острове, в Скара-Брей, о котором уже упоминалось в первой главе, а на территории нынешней Польши, в районе Бискупина, одновременно с первым Римом возникает хорошо спланированный поселок, где все строилось совместно и одновременно: оборонительная стена, деревянные помосты на сваях, сблокированные однокомнатные (но с большими сенями) «квартиры» - прообраз «террас», которые англичане изобретут лишь через две с половиной тысячи лет заново.
Точная хронология еще не установлена, но во всяком случае не позже X века н. э. в Северной Америке начинают сооружаться огромные дома-поселки индейцев пуэбло (на нашей иллюстрации), которые столь полно и столь точно моделируют «террасы» нашего времени, что современных нам архитекторов спасает от обвинения в плагиате лишь то, что они об этих постройках до самого последнего времени ничего толком не знали. Здесь в один комплекс объединено не только множество отдельных «квартир» из нескольких комнат каждая, но объединены жилые помещения, склады и мастерские, а на некотором удалении от жилья, но в пределах дома-поселка, устроены и «клубы» - залы собраний для мужчин, служившие одновременно и храмами.
И все же внешнее сходство, разумеется, сугубо обманчиво: лишь необходимость совместной защиты, совместных работ по прокладке каналов в засушливых местах да древние, получившие религиозную окраску традиции заставляли людей воспроизводить такого рода коллективные жилища. Лишь в позднем Риме эпохи империи возникают условия, во множестве деталей предвосхитившие ту логику возведения высоких многоквартирных домов, которая вновь вступила в свои права лишь в период бурного развития капиталистического города. Витрувий, книгам об архитектуре которого мы обязаны значительной частью точных зна.-ний об античном строительстве, записывал в те годы (время Октавиана Августа и строительная «горячка» едва только начинается):
«Государственные законы не разрешают, чтобы стены, примыкающие к общему владению, выводились толщиной более полутора футов… А кирпичные стены, только если они выведены в два или три кирпича, а не при полуторафутовой толщине, могут выдержать больше одного этажа. При настоящей же значительности Рима и бесконечном количестве граждан имеется необходимость в бесчисленных жилых помещениях. Поэтому, раз одноэтажные постройки не в состоянии вместить такое множество жителей Рима, пришлось тем самым прибегнуть к помощи увеличения высоты зданий. Таким образом, надстройками из каменных столбов, кладкою из обожженного кирпича, бутовыми стенами и возведением нескольких этажей достигают величайших выгод при распределении комнат. Итак, путем увеличения площади посредством высоких стен и этажей римский народ вполне обеспечен отличными жилыми помещениями».
Технологический оптимизм Витрувия не оправдался. Действительно, Рим в значительной степени оказался застроен многоэтажными (до семи этажей) громадами, получившими наименование «инсулы», то есть острова, так как каждый такой дом полностью занимал собой квартал между соседними улочками. Сама идея была не так уж дурна: как и полтора тысячелетия спустя, первые этажи были заняты большими и просторными квартирами, куда подавалась по металлическим трубам проточная вода; для остальных обитателей устроены были украшенные мозаиками публичные туалеты с дворовой стороны дома, на первом его этаже. Чем выше, тем беднее квартиросъемщики, по обе стороны темного внутреннего коридора двери вели в квартиры из нескольких смежных комнат, а на самом верху - в отдельные клетушки для бедноты. Основная проблема заключалась в том, что в силу вступал закон наибольшей выгоды для крупных собственников, и вот столетием спустя восторги Витрувия сменяются в стихах Ювенала типичнейшими нареканиями:
Документы о пожарах и обрушениях «инсул» убеждают в том, что в этом случае Ювенал ничего не преувеличил. Обработав весьма значительный материал, тонкий исследователь жизни в Древнем Риме Г. С. Кна-бе недавно записал: «Застроенный участок - квартал по фронту, квартал в глубину - заполнялся обиталищами, соединенными собой таким количеством переходов, внутри и по балконам, подразделенным на такое количество сдаваемых внаем лавок, квартир, арендаторы которых сдавали площадь еще и от себя, что границы изначальных домусов и инсул во многом стирались, и весь участок превращался в некоторое подобие улья». При всех различиях в образе жизни похожая картина возобновлялась вновь и вновь - в густо населенных посадах средневековых русских городов (только не выше трех этажей), где множество «дворников» запутывало картину чрезвычайно, в европейских городах XVII - XVIII веков, в старом Тбилиси, где ситуация радикально изменилась только после коренной реконструкции в наши дни…
Ко всем подобным ситуациям по-прежнему идеально приложимы другие стихи того же Ювенала:
Упадок городской жизни в V - X веках позволил надолго забыть про этот вид повседневных опасностей - как известно, хватало других: на востоке Европы города разорялись кочевниками и междуусобными войнами; на западе - сначала кочевниками, затем арабами, грозившими одно время и Риму и Парижу, затем норманнами. С X века городская жизнь входит в относительно нормальную колею, но хотя сдача части дома внаем была почти повсеместной практикой, идея многоквартирного дома воскрешается вновь лишь к концу XVIII столетия.
Поделиться книгой: