Похищенный наследник (ЛП)

— Нет никакого возмещения, — с горечью говорю я. — Она покончила с собой.

В бледных глазах Зейджака нет сочувствия — только расчет. Он взвешивает мои слова, обдумывая ситуацию.

Затем он снова смотрит на Ивана.

— Это правда? — спрашивает он.

Иван облизывает губы, колеблясь. Я вижу, как он борется между желанием солгать и страхом перед боссом. Наконец он говорит: — Это была не моя вина. Она...

Мясник стреляет ему прямо между глаз. Пуля исчезает в черепе Ивана, оставляя темное круглое отверстие между его бровями. Его глаза закатываются, и он падает на колени, а затем опрокидывается навзничь.

В голове крутится карусель мыслей. Во-первых, облегчение от того, что месть Анны завершена. Во-вторых, разочарование, что курок спустил именно Зейджак, а не я. В-третьих, осознание того, что настала моя очередь умереть. В-четвертых, понимание того, что мне все равно. Абсолютно.

— Спасибо, — говорю я Мяснику.

Он осматривает меня с ног до головы. Он рассматривает мои рваные джинсы, грязные кроссовки, немытые волосы, долговязую фигуру. Он вздыхает.

— Сколько ты зарабатываешь в гастрономе? — спрашивает он.

— Восемьсот злотых в неделю, — говорю я.

Он испускает хриплый вздох — самое близкое подобие смеха, которое я когда-либо слышал от него.

— Ты больше там не работаешь, — говорит он. — Теперь ты работаешь на меня. Понятно?

Я совсем не понимаю. Но я киваю головой.

— И все же, — говорит он мрачно. — Ты убил двух моих людей. Это не может остаться безнаказанным.

Он кивает головой в сторону одного из своих солдат. Тот расстегивает молнию на спортивной сумке, лежащий рядом с телом Ивана. Он достает мачете длиной с мою руку. Лезвие потемнело от старости, но край заточен как бритва. Солдат передает мачете своему боссу.

Мясник подходит к старому рабочему столу. Столешница расколота, ножка отсутствует, но он все еще стоит вертикально.

— Протяни руку, — говорит он мне.

Его люди отпустили мои руки. Я могу свободно подойти к столу. Я могу положить руку на его поверхность, широко расставив пальцы.

Я испытываю странное чувство нереальности, как будто я наблюдаю за тем, что делаю, находясь в трех футах от своего тела.

Зейджак поднимает тесак. Он со свистом обрушивает его вниз, рассекая мой мизинец пополам, прямо под первым суставом. Это не так больно, как удар из пистолета. Он только жжет, как будто я окунул кончик пальца в пламя.

Зейджак подбирает маленький кусочек плоти, который когда-то был прикреплен к моему телу. Он бросает его на труп Ивана.

— Вот так, — говорит он. — Все долги уплачены.

 

Десять лет спустя

 

2.

Несса Гриффин

Чикаго

Я еду на машине в Лейк Сити Балет по улицам, обсаженным двойными рядами кленов, их ветви такие толстые, что почти образуют арку над головой. Листья насыщенного малинового цвета падают вниз, образуя хрустящие сугробы в водосточных трубах.

Я люблю Чикаго осенью. Зима ужасна, но я не буду возражать, если смогу видеть эти яркие красные, оранжевые и желтые цвета еще несколько недель.

Я только что навестила Аиду в ее новой квартире недалеко от морского пирса. Это такое классное место — раньше это была старая церковь. Вы все еще можете увидеть оригинальные голые кирпичные стены на кухне и огромные старые деревянные балки, идущие по потолку, как китовые ребра. В ее спальне даже есть витражное окно. Когда мы сидели на ее кровати, солнечный свет проникал сквозь него, окрашивая нашу кожу в радужные оттенки.

Мы ели попкорн и клементины, смотрели шестой фильм о Гарри Поттере на ее ноутбуке. Аида любит фэнтези. Я тоже полюбила его, судя по тому, что она мне показывала. Но я до сих пор не могу поверить, что она настолько смелая, чтобы есть в постели. Мой брат очень привередлив.

— Где Кэл? — нервно спросила я.

— На работе, — ответила она.

Мой брат только что стал новым олдерменом 43-го округа. Это в дополнение к его должности отпрыска самой успешной мафиозной семьи Чикаго.

У меня всегда возникает странное чувство, когда я думаю о нас именно так — как об ирландской мафии. Я никогда не знала ничего другого. Для меня мой отец, брат, сестра и мать — это люди, которые любят меня и заботятся обо мне. Я не думаю о них как о преступниках с кровью на руках.

Я самая младшая в семье, и они стараются скрывать это от меня. Я не участвую в бизнесе, не так, как мой старший брат и сестра. Каллум — правая рука моего отца. Риона — глава нашего юридического отдела. Даже моя мама принимает активное участие в механике нашего бизнеса.

А есть еще я: ребенок. Избалованный, защищенный, оберегаемый.

Иногда мне кажется, что они хотят оставить меня такой, чтобы хотя бы одна часть семьи оставалась чистой и невинной.

Это ставит меня в странное положение.

Я не хочу делать ничего плохого — я не могу даже раздавить жука, и я не могу сказать ложь, чтобы спасти свою жизнь. Мое лицо становится красным, как свекла, я начинаю потеть, заикаться и чувствую, что меня вырвет, если я даже попытаюсь это сделать.

С другой стороны, иногда я чувствую себя одинокой. Как будто я не принадлежу к остальным. Как будто я не являюсь частью своей собственной семьи.

По крайней мере, Кэл женился на ком-то потрясающем. Мы с Аидой с самого начала нашли общий язык. Мы не похожи — она дерзкая, смешная и никогда не принимает дерьмо от кого бы то ни было. Особенно от моего брата. Сначала казалось, что они убьют друг друга. Теперь я не могу представить Кэла с кем-то другим.

Мне бы хотелось, чтобы они жили с нами подольше, но я понимаю, что им нужно собственное пространство. К несчастью для них, я намерена продолжать приходить в гости практически каждый день.

Я чувствую себя виноватой за то, что у меня нет таких же отношений с моей родной сестрой. Риона просто такая... серьёзная. Она определенно выбрала правильную профессию — споры для нее, как олимпийский вид спорта. Платить ей за это — все равно что платить утке за плавание. Я хочу, чтобы мы были близки, как другие сестры, но я всегда чувствую, что она едва терпит меня. Как будто она считает меня глупой.

Иногда я чувствую себя глупой. Но не сегодня. Сегодня я еду в балетный театр, чтобы посмотреть программы, которые они напечатали для нашего нового шоу. Оно называется «Блаженство». Я помогала ставить половину танцев, и мысль о том, что я увижу их на сцене, вызывает у меня такое волнение, что я едва могу это выдержать.

Мама отдала меня в балетный класс, когда мне было три года. Я также занималась верховой ездой, теннисом, играла на виолончели, но танцы покорили меня больше всего. Я никогда не могла устать от них. Я везде ходила на носочках, а в голове звучали мелодии «Обряда весны» и «Сюиты Пульчинеллы».

Я любила это, как дышать. И я также была хороша в этом. Очень хороша. Только проблема в том, что есть разница между тем, чтобы быть хорошим, и тем, чтобы быть великим. Многие люди хороши. И лишь немногие — великие. Тысячи часов пота и слез — это почти одно и то же. Но пропасть между талантом и гением широка, как Большой каньон. К сожалению, я оказалась не на той стороне.

Я не хотела признавать это. Я думала, что если буду больше сидеть на диетах, усерднее работать, то смогу стать прима-балериной. Но к тому времени, когда я закончила школу, я поняла, что не являюсь лучшей балериной даже в Чикаго, не говоря уже о национальном масштабе. Мне бы повезло получить место ученицы в крупной танцевальной труппе, не говоря уже о том, чтобы перейти в основной состав.

И все же я получила место в кордебалете Лейк Сити Балет, одновременно посещая занятия в Лойоле. Я хотела продолжать танцевать, пока получаю высшее образование.

Директор и главный хореограф — Джексон Райт. Он немного задница, но я думаю какой директор не задница. В этой индустрии слова «директор» и «диктатор» кажутся синонимами в этой отрасли. Тем не менее, этот человек великолепен.

Лейк Сити Балет — это современный, экспериментальный балет. Они ставят всевозможные безумные шоу, например, одно полностью в черном свете и с флуоресцентной краской на теле, а другое вообще без музыки, только с барабанами.

Наше предстоящее шоу посвящено радости, что идеально подходит для меня, поскольку я самый жизнерадостный человек, которого только можно встретить. Меня мало что расстраивает.

Может быть, поэтому Джексон позволил мне так много заниматься хореографией. Он позволял мне ставить отдельные фрагменты с тех пор, как я поняла, что у меня есть к этому способности. Это первый раз, когда я самостоятельно сочиняю целые танцы.

Я не могу дождаться, когда увижу, как все это оживет, с гримом, костюмами и светом. Как будто мои собственные мысли обретают плоть на сцене. Я представляю, как моя семья сидит в первом ряду, пораженная тем, что я могу быть скульптором, а не просто глиной. В кои-то веки я действительно впечатлена!

Я практически вприпрыжку бегу в студию. В первой комнате идет урок по физической подготовке, во второй — по технике. На меня обрушивается знакомая смесь стука ног по деревянному полу, живого пианиста, ведущего отсчет времени, и смешанных запахов пота, духов и воска для пола. Здесь пахнет домом.

Воздух пропитан жаром всех этих тел. Я снимаю куртку и направляюсь прямо в кабинет Джексона.

Его дверь полуоткрыта. Я осторожно стучу по раме, дожидаясь его резкого «Войдите», прежде чем войти.

Он сидит за своим столом, просматривая беспорядочную стопку бумаг. Его кабинет — это катастрофа: он забит фотографиями в рамках, плакатами прошлых выступлений, беспорядочными папками и даже кусочками костюмов на начальной стадии разработки. Джексон контролирует все, что касается шоу, вплоть до последней пачки.

Он немного выше меня, подтянутый и стройный благодаря строгой веганской диете. У него густая копна черных волос с несколькими полосками седины на висках. Он очень тщеславен из-за своих волос и всегда проводит по ним руками во время разговора. Кожа у него загорелая, лицо худощавое, глаза большие, темные и выразительные. Многие танцовщицы влюблены в него, как мужчины, так и женщины.

— Несса, — говорит он, оторвавшись от своих бумаг. — Чем обязан?

— Изабель сказала мне, что программы уже готовы! — говорю я, стараясь не ухмыляться слишком сильно. Изабель — главный художник по костюмам. Она может вручную шить со скоростью машины, одновременно выкрикивая указания всем своим помощникам. У нее острый язык и теплое сердце. Мне нравится думать о ней как о моей танцевальной маме.

— О, точно. Вон там, — говорит Джексон, кивая головой в сторону картонной коробки, набитой программами, стоящей на складном стуле.

Я подбегаю к ней, достаю самый верхний сверток и снимаю резинку, чтобы достать программу.

На обложке красивая картинка — Анжелика, одна из наших директоров, одетая в красное шелковое платье. Она прыгает по воздуху, одна нога под невозможным углом над головой, ступня идеально изогнута, как лук.

Я открываю программу, просматриваю список танцев, затем опускаюсь к титрам. Я ожидала увидеть свое имя — на самом деле, я намеревалась спросить Джексона, могу ли я взять это домой, чтобы показать родителям.

Вместо этого я вижу... абсолютно ничего. Джексон Райт указан как главный хореограф, Келли Пол — как второй. Обо мне вообще ничего не сказано.

— Что? — раздраженно говорит Джексон, заметив ошеломленное выражение на моем лице.

— Просто... Я думаю, они забыли указать меня в качестве одного из хореографов, — говорю я неуверенно.

Под «они» я подразумеваю того, кто составлял программу. Должно быть, это случайное упущение.

— Нет, — небрежно отвечает Джексон. — Они не забыли.

Я поднимаю на него глаза, мой рот складывается в удивленную букву «О»

— Что... что вы имеете в виду? — спрашиваю я.

— Они не забыли, — повторяет он. — Тебя не будут вписывать.

Мое сердце трепещет в груди, как мотылек на окне. Мое естественное желание — кивнуть, сказать «хорошо» и уйти. Я ненавижу конфронтацию. Но я знаю, что если я так поступлю, то потом буду ненавидеть себя еще больше. Я должна понять, что здесь происходит.

— Почему не будут? — спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее и без обвинений.

Джексон раздраженно вздыхает, откладывая бумаги, которые он просматривал, так что они теряются в беспорядке на его столе.

— Ты здесь не хореограф, Несса, — говорит он, как будто объясняет, что один плюс один равняется двум. — Ты — член кордебалета. Только потому, что ты подкинула парочку идей...

— Я создала четыре танца! — выпаливаю я, мое лицо горит. Я знаю, что говорю как ребенок, но ничего не могу с собой поделать.

Джексон встает из-за стола. Он подходит ко мне и кладет руку мне на плечо. Я думаю, что он пытается меня утешить, но потом понимаю, что он направляет меня к двери.

— Вот в чем дело, Несса, — говорит он. — Ты приложила некоторые усилия. Но твоя работа не такая уж оригинальная. Она упрощена. Те части выступления, которые оживляют его, которые заставляют его петь, принадлежат мне. Так что ты только поставишь себя в неловкое положение, пытаясь настоять на заслугах, которых ты не заслуживаешь.

Мое горло так распухло от смущения, что я не могу говорить. Я отчаянно пытаюсь сдержать слезы, горящие в моих глазах.

— Спасибо, что зашла, — говорит он, когда мы подходим к двери. — Оставь программу себе, если хочешь.

Я даже не заметила, что она все еще зажата в моей руке, сморщенная от того, как сильно я ее сжимаю.

Джексон выталкивает меня из своего кабинета. Он закрывает свою дверь с легким щелчком, оставляя меня одну в коридоре.

Я стою там ошеломленная, по моему лицу текут беззвучные слезы. Боже, я чувствую себя дурой.

Не желая, чтобы кто-то еще видел меня, я ковыляю обратно по коридору и направляюсь к входным дверям.

Прежде чем я успеваю дойти до них, меня перехватывает Серена Бреглио. Она член кордебалета, как и я. Она только что вышла из класса физической подготовки, чтобы попить из фонтанчика в холле.

Она останавливается, когда видит меня, светлые брови сходятся вместе в беспокойстве.

— Несса! Что случилось?

— Ничего, — говорю я, качая головой. — Ничего. Я просто... просто вела себя глупо, — я вытираю щеки тыльной стороной ладоней, пытаясь взять себя в руки.

Серена бросает подозрительный взгляд на закрытую дверь Джексона.

— Он что-то сделал? — требует она.

— Нет, — говорю я.

— Ты уверена?