- Пять километров?! - ужасалась мать. - И ограбят, и обидят...

- А в городе не обидят? Прямо в сквере возле школы могут... это же город!

- Господи-господи!.. Права была докторша... маленькая и маленькая...

Катя не все поняла в их разговоре, поняла главное - ее любят, об ее будущем думают. И уснула почти счастливая...

Утром за чаем с баранками мать спросила:

- А чего ты, доченька, такие смешные чулки носишь?

Катя удивленно глянула на свои ноги - она была в модных пестрых носочках, многие ее подружки носили в Италии такие носочки.

- Только малые дети носят такие носочки, - пояснила мать.

- И на улице купаются. А ты уже смотри, какая... - может быть, она хотела сказать "каланча", но сказала, - красавица.

Катя, недоуменно моргая светлыми круглыми глазами, смотрела на мать.

Отец еще в темноте ушел на работу, он ремонтировал технику, у него же золотые руки. Витя собирался в поле, он работал помощником комбайнера. Мать, подоив совхозных коров, прибежала покормить детей.

- Пейте же! - протягивала она то Вите, то Кате кружку с теплым парным молоком. - Свежее! Тебе особенно надо, доченька!

Но Катю мутило от пахнущего то ли шерстью, то ли телом коровьим молока. А Витя пил только чай, крепкий, как деготь, почему у него всегда желтые зубы.

Когда Витя , услышав стрекот трактора, выскочил на улицу и укатил на работу, и мать с дочерью, наконец, остались одни, Катя спросила:

- Мам, я что, больна?

- Почему ты так спрашиваешь? - Мать намазала кусок хлеба маслом и протянула дочери.- Просто беспокоимся, что худенькая... Это кто в городе, они все худеть стараются... а тут же силы нужны... - Но в глаза дочери мать не смотрела. - Тебе тут не шибко нравится? Другим еще хуже повезло... Калединых просто подпалили, они под Самарой хотели осесть... а Ивановым намекнули: жить хотите - бегите дальше.

И они сейчас в Москва, в палатке живут.

- В каком-нибудь скверике?

- Каком скверике? - удивилась мать.- Перед зданием правительства, их даже по телевизору показывали... Господи-господи, бедность наша и срам! Ничего! - вдруг, посуровев лицом, мать очень больно обняла Катю. Как-нибудь проживем! Как-нибудь!

Договорились, что Катя пойдет доучиваться в Михайловскую школу. Но до занятий еще было две недели... и ни подруги у Кати, ни дома слушателя... Она сидела целыми днями в ожидании своих родных у окна и вспоминала Италию. И до сих пор не удавалось ей что-нибудь рассказать. То отец пьян, потрясая кулаком ругает президентов всех славянских государств, то мать в ознобе пьет горячее молоко с маслом, сидя возле печи, а назавтра снова-заново простужается на полуразрушенной ферме, а то Витя играет на гармошке и поет тягучие неинтересные песни под одобрительное кивание отца:

Люби меня, девка, пока я на во-оле...

Покуда на воле, я тво-ой...

Иногда на звук хромки заглядывал сосед, могучий молодой парень с черной бородой, в черной борцовской майке в любую погоду, с золотой печаткой на пальце. Он приходил со старинной русской гармошкой - у нее каждая кнопка играет на два тона - когда растягиваешь гармошку, один звук, а когда сдавливаешь - другой... Он был из местных, и отец дорожил дружбой с соседом, хотя сосед почти не пил, правда, любил небрежно занять тысчонку-другую до аванса и, кажется, ни разу еще не отдавал... Но отцу, щуплому, чужому здесь из западной России человеку нужен был свой человек. У могучего Володи были выпуклые воловьи глаза, полные непонятной печали. И пел он, никогда не зная слов, тихим мычанием...

- А вы знаете, что похожи на итальянца?- волнуясь, как-то сунулась в разговор старших Катя.- Ей-богу! У нас был доктор, такой добрый...

бесплатно раза три на гондоле катал... - И вдруг Кате стало неловко на нее как-то странно смотрели взрослые. Опять она не во-время? Извините... скюзи... Мам, я угля принесу?

Не с кем поговорить... С девчонками бы познакомиться, но в поселке все девочки какие-то злые.

Однажды мать послала Катю в магазин - купить хлеба, если привезли.

Долго объясняла дочери, что хлеб не пропекают, что надо брать румяный... Катя шла по улочке и вдруг услышала, как совсем малые дети, показывая на нее пальцем, смеются.

"Господи, я что, не так одета?" - Катя быстро оглядела свои ноги, юбку. Юбка коротковата? Белые носочки смешны?

- Тетенька, разденься!.. - визжали девчонки в грязных телогреечках.

- Тетенька, разденься!

Догнавший Катю круглолицый мужчина в свитере и джинсах, в кедах без завязок на босу ногу ласково сказал детям:

- Ну чего вы, миленькие, хорошую девушку обижаете? Она в Италии была... там люди гордятся красивым телом, на полотнах рисуют... Вот пройдет сто лет - а смотрите, люди, какая красавица была! И ты, синеглазая, и ты, рыженькая, может, еще затмишь красотой всех артисток мира! - Визжавшие девочки, смущенно переглядываясь, замолчали, зато начали ржать мальчишки. - А вы, рыцари, - продолжал незнакомец, - вы должны обожать ваших подруг... потому что без них нет жизни на земле! Вот озимые сеют... а асли нет земли, куда сеять?

Себе на головы, вместо пепла?..- И еще и еще говорил дядька в кедах на босу ногу малопонятные слова, дети молчали, а потом незнакомец кивнул Кате:

- Вы, наверно, в магазин за хлебом? Я провожу вас, если не возражаете.

Хлеба еще не привезли, возле пустого магазинчика стояла толпа женщин и старух с рюкзаками. Катя обратила внимание, с какими усмешками люди смотрели на человека, защитившего Катю. Незнакомец насупился, опустил голову, буркнул Кате:

- Может, походим пока по холмам? - И Катя, сама не зная почему, доверчиво пошла с этим взрослым человеком. Они через переулок взошли на бугор, заросший татарником и полынью. Дул зябкий, уже осенний ветер, но он был сладок, словно знал о многом - и о спелых ягодах на таежных полянах, и о сыплющихся в бункера зернах ржи, и о далекой жаркой Италии, где люди любят друг друга.

- Меня зовут Павел Иванович,- сказал незнакомец. - А вы та самая девочка Катя? Смешно, а вот я, учитель географии и истории, до сих пор нигде не был!

- Почему? - удивилась Катя.

- Раньше не пускали... - он щурясь, как китаец, смотрел вдаль. - А нынче... где денег взять? Это все для простого человека невозможно... Может, расскажете? О, диабболо, это не за вами?

Катя обернулась - к ним ехал прямо по целине трактор, на нем сидел Витя и сосед в черной майке. "Что-нибудь случилось?!"- испугалась Катя. Павел Иванович почему-то отошел от Кати.

Трактор, оглушительно тарахтя и бренча траками, в желтом облаке пыли дернулся и остановился перед Катей, и с него спрыгнули на землю оба мужчины:

- Он ничего не успел?! Что он тебе говорил?..

- Кто? Чего?.. - Катя ничего не понимала. - Павел Иванович? Это учитель географии...

- Учитель географии?! - скривился и выругался каким-то страшным, зэковским матом Витя.

А сосед в черной майке схватил Павла Ивановича за грудки и швырнул, как слабого мальчонку на землю, прямо в колючий репейник. Катя завизжала:

- Что вы делаете?!

Витя и Володя били ногами покорно лежащего Павла Ивановича. Затем Витя схватил онемевшую от страха сестру за локоть, толкнул ее вверх, можно сказать забросил на трактор, Володя уже сидел за рычагами, - трактор загрохотал, развернулся и покатил обратно к селу... Катя сидела рядом с братом на продавленном сиденье, икая от слез и сжав в кулаке полиэтиленовый пакет с деньгами для хлеба.

- За что? За что?.. - повторяла она, но ее никто не слушал...

Возле магазина все так же чернела толпа и сумрачно смотрела на трактор, и многие одобрительно кивали. Дома уже была мать, а вскоре на комбайне подъехал и отец.

- Что? Что он тебе говорил? - набросились родители на дочь.

- Предлагал пойти за холмы... обнажиться... полюбоваться красотой голого тела? Так? Так? Говори!

- Он... он хороший... добрый... - пыталась защитить Павла Ивановича Катя.

- А откуда ты знаешь? - ярился отец, смяв в кулаке окурок. - Ласковые слова говорил? Ты что же, вот так и можешь пойти с любым, незнакомым человеком в степь? Дурочка ты наша... выросла выше оглобли, а умишко какой был во втором классе... правду врачиха говорила...

- Иван!.. - простонала мать Кати. - Как ты можешь?

- А че?! - уже не мог уняться отец. - На всю деревню посмещище!

Значит, кто бы что ни говорил, любому верит? А ты хоть спросила, кто он таков? "Учитель"! Бич! Шут гороховый! Когда-то погнали его из школы... еще надо бы выяснить - не за совращение ли малолетних...

- Доченька, - вступила в разговор мать, беря холодные руки дочери в свои, горячие и шершавые, как терка. - Доченька... К нему тут относятся, как к сумасшедшему. Он живет один. Окон-дверей не запирает. Одевается сама видишь, как...

- Но так вся Европа... - хотела было что-то сказать Катя, но отец зарычал:

- Что нам Европа с нашей черной ж...? Жизнь бы наладить! Хоть на хлеб заработать! Вот такие ученые и сожгли полстраны... интеллигенты сраные! Ты хоть знаешь, что... может быть... мы все обречены? И Витя, и я, и мамочка твоя... Что за здорово живешь правительство не стало бы прогонные давать да всякие добавки на лекарства! А-а!.. - он ощерился и стукнул кулаком по столу. И долго сидел молча. - Мать, я поехал на работу.- И покосился на дочь. - Одна на улицу не смей.- И кивнул Вите. - А ты поглядывай...

"Значит, я дурочка, - сидела, сжавшись, Катя. - Мы все больные. А я еще и дурочка. Взрыв-то на Украине был - когда я второй класс закончила... стало быть, они считают, я осталась неразвитой...

кретинкой... Но ведь это не так? Если до нынешней весны никто ничего за мной не замечал? И только здесь, в чужой земле заметил? А может быть, не я, а они изменились? Ожесточились? "Воровское время", говорит отец. Но не все люди воруют. И потом... мама приносит с фермы молоко... стало быть, мы сами воруем? Сказать? Скажут, совсем спятила. Нас государство обидело имеем право для сохранения и без того урезанной нашей жизни..."

Катя теперь с утра до вечера молчала. Уже шел сентябрь, хлеба убрали, но на обмолот были призваны все старшеклассники... Катю почему-то не приглашали на хозработы - видимо, в самом деле она считалась больной.

- А в библиотеку я могу пойти? - спросила Катя у своего сторожа Вити.

- Некогда мне тебя провожать. Если хочешь, напиши, чего тебе принести. Принесу.

Шел лиловый ледяной дождь. Катя сидела, включив электричество, и читала "Сказки народов мира". Она сначала попросила брата принести ей книги, посвященные творчеству Микельанджело, чей Страшный Суд в Риме потряс ее бедное сердце... Она, помнится, рыдала после экскурсии не меньше часа, ее отпаивали джюсом, успокаивали... Витя сказал, что таких книг в сельской библиотеке наверняка нет, пусть сестренка попросит что-нибудь попроще, например, русские народные сказки. Подумав, Катя вдруг согласилась: "А почему нет?" Она давно не читала сказок... И когда Витя принес ей этот толстенный том с золотыми буквами (его, кажется, ни разу не брали читать...), Катя как открыла книгу, так и сидела теперь с утра до вечера. И как-то позабыв, что сам Витя ей предложил взять сказки, родители с жалостью глядели на великовозрастную дочь, читавшую страстно эти глупые байки про царей, прекрасных царевен и смелых пастухов... И уже в соседях знали, что читает Катя Жилина. Мать черномаечного Володи, Анна Тимофеевна, принеся как-то собственной сметаны на дне баночки для соседки-дурочки, долго вздыхала, стоя возле Кати, которая даже не заметила сметаны - все бегала светлыми глазками по страницам.

Конечно же, Катя краем глаза узрела толстую в рыжей вязаной кофте до колен старуху с красными жилистыми руками, но о чем с ней она могла говорить? Раз считают балдой, она так и будет вести себя - меньше приставать будут... Глаза ее застилали слезы обиды, но сказки, справедливые и волшебные, уводили прочь от этого дикого мира, где люди друг друга не любят...

"Ах, как хорошо в сказках! Добрый молодец - сразу видно, что он добрый... ведьма - сразу видать, что ведьма... все понятны, и с первой строки знаешь, кому верить, кому нет... Но ведь в деревне Чудово почти так и было? И в тамошних окрестных селах? Наверно, в этом проклятом Желтом Логу с самого начала народ собрался чужой, вот почему никто никому не верит? Может быть, хоть в Михайловской школе повезет с друзьями..."

Увы, когда ее на первый раз Витя отвез на тракторе в Михайловку мимо березового криволапого леса, мимо пасеки, черневшей под дождем, Катя, взволнованная ожиданием чего-то нового, светлого, необыкновеного, столкнулась с таким же, как дома, раздраженным народом. Катя по характеру своему вела себя тихо, но уже на третьем уроке ее пересадили на" камчатку" по просьбе ее соседки по парте, румяной Риммы.

- Она из "этих"... она радиактивная... - услышала Катя.

Домой она шла одна - три девочки и один мальчик из Желтого Лога демонстративно убежали вперед. Осенью рано темнеет, дорога глинистая, скользкая, Катя брела, обходя лужи и соскальзывая ботиночками в жижу. А если идти по стерне, то соломинки хлещут по ноге и рвут колготки... Катя тащилась к мерцающим вдали окнам неродного села и вспоминала печальное, невероятно прекрасное лицо Марии, матери Христа в каком-то соборе, она уже путалась... Мария склонила голову, и на руках ее мертвый юноша. Гид рассказывал, что нашелся в толпе безумец - швырнул в Марию железным предметом, кажется, отверточным ключом, и отшиб у скульптуры кончик носа... Нос потом приклеили, поправили, но вот поймали ли изверга? Наверняка это не итальянец, говорил гид в клетчатом пиджаке, с розочкой в кармане.

Наверное, француз. Но Катя читала французские народные сказки, и у них тоже народ был умный и добрый. Или он испортился после того, как на них напали немцы и правили там несколько лет? Но ведь и у немцев какие чудесные люди в сказках? На флейтах играют, поют и пляшут, а если надо за работу взяться - засучат рукава и все берутся, даже их короли!

В десятом классе Михайловской школы не нашлось ни одной девочки, ни одного мальчика, кто подошел бы к Кате Жилиной и сказал: "Давай дружить". Березовские держались отдельно, желтологовские - отдельно, "хозяева" михайловские - само собой, вели себя нагло и неприятно.

"Ах, почему говорят "солнечное " детство, "золотая " юность? Самая тяжелая в жизни пора... Хотя и потом... какие такие радости у мамы, у папы? Вообще, зачем люди родят друг друга? Если сами мучаются...

Но ведь было же когда-то в нашей деревне нам хорошо? И стало быть, еще раньше - еще лучше? И в сказках не все выдумка?.."

Наконец, на перемене к одиноко стоявшей у батареи отопления Кате (какая горячая батарея! Хоть погреться перед дальней дорогой под мокрым снегом...) подошел, загребая, как клоун ногами, краcногубый в очках Котя Пузиков. Он был тщедушный мальчик, но, кажется, сын начальника милиции, и никого не боялся. Подошел, протянул руку - Катя машинально протянула свою.

А он хмыкнул и ,схватив ее руку, приложил к ней левою рукой какую-то трубку с лампочкой - и лампочка загорелась красным светом.

- Точно радиоактивная!.. - возопил паренек. - Тобой надо облучать помидоры в теплицах... хотя есть их потом - тоже станешь радиоактивным! Детей не будет никогда! Зато трахаться можно без опаски...- И заржал, как козел. - Берегись!

Кате стало страшно. Она поняла смысл слов Коти Пузикова. Но неужто у нее вправду никогда не будет детей? Лучше об этом сейчас не думать.

Но как же Витя? Он же совсем молодой... Может, отец Кати по этой причине и пьет? Он же раньше только по праздникам, и то рюмочку, не больше... "Господи, вот в чем разгадка неприязни людской! Когда я нагишом купалась возле дома, может, уже тогда решили, что я мужиков зазываю? Слабоумная... да еще и с мертвым женским началом..."

Катя сама зашла в библиотеку и взяла читать учебники по медицине, книгу "Мужчина и женщина", "Секс в жизни женщины"... Меланхоличная, с вечно заложенным носом библиотекарша Эльвира Ивановна осклабилась, глядя, как школьница Жилина складывает в свой старый портфель книги.

- Задание на дом дали?- ехидным голосом осведомилась она.

Катя всегда была честная и прямая девушка. Но и она уже заразилась ядом отчуждения и ненависти.

- Да. - Не поднимая глаз, вышла вон.

Хоть она и старалась не показывать книги дома, мать узрела их. А может, и библиотекарша сказала. Или через людей дошло. Мать выхватила из-под подушки дочери захватанную книгу "Судебная медицина":

- Это еще что такое? - И вытащив дочь за руку в темные сени, пугающим шопотом спросила. - Что-нибудь с тобой сделали? Говори!..

Ну? Ну?

Катя сказала:

- Просто хочу знать...

- Не рано ли?

- Мама, - вздохнула дочь. Они стояли возле бочек с солеными огурцами и грибами, над головой свисали невидимые, но крепко пахнущие веники и связки табака. Здесь, в сенях, немножко пахло далекой, уничтоженной родиной, миром добрых сказок. - Мама. Мои подружки хвалятся, что они все уже давно женщины... а я не тороплюсь... хочу из книжек узнать, нормальная я или нет? Что я дурочка, вы меня убедили... но может мне и жить не нужно, хлеб переводить, если я пустая, как гитара?

- Господи!.. - мать с изумлением и страхом смотрела на дочь. Таким языком Катя никогда еще с ней не разговаривала.

Глаза уже привыкли к темноте, и мать видела в лиловых сумерках (дверь в избу была прикрыта неплотно) высокую, прямую, быстро повзрослевшую девушку с распущенными на ночь волосами.- Я так испугалась...- И дала ей пощечину.- И думать не смей! "Зря хлеб перевожу"... А о нас подумала? Станем мы старики... кто нам стакан воды поднесет?" - Мать что-то еще шептала-кричала в сенях своей дочери, понимая, что не то говорит, не о том, но другими словами не получалось, а Катя думала: "Значит, вся наша жизнь - если не рождать новую, то хоть поддерживать старую... чтобы длилась цепь... через десятилетия, через столетия... И никакой над всем этим особой великой волшебной цели???"

Она уже не плакала. Она лежала на своем топчане, на мягком поролоне, пахнущем мазутом и бензином, и смотрела в потолок. По улице иногда проносился мотоцикл, буксуя на повороте, на выпавшем недавно снегу... и по доскам потолка пробегал веер света... В Италии она видела карнавал, отмечался какой-то их праздник, мальчишки и взрослые стреляли в ночное небо из картонных пушек - и небо разгоралось розовыми и зелеными цветами, чудесно пахло дымом, и незнакомые люди обнимали незнакомых людей - и бежали дальше...

На уроках Катя сидела молча, прямо, когда спрашивал учитель - вставала и отвечала, когда нужно было решать задачу или писать диктант - ни на что не отвлекалась, но в ее бедной голове как бы в разные стороны крутились шестеренки: одни решали задачу, писали диктант, а другие пытались постичь смысл человеческого жития.

Надо посоветоваться с Павлом Ивановичем! Она совсем забыла об этом странном человеке с ласковым голосом, с восторженными глазами. Он по-прежнему одинок? Или все же преподает в начальной желтологовской школе? У кого спросить? Может, набраться смелости и зайти к нему? А почему нет?

В воскресенье, помыв полы и прибравшись на кухне, Катя сказала матери:

- Прогуляюсь... - и вышла на зимнюю улицу. Сапожки на ней были итальянские, подарок лечебницы, из нежной золотистой кожи с медным пуговками сбоку, правда, тонкие, но ведь еще и мороз несильный.

Пальто у Кати серенькое, старое, но с подкладом. На голове - белый шерстяной берет.

"У кого спросить?" На улице бросались снежками местные карапузы, но Катю, к счастью, не тронули. Навстречу шла симпатичная девушка в расстегнутой синей джинсовой куртке с белым "барашком" внутри. Катя решилась: