Иван III (3-е изд.)

Нарочито медленно — словно грозовая туча — приближался к Новгороду великокняжеский двор. Пробираясь по первопутку через лесные дебри Валдая, через скованные первыми морозами болота, которыми так богат бассейн Меты, Иван словно наслаждался этим странствием. Путь его лежал через его «вотчину», в которой он был теперь верховным судьей и устроителем. Князь явно не спешил. Он часто останавливался, преодолевая за день всего лишь 15–20 верст. И на каждом погосте, на каждом стане все новые и новые просители искали доступа к государю. Кажется, вся Новгородская земля вскипела тогда страхом и надеждой.

21 ноября, когда отмечалось Введение во храм Пресвятой Богородицы, — один из двенадцати главнейших церковных праздников, Иван III прибыл наконец в Новгород. Возможно, это был его первый визит в древний город. Конечно, ему не терпелось увидеть могучий новгородский Кремль, величавую святую Софию, услышать разноязыкий гомон торжища на Ярославовом дворище. Однако ритуал требовал терпения. Великий князь, не заезжая в центр города, сразу направился на Городище. В этом урочище, расположенном на правом берегу Волхова, верстах в трех выше самого города, издавна размещались занимавшие новгородский стол князья и их наместники. Тут рядом с княжеским дворцом стояла древняя каменная церковь Благовещения, возведенная еще сыном Владимира Мономаха Мстиславом Великим и заново отстроенная сыном Калиты Семеном Гордым. Отстояв службу в этом храме, Иван пообедал в узком кругу бояр и немного отдохнул с дороги.

На Городище разместилась своего рода штаб-квартира московского князя. А его многочисленные полки, без которых ни он, ни его отец не рисковали появиться на Волхове, деловито устраивались в пригородных селах и монастырях. «А вся его сила по всем монастырем, было полно по обе стороны около всего Великого Новагорода» (41, 202). Железным обручем охватила святую Софию московская рать. Достаточно одного слова великого князя — и этот обруч начнет сжиматься…

Как обычно, незваные гости вели себя довольно бесцеремонно. «Тем же (новгородцам. — Н. Б.) было от них силно (сильное притеснение. — Н. Б.), много христиан пограблено по дорогам и по селом и по манастырем и числа края нет; тако же и владыке и посадником и всему Новугороду кормом и даровы и всему сполу числа же края нет колко золота и серебра вывезе от них» (41, 202).

Уже в первый день князь Иван воспользовался случаем, чтобы лишний раз напомнить новгородцам о том, как им следует относиться к своему Государю. Архиепископ Феофил прислал на Городище двух своих людей, Никиту Савина и Тимофея Лунева, «кормы отдавати», то есть выделять продукты и фураж по требованию великокняжеских бояр — «дворецкого» и «конюшего». Статус владычных порученцев показался Ивану ниже, чем статус тех бояр, с которыми им предстояло иметь дело. Таким вещам не придавали особого значения в демократическом Новгороде, однако московский двор уже давно жил по иным законам. Здесь внимательно следили за соответствием человека (с точки зрения его знатности) и должности. В итоге «князь великый тех не похотел да и на владыку о том озлобился, что те к тому делу не пригожи, да и корму взяти не велел» (27, 315). Оплошавший владыка поспешил назначить ответственным за снабжение москвичей своего наместника Юрия Репехова. Такое решение удовлетворило государя. Однако он все же отклонил приглашение в тот же день приехать на пир к архиепископу. Вместо этого великий князь позвал новгородскую знать во главе с владыкой к себе на Городище, где на другой день он устроил пышный прием. В среду 22 ноября на Городище собрались все те, кого Иван при случае с удовольствием отправил бы на плаху: верный меч Новгорода, князь Василий Гребенка Шуйский, один из предводителей «литовской» партии степенный посадник Василий Ананьин, осторожный и двуличный владыка Феофил.

В четверг 23 ноября, после торжественного въезда в новгородский Кремль и богослужения в Софийском соборе, Иван III нанес ответный визит архиепископу и всей новгородской знати. «По совершении же службы поиде князь великы на обед к архиепискупу, и яде у него и пить весело; а архиепискуп многими дары одари великого князя» (27, 316).

С первого и до последнего дня пребывания Ивана в Новгороде пиры и торжественные богослужения тянулись бесконечной чередой. Великий князь, подобно своему отцу, отдал дань уважения новгородским святыням. Долгими часами выстаивал он службы в знаменитых храмах и монастырях. А вечерами новгородская знать давала в его честь один пир за другим. Главы всех боярских кланов стремились зазвать Ивана к себе в дом, щегольнуть роскошным столом и щедрыми подарками. Князь в долгу не оставался и дарил новгородских бояр серебряными чарами и кубками, отрезами заморского сукна, породистыми лошадьми. Шумное застолье с бесконечными здравицами, пьяным умилением и взаимными признаниями в любви понемногу растапливало лед недоверия. Грозный Государь представал здесь совсем в ином обличии — щедрого хозяина, хорошего собеседника, почти друга.

Прирожденный тиран, Иван понимал, что сильная власть строится не только на страхе, но и на любви. Подданные должны любить Государя. Он открывается им попеременно то как неприступный и грозный земной Бог, то как обаятельный и добрый человек. И в этой непостижимой изменчивости его облика — сокровенная тайна власти.

Благочестивые паломничества и шумные застолья не мешали Ивану заниматься тем, ради чего он, собственно, и прибыл в Новгород, — «судом праведным». Уже на следующий день по приезде он принял у себя на Городище целую толпу всякого рода жалобщиков и просителей. Московский летописец саркастически изображает эту картину: «И того же дни многые новугородцкыи жалобникы и всякые люди житьи, и рушане (жители Русы. — Н. Б.), и манастырскыи, и прочи, иже в приделех ближних Новагорода, приидоша бита челом великому князю: овии (одни. — Н. Б.) приставов просить, да быша от вой (воинов. — Н. Б.) его неизграбле-ни, а инии с жалобою на свою же братью на новугородцев, кийждо о своем управлении — понеже (потому что. — Н. Б.) бо земля она (эта. — Н. Б.) от многа лет в своей воле живяху, а о великых князех отчине своей не брежаху и не послу-шаху их, и много зла бе в земли той, межи себе убийства, и грабежи, и домов разорениа от них напрасно, кой с которого сможаше» (27, 315).

Последние штрихи этой мрачной картины — безвластие, грабежи, убийства, произвол сильного над слабым — несомненно, относятся прежде всего к последним годам существования Новгородской боярской республики, когда традиционные устои были окончательно расшатаны яростным противоборством партий, когда в ожидании скорого конца Великого Новгорода всеми овладела какое-то неудержимое безумие.

Самые тяжелые дела были представлены на суд Ивана III в субботу 25 ноября. Жители сразу двух улиц — Славковой и Никитиной — обвинили знатнейших новгородских бояр Василия Ананьина, Богдана Есипова, Федора Исакова (младшего сына Марфы-посадницы. — Н. Б.), Ивана Лошинского и других в небывалом преступлении: «что наехав те со многими людьми на те две улицы, людей перебили и переграбили, животов (имущества. — Н. Б.) людских на тысячи) рублев взяли, а людей многих до смерти перебили» (27, 316). В тот же день на разбой среди бела дня, учиненный теми же лицами, стали жаловаться и другие новгородцы. Иван III заявил о своем намерении серьезно разобраться с этой дикой историей: «Хочеть бо ми ся обиденым управу дати» (27, 316). (Вероятно, московские летописи несколько односторонне представляют суть дела. Вражда между жителями соседних улиц, часто переходящая в настоящие сражения, — обычное явление для любого средневекового города. Однако после 1471 года, в условиях безвластия и брожения, эти конфликты в Новгороде вышли из-под контроля местных властей. В городе, по сути дела, началась глухая гражданская война, причем враждующие стороны делились не только по «политическим» пристрастиям, но и по многим другим признакам.)

Суд над боярами, обвиненными в грабежах и убийствах своих сограждан, князь Иван решил провести в присутствии всей местной знати. Обвиняемых доставили под конвоем новгородских приставов, выделенных владыкой. Заявление князя о том, что ему хочется дать обиженным «управу», то есть справедливый суд, прозвучало как приговор. Выслушав истцов и ответчиков, великий князь признал обвиняемых виновными. Четверо названных выше бояр 26 ноября были взяты под стражу московскими воеводами и отосланы под сильной охраной в Москву. Им суждено было окончить свои дни в московской темнице. Прочие были переданы на поруки архиепископу и отпущены под крупный денежный залог.

Приговор по делу о боярах-разбойниках, на первый взгляд, представляется торжеством справедливости. Вероятно, именно так он и был воспринят простодушными современниками Ивана III. Однако на деле эта справедливость — как и вся новгородская политика Ивана — была сильно приправлена демагогией. Историки давно отметили одну особенность московского правосудия в Новгороде. В результате великокняжеского суда «обвинительные судебные приговоры были им вынесены в отношении враждебных ему бояр, среди которых были прямые сторонники новгородско-литовского сближения». Иван III «хочет завоевать симпатии широких слоев новгородского населения, выдавая себя за его защитника от боярского произвола. Подобная позиция давала возможность Ивану III под видом заступничества черных людей и нелицеприятного разбора боярских ссор расправиться с неугодными ему боярами» (164, 865).

Однако и бояре, схваченные Иваном III, конечно, были далеко не безвинными агнцами. Великий князь отлично знал, «кто есть кто» в Новгороде. Ему постоянно доносили обо всем, что делалось и говорилось в городе, который в ту смутную пору буквально кишел московскими агентами. Время от времени их вылавливали и сбрасывали с моста в Волхов, предварительно связав руки и насыпав за пазуху песку. Однако желающих потрудиться на этом опасном поприще меньше не становилось…

Небывалая расправа великого князя с боярами произвела неизгладимое впечатление на новгородцев. Одни скорбели, другие злорадствовали, и все дружно разводили руками: ну и времена настали! Жуткое ощущение того, что на их глазах рушится целый мир, порождало самые невероятные слухи, видения, галлюцинации и массовые психозы. Одно из таких апокалипсических явлений, случившееся через девять дней после приезда Ивана III на Волхов, наблюдали псковские послы, находившиеся тогда в Новгороде. С их слов этот рассказ попал в псковскую летопись:

«…И в четверг (30 ноября 1475 года. — Н. Б.) на ту нощь бысть чюдо дивно и страха исполнено: стряхнувшеся Великой Новъгород против князя великого, и бысть пополох во всю нощь силне по всему Новуграду. И ту же нощь видеша и слышаша мнози вернии, как столп огнян стоящь над Городищем от небеси до земля, тако же и гром небеси, и по сих ко свету не бысть ничто же, вся си Бог укроти своею милостью; яко же рече пророк: не хощет бо Бог смерти грешьничь, но ждеть обращениа» (41, 201).

Это сбивчивое и непонятное известие, в котором мистика и политика причудливо расшиты по канве необычайного природного явления, отражает горячечное возбуждение умов, охватившее в эти годы не только Новгород, но и Псков. Что касается псковичей, то эти простые люди, кажется, не вполне понимали, как им следует относиться ко всему происходящему. Они оказались невольными свидетелями битвы гигантов. И преобладающим все же было чувство страха перед самим зрелищем…

Прожив в Новгороде без малого два месяца, князь Иван стал собираться домой. Источники противоречат друг другу (а порой и самим себе) относительно точной даты его отъезда. Согласно псковской летописи, великий князь покинул Новгород во вторник 16 января 1476 года — «в самъ Петров день» (41, 202). (В этот день Церковь славила описанное в Деяниях апостолов чудо — Спадение вериг с апостола Петра. Ну, а москвичи в этот день вспоминали и своего первосвятителя — митрополита Петра, похороненного в Петроверигском приделе московского Успенского собора.)

Однако в том же тексте псковский летописец, противореча сам себе, сообщает, что Иван пробыл в Новгороде «9 недель полну» (41, 202). Зная день его прибытия (вторник 21 ноября 1475 года), легко подсчитать, что полных 9 недель истекло с этого дня лишь во вторник 23 января 1476 года. Кроме того, в московских описаниях поездки Ивана в Новгород сообщается, что 19 января он имел «пир у владыки третей» (18, 205). Все это позволяет думать, что дата, названная псковским летописцем, ошибочна. На самом деле Иван покинул Новгород 23 января. Накануне он дал прощальный пир местной знати, хорошим поводом для которого был день его рождения. (Иван III, напомним, родился 22 января.)

Из Новгорода великий князь отправился в Москву кружным путем. Обогнув озеро Ильмень с запада, он прибыл в Русу — второй по значению город Новгородской земли. Там Иван, по-видимому, также занимался разбором жалоб и «перебором людишек». Из Русы знакомым путем — через Яжелбицы, Волочек и Торжок — умиротворитель Новгорода отправился назад в Москву. Выезд Ивана из Русы следует отнести к четвергу 1 февраля. (Провожавший его до Русы псковский наместник Ярослав Оболенский вернулся во Псков 4 февраля (41, 202). От Русы до Пскова по зимнему пути он мог добраться дня за три.

Иван любил приурочивать важные события своей жизни к четвергу, считая этот день удачным. Вот и теперь в Москву он прибыл «февраля 8, в четверг… утре пред обеднею» (18, 205). Впрочем, у этой даты были и другие особенности. 8 февраля церковь славила почитаемого на Руси святого воина Федора Стратилата. Великий князь своей новой бескровной победой над вероотступниками-новгородцами и сам до некоторой степени уподобился святому воину. 8 февраля был и семейный праздник всех детей Василия Темного — день свадьбы их отца и матери (8 февраля 1433 года). Исполнив ритуал торжественной встречи «с великою честию», отстояв обедню в соборе, преклонив колени у могилы отца, Иван поспешил с поздравлениями и рассказами о походе в покои матери, старой княгини Марии Ярославны. Там, в узком кругу великокняжеской семьи и ближайших бояр, Иван в тот памятный день «обедал и пил» (18, 205).

Новгородская драма состояла из трех действий. В первом было много крови, во втором — демагогии, а в третьем — плача. Третье действие — московско-новгородская война 1477–1478 годов — готовилось долго и тщательно. После возвращения Ивана III из Новгорода в Москву 8 февраля 1476 года мы вновь надолго оказываемся как бы перед опущенным занавесом. О том, что происходило в Новгороде в эти полтора года, можно лишь догадываться по косвенным данным. Но, словно пародия на новгородскую драму, на ярко освещенной авансцене разыгрывается бесконечная тяжба псковичей с их новым покровителем и деспотом — великим князем Иваном Васильевичем. Здесь нет ни железа, ни крови. Но зато много сильных слов и театральных жестов.

15 июня 1476 года псковичи отправили в Москву очередных просителей «с грамотою жалобною, а бита челом с плачем великому князю на князя Ярослава Васильевича, чтобы он с своеа вотчины (Пскова. — Н. Б.) его съслал… зане же (потому что. — Н. Б.) он над всем Псковом чинит… насилье велико, тако его наместники по пригородом и по волостем» (41, 203). Подобострастный тон псковского прошения не оставляет сомнения в том, что гордые псковичи уже не видели для себя иной возможности избавиться от распоясавшегося наместника, кроме смиренной жалобы к великому князю. Но где и когда верховная власть отступалась от своих агентов в пользу народа? К тому же вызывающее поведение князя Оболенского, по-видимому, соответствовало тому сценарию, который был написан для него в Москве. Он должен был расширить полномочия московской администрации, увеличить платежи и поборы, а главное — личным примером убедить псковичей в том, что они уже не вправе, как прежде, приглашать и изгонять князей «по своей воле». Во всем, что касалось методов проведения этой воспитательной работы, Оболенский получил от великого князя полную свободу рук. Бедным псковичам оставалось только проклинать тот день и час, когда, прельстившись московской военной помощью, они вступили в сомнительную дружбу с Иваном III.

Псковское посольство вернулось из Москвы ни с чем. Князь Иван Александрович Звенигородский, которого они просили к себе в наместники вместо Ярослава Оболенского, как выяснилось, еще в апреле 1476 года скончался во Владимире. Мало радости принесла и аудиенция у государя. «И князь великои толко нался (обещал. — Н. Б.) посла своего прислати о том, да хочеть с своею вотчиною съ Псковом суд творити своим послом по его засылным грамотам, а не по своим старинам, как его прародители держали свою вотчину Псков» (41, 204). Иначе говоря, Иван обещал прислать для разбора дела своего посла с соответствующими инструкциями. Однако псковичи уже знали на горьком опыте, каково бывает «правосудие» московских послов. И потому, не дожидаясь нового судебного фарса, они 27 августа 1476 года отправили к Ивану новую делегацию. На сей раз псковичи просили прислать им наместником князя Ивана Бабича «по своим старинам, кои нам люб» (41, 204). В этом замечании псковского летописца ясно указана суть дела: великий князь хотел утвердить новый принцип назначения псковского наместника. Издавна им был тот, кого согласятся принять псковичи; отныне это будет тот, кого пришлет им великий князь.

Через несколько дней после отъезда послов во Пскове случилось небывалое происшествие. Затянувшееся празднование Нового года (начинавшегося тогда 1 сентября) едва не привело к большой беде. Вечером 2 сентября на дворе московского наместника Ярослава Оболенского вспыхнула драка между его людьми и псковичами. В запале потасовки изрядно подвыпившие москвичи схватились за ножи. Псковичи ответили камнями и палками. Княжеская челядь взяла верх и погнала псковичей из Детинца. Драка продолжилась на Торгу. На помощь своим подоспел и сам князь Оболенский «пьян же и в пансыри» (41, 204). Теперь москвичи пустили в дело луки и стрелы. Среди псковичей появились не только раненые, но и убитые. Подоспевшим к месту событий псковским боярам едва удалось развести противоборствующие стороны. Памятуя об угрозах москвичей поджечь город и перебить всех его жителей, псковичи всю ночь стояли с оружием на Торгу. Но ничего ужасного в ту ночь так и не произошло.

Наутро псковичи созвали вече и приняли решение не признавать более Ярослава Оболенского своим князем. Ему велено было покинуть Псков. Однако он отказался подчиниться решению вече, сославшись на то, что исполняет только приказы великого князя.

5 сентября псковичи отправили гонца к Ивану III с извещением обо всем случившемся. Конечно, своего человека со своим объяснением послал в Москву и Оболенский. На сей раз государь не медлил с ответом. Уже через две недели, 20 сентября, во Псков явились московские послы — бояре Иван Товарков и Юрий Шестак, а с ними дьяк по имени Иван. (Отсюда, между прочим, можно представить примерную скорость тогдашних путешествий. В случае спешки конный отряд преодолевал расстояние от Москвы до Пскова — около 700 верст — за 6 или 7 дней. Таким образом, в день проезжали примерно по 100–120 верст. Остается открытым вопрос: существовала ли в это время между Москвой и Псковом татарская система «ямской гоньбы» с постоялыми дворами, где для едущих «по казенной надобности» всегда имелись съестные припасы и свежие лошади?)

Две недели работали во Пскове московские «дознаватели». Во всех вопросах они безусловно принимали сторону Оболенского и даже приказывали псковичам вновь вернуть под стражу тех, кто был арестован им или его наместниками по пригородам, а затем освобожден после низложения князя по решению вече. Однако псковичи отказались признать решения московских порученцев, не выдали своих опальных земляков и вновь собрались ехать с жалобой к самому государю.

При всем том псковичи не хотели обострять ситуацию. Иван Товарков и его люди были отпущены с почетом и дарами. До рубежа их провожала псковская свита. Однако на прощанье москвичи отблагодарили своих провожатых весьма необычным способом. Ни в чем не повинные порученцы были жестоко избиты и ограблены до нитки. Сорвав таким образом досаду на упрямых псковичей, посол-грабитель отбыл восвояси. Псковский летописец скорбно констатировал: «А преже того въ Пскове и за много время таков посол не бывал, ничим же ся ему было не удобрити…» (41, 206).

В этих бесхитростных рассказах потрясенного столичным хамством провинциала — живые черты того сложного и многозначного исторического явления, которое историки называют «образованием единого Русского государства». Уважение к человеческой личности, к ее правам и достоинству было почти не известно средневековой Руси. Повсюду господствовало право сильного. Однако определенные моральные и правовые нормы все же признавались как идеал или же как ориентир, по которому можно было оценивать свои и чужие поступки. В этой области особенно важным было мнение Церкви — блюстительницы традиционной христианской морали.

Ломка старой политической системы («феодальной раздробленности», «удельного строя») и складывание новой («Русского централизованного государства», «единого Русского государства») сопровождались переоценкой ценностей во всех областях жизни. Всякое разрушение — а тем более мучительное разрушение традиционного уклада жизни, — по сути своей аморально. Оно невозможно в рамках общепринятой морали. И потому люди, призванные историей на это поприще, вынуждены освобождать себя и своих помощников от многих нравственных обязательств. Однако муки совести все же дают о себе знать. И потому взамен обычной морали разрушители часто придумывают для себя некую новую, политизированную мораль, согласно которой «цель оправдывает средства».

Все это в полной мере относится и к нашему герою. Как правитель, призванный сокрушить старый мир, Иван III обладал своего рода «профессиональным цинизмом». Он рано выработал в себе невосприимчивость к человеческим страданиям, холодное презрение к толпе. Среди своих приближенных он считал полезным иметь и отъявленных негодяев, которые могли оказаться полезными делу в определенных ситуациях.

Но вернемся к псковской тяжбе, в которой, как в капле воды, отразились методы строительства Московского государства. 18 октября 1476 года, недели через две после отъезда московских «дознавателей», псковичи вновь отправили к Ивану III своих представителей. Надежды на успех этой, едва ли не десятой миссии к государю у них почти не было. Однако и терпеть на княжеском дворе вконец обнаглевшего князя Оболенского им также было невмочь. Через два с половиной месяца, 2 января 1477 года, псковские искатели справедливости наконец вернулись домой «добры здоровы» (41, 207). Последнее, кажется, весьма обрадовало псковичей: от великого князя теперь можно было ожидать всего. Однако отчет послов оказался безрадостным. Не застав Ивана в Москве, они отправились вслед за ним во Владимир, где государь стоял тогда с войсками: «И князь великои держав их тамо три дни, и опять на Москву отсла, а посолства не выслушав; и они его на Москве ждали 4 недели» (41, 207). Получив, наконец, долгожданную аудиенцию, псковичи выслушали от Ивана сентенцию, слишком похожую на издевку. «И князь великои ответ им таков починил: коли толко отчина наша Псков тако учинили, что на двор нашего наместника, а своего князя Ярослава Васильевича находили, ино то сама из старины выступила, а не яз князь великои» (41, 207).

Еще месяц прошел в томительном ожидании. Наконец, в среду 12 февраля от великого князя примчался гонец. Наместнику велено было возвращаться в Москву «и съ княгинею и съ всем своим двором; а во Пскове ему не оставити никого» (41,207).

Многострадальные псковичи вновь были повергнуты в растерянность. Это загадочное распоряжение могло сулить им все что угодно. Между тем князь Оболенский стал собираться в дорогу. В первое воскресенье Великого поста (23 февраля) он со всем своим семейством и челядью покинул Псков. Летописец проводил его примечательным напутствием: «не бывал во Пскове ни за много времен толь князь злосерд, каков был он…» (41, 208).

Изгнанный наместник как мог мстил псковичам. Он ехал в обратный путь нарочито медленно, опустошая лежавшие вдоль дороги села и деревни. На рубеже князь велел своим слугам схватить сопровождавших его псковских чиновников (сотских приставов и губных старост, всего 18 человек) и прихватить их с собой в Москву в качестве пленных.

Оставшись без князя, потеряв захваченных разъяренным Оболенским земляков, псковичи вновь спешно снарядили в Москву свое посольство «бить челом о своих старинах». Посольство отправилось в дорогу 9 марта. Полтора месяца город жил в тревожном ожидании. Наконец 23 апреля, на весенний Юрьев день, посланники вернулись с хорошими новостями. Государь встретил их милостиво, принял псковский дар — 100 рублей серебром, велел отпустить захваченных Оболенским псковских приставов и старост. Никакого суда псковичам с изгнанным наместником великий князь чинить не стал. Сам виновник скандала вообще не появлялся тогда во дворце. Касательно всех прочих вопросов государь ответил уклончиво: он-де скоро пришлет во Псков своих послов с необходимыми наказами и полномочиями.

Причина неожиданной милости Ивана III к замордованным московскими администраторами псковичам объяснялась просто: он принял решение о новой войне с Новгородом. И храбрые псковичи должны были принять в грядущей кампании активное участие…

О прямых отношениях Ивана III с новгородцами в 1476–1477 годах известно крайне мало. Однако некоторые линии все же прослеживаются.

Едва успев вернуться в Москву (8 февраля 1476 года), великий князь поспешил объявить о том, что все те новгородцы, которые обращались или будут обращаться к нему с жалобами на своих бояр, могут не беспокоиться о своей безопасности: отныне они находятся под защитой великокняжеских приставов. Сформулировав таким образом приглашение к доносам, Иван назначил и срок, когда эти доносы будут рассмотрены, — «стати перед великим князем на Рождество Христово» (41, 205).

В воскресенье 31 марта 1476 года в Москву прибыл новгородский владыка Феофил в сопровождении большой делегации бояр и житьих людей. Цель визита — «бити челом великому князю от всего Великаго Новагорода за поиманых бояр их, сидят которые на Коломне да и в Муроме» (18, 205). Уже на другой день новгородцы были приглашены во дворец. После приема великий князь устроил в их честь знатный пир. Однако все эти почести и знаки гостеприимства не могли скрыть горькой правды: государь наотрез отказался освободить томившихся в его тюрьмах новгородских бояр. Дальнейшее пребывание просителей в Москве становилось бессмысленным унижением. Поняв это, они заспешили домой. 7 апреля, в Вербное воскресенье, великий князь дал гостям прощальный «пир отпускной» (18, 205). На другой день они уже тряслись по изрытому проталинами зимнику, мечтая успеть домой к малиновым звонам Великого дня.

Лето и осень 1476 года прошли спокойно и не внесли существенных изменений в московско-новгородские отношения. Однако зимой дело приняло новый оборот. Согласно указу великого князя, новгородские жалобщики могли явиться к нему на Рождество Христово — 25 декабря. Очевидно, они не решились этого сделать, опасаясь мести со стороны врагов Москвы. Тогда Иван III отправил в Новгород своих приставов для вызова и сопровождения истцов. Оправдавший себя метод расправы с неугодными под прикрытием «справедливого суда» и наказания за мнимые или подлинные бесчинства вновь был принят на вооружение. Московские приставы не даром ели свой хлеб. В начале Великого поста (23 февраля 1477 года) они вернулись, приведя с собой целую толпу новгородцев во главе с посадником Захарием Овиновым. Одни из новгородцев выступали как истцы, другие — как ответчики. Столь необычное явление — суд новгородцев вне Новгорода — вызвало у московского летописца изумленное восклицание: «А того не бывало от начала, как и земля их стала и как великие князи учали быти от Рюрика на Киеве и на Володимере, и до сего великого князя Ивана Васильевича, но сей в то приведе их» (18, 205).

Вслед за первой толпой новгородцев в Москву на суд потянулись и другие. «По сем, в то же говение (Великий пост, с 16 февраля по 5 апреля 1477 года. — Н. Б.) приидоша иные посадницы и мнози житьи новугородцы, и поселяне, и черницы, и вдовы и вси преобижени многое множество о обидах искати и отвечивати» (18, 205). Московский летописец рисует почти библейскую картину, когда едва ли не все новгородцы — точно иудеи по зову Моисея — поднялись с насиженных мест и отправилась за многие сотни верст к московскому «царю Соломону» искать справедливости. Конечно, тут не обошлось без сильных преувеличений. Уже один только путь из Новгорода в Москву далеко не каждому был по силам и по карману. К тому же погода тогда не благоприятствовала хождениям. «Того же году зима бысть вель-ми студена и безснежна» (30, 195).

И все же это небывалое паломничество взыскующих правды в Москву, к своему Государю — не выдумка верноподданных перьев. То было действительно шествие, достойное эпохи крестовых походов. Князь Иван сумел затронуть в душе своего народа некую вечно звенящую струну — тоску по справедливости. «Приидите ко Мне вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы…» (Мф. 11: 28). Великий прагматик и великий мечтатель, Иван дал людям надежду на справедливость не только на небе, но и здесь, на земле. И народ, привыкший жить мечтами, поднял его на своих плечах…

«Московская партия» в Новгороде под впечатлением этого массового исхода горожан на суд к великому князю решила предпринять собственные шаги в том же направлении. Московский летописец сообщает: «Тое же зимы, марта, архиепископ Новугородскый Феофил и весь Великый Новгород прислали къ великому князю Ивану Васильевичу и сыну его Ивану послов своих, Назара подвойскаго да Захарию дияка вечного (вечевого. — Н. Б.), бита челом и называти себе их государи; а наперед того, как и земля их стала, того не бывало, никоторого великаго князя государем не называли, но господином» (18, 205).

Предложение новгородцев именовать Ивана III «государем», а не «господином», может показаться пустой формальностью. Однако в системе понятий того времени разница между этими двумя сходными по звучанию словами была столь же существенной, как между словами «отец» и «отчим». За титулом «государь», по существу, скрывалось признание права Ивана распоряжаться в Новгороде по своему усмотрению. Начав свои филологические изыскания с настойчивого требования признать Новгород «вотчиной» московских князей, Иван через несколько лет перешел к их следующему этапу, символом которого стало слово «Государь».

Не знаем, была ли инициатива владыки Феофила добровольной или же он предпринял этот шаг под давлением московских доброхотов. Да и насколько правомерной была эта инициатива вообще? Весьма низкий статус новгородских послов вызывает сомнения относительно их полномочий. В некоторых летописях прямо говорится: «А посылал о том (о «государстве». — Н. Б.) владыка с бояры и с посадникы, а без Великого Новагорода ведома» (38, 159). Иначе говоря, решение было принято в достаточно узком кругу аристократии и не утверждалось на общегородском вече. Однако Иван III живо ухватился за произнесенное новгородцами слово и воспользовался им как поводом для начала новой акции против Новгорода.

В четверг 24 апреля 1477 года в Новгород отправились московские послы — бояре Федор Давыдович Хромой и Иван Борисович Тучко Морозов и дьяк Василий Долматов. Первый из послов был хорошо известен новгородцам тем, что вместе с князем Холмским командовал московским войском в битве на реке Шелони в 1471 году. Посылая этого человека в Новгород, Иван III прозрачно намекал горожанам на возможные последствия их своеволия. Второй был с Иваном в Новгороде в 1475 году и считался знатоком «новгородского вопроса» (82, 239).

Цель этого посольства московская летопись определяет так: «…покрепити того, какова хотят государьства их отчина их Великий Новгород» (18, 205). Иными словами, послы должны были уяснить обстановку и даже привести весь Новгород к присяге Ивану III как своему «государю».

В воскресенье 18 мая московские послы прибыли в Новгород. Очевидно, их путешествие оказалось долгим из-за весенней распутицы. Кроме того, послов сопровождала большая свита. Разместившись на Городище, они отправились на вечевую площадь, чтобы объявить всему Новгороду о готовности Ивана III стать «государем». Тут же объявлены были и условия, на которых великий князь принимал это предложение: «…и суду его у вас в Великом Новегороде быти, и по всем улицам сидети князя великого тиунам, и Ярославля вам дворище великим князем очистите (Ярославово дворище — площадь в центре Новгорода, на правом берегу Волхова, в XV столетии занятая под торг и место вечевых собраний. Здесь, по преданию, находился двор князя Ярослава Мудрого. — Н. Б.) ив великых князей суд не bci у пати» (41, 209). (Летописи этого времени иногда говорят о великих князьях во множественном числе. Дело в том, что старший сын Ивана III, Иван Молодой был официально объявлен соправителем своего отца. Однако вся реальная власть оставалась у Ивана III.)

Московские условия, представленные послами как уступка пожеланиям новгородцев, по существу, означали ликвидацию независимости Новгорода и его собственной административно-политической системы. На вечевой площади вместо знаменитой «степени вечной» — помоста, с которого выступали ораторы, — должен был разместиться двор Ивана III.

Вече взорвалось криками протеста. Новгородцы особенно настаивали на том, что послы, пригласившие великого князя на «государство», не имели соответствующих полномочий и, по существу, действовали как самозванцы и провокаторы — «а без Великого Новагорода ведома тую прелесть чинили» (41, 209).

Послы вернулись к себе на Городище ни с чем. А в самом городе через несколько дней (в субботу 31 мая) вспыхнул мятеж. Сторонники «литовской партии» бросились громить дома бояр, выступавших за подчинение Москве. Особенно досталось тем, кого считали виновниками приглашения Ивана III на «государство». Как всегда, политические страсти сплетались с обычным грабежом и мародерством. Дошло дело и до убийств. Схваченный толпой боярин Василий Никифоров сознался в том, что был в Москве у великого князя и поклялся служить ему верой и правдой. При этом он убеждал своих палачей, что не замышлял никакого зла против Великого Новгорода. Однако все было напрасно. Перебежчика приволокли на вечевую площадь и там забросали камнями. Там же, на вечевой площади, погиб и другой боярин, Василий Ананьин. Его убили топором, а потом в безумной ярости разрубили на части бездыханное тело (41, 209). Не ушел от расправы и Захарий Овинов, для спасения собственной жизни натравивший толпу на Никифорова. Его вместе с братом Кузьмой убили «на владычне дворе», где несчастные, очевидно, надеялись найти убежище. После этих расправ «прочий посадници и бояре, которые служили князю великому, те все разбегошася из Великого Новагорода» (38, 159).

Все эти ужасы и расправы не коснулись московских послов. С ними обращались «с честью». Просидев на Городище 6 недель (с 18 мая по 29 июня), они наконец получили официальный ответ новгородского вече: «Что вам своим господином (господам. — Н. Б.) челом бием; а что государи вас, а то не зовем, а суд вашим наместником на Городище по старине, а что вашему суду великих князей, ни ваших тиуном, а то в нас не быти, ни дворище вам Ярославля не даем; на чем ни есме с тобою на Коростыни мир кончали и крест целовали, по тому хотим с вами и жити доконцанию; а котории тобе так ималися без нашего ведома чинити, то ведаешь ты, как их хощешь казнити, а мы их тако же, где которого поймав хотим казнити; а вам своим господином челом бием, чтобы есте нас держали в старине, по целованию крестному» (41, 209).

Впрочем, новгородцы только зря теряли время, ублажая послов и составляя свой осторожный ответ Ивану III. Великий князь давно уже принял решение о новом походе на Новгород и начал его подготовку. Еще 7 июня во Псков приехали московские послы — боярин Иван Зиновьев и великокняжеский дьяк Григорий Иванович Волнин. (Иван Зиновьев был не новичок в псковских делах. Он приезжал сюда послом от великого князя летом 1474 года. Его брат Василий Зиновьев послан был государем поднимать псковичей на Новгород летом 1471 года. По-видимому, великий князь уже наладил среди своих бояр нечто вроде «специализации» в той или иной области.) От имени своего правителя они велели псковичам объявить войну Новгороду. Однако умудренные горьким опытом ведения дел с Иваном III, псковичи не стали начинать столь серьезного дела по одному лишь уведомлению московских послов. Они решили отправить в Москву своих послов для встречи с обоими великими князьями — «а сами от них услышим, как нам о всем том укажуть своими усты» (41, 210). Вероятно, псковичи решили воспользоваться ситуацией и выторговать себе какие-нибудь уступки. Московские послы покинули Псков 15 июня 1477 года. Псковское посольство выехало в Москву 21 июля. Обратно оно возвратилось 27 августа. Легко заметить, что все эти события разворачивались медленно. Обе стороны явно тянули время. Однако такая медлительность была частью разработанного в Москве сценария. Князь Иван знал, что, получив его приказ о начале войны, псковичи немедленно известят об этом Новгород. Действительно, едва узнав о его решении, псковичи отправили посольство в Новгород. Следуя условиям мирного договора, они давали знать соседям обо всем случившемся и предлагали выступить в качестве посредников на переговорах с Москвой. Однако новгородцы высокомерно отказались от услуг псковичей, заявив, что тем прежде следует, как встарь, дать клятву в верности Новгороду.

Все эти повороты событий, несомненно, были заранее просчитаны в Москве. Иван III не случайно раньше времени всполошил псковичей. Повторялся вариант психологического давления на Новгород, оправдавший себя еще в ходе летней кампании 1471 года. Новгородцам было дано время, чтобы, пережив прилив энтузиазма, они успели в полной мере осознать надвигавшуюся на них опасность.

Между тем в Москве уже разворачивалась подготовка к войне. Великий князь обсудил этот вопрос с митрополитом и архиереями, на семейном совете — с участием матери и братьев, с ближними боярами. Желая заручиться поддержкой небесных сил, а также вновь поднять знамя «священной войны» с вероотступниками, Иван III совершает молебны в соборах, ездит на богомолье по московским и подмосковным монастырям. За небесным не забывали и о земном: скорый гонец привез из Твери согласие тамошнего князя Михаила Борисовича принять участие в походе.

Устрашенные новгородцы отправили в Москву своего гонца с просьбой дать «опас» (разрешение на проезд), гарантию безопасности архиепископу Феофилу и новгородским боярам для приезда на переговоры. Однако время переговоров уже прошло. По приказу Ивана III новгородский посланец был задержан московским наместником в Торжке. Ему велено было ждать здесь до тех пор, пока сам великий князь не явится в Торжок.

30 сентября 1477 года Иван III отправил в Новгород «складную грамоту» — извещение о формальном разрыве отношений и начале войны. Тогда же из Москвы начали выходить передовые отряды великокняжеского войска. Его точная численость неизвестна. Однако летописи сообщают, что на войну, помимо обычных боевых сил, призваны были ополченцы со всех городов Северо-Восточной Руси.

В четверг 9 октября государь покинул Москву и направился в Новгород — «за их преступление казнити их войною» (18,207). В столице князь оставил своего сына и соправителя Ивана Молодого.

Летописи вновь, как и в описании похода 1475–1476 годов, прекрасно информированы о деталях: маршрутах отдельных отрядов, именах воевод, точных датах событий. Очевидно, перед нами не просто результат путевых записок кого-то из участников похода. За этой наблюдательностью угадывается нечто большее: кажется, в Москве уже действовало некое военное ведомство (зародыш будущего Разрядного приказа), следившее за службой каждого из представителей московской знати.

Основная часть армии, во главе которой находился сам Иван III, двигалась от Москвы на Волок Ламский, далее через Лотошино и Микулин (нынешнее село Микулино Городище) к Торжку. Между тем у новгородцев стали сдавать нервы. Они лихорадочно искали путей к примирению. В Торжок, где уже сидел под стражей первый новгородский посол, прибыл второй. Но и его постигла участь первого.

В воскресенье 19 октября Иван III торжественно въехал в Торжок. Здесь к нему явились новгородские бояре Лука и Иван Клементьевы «и били челом великому князю в службу» (18, 207). С этого времени число перебежчиков, спешивших изъявить свою готовность служить Государю, все возрастало и возрастало. На каждом стане ему «били челом» новые представители новгородской знати.

2 ноября, находясь на стане Турны, Иван III получил неприятное известие от послов, прибывших из Пскова. 10 октября там вспыхнул страшный пожар, испепеливший большую часть города. (Пожар, конечно, мог быть и случайностью. Но не исключено и то, что «красный петух» был подпущен умышленно, с целью сорвать участие псковичей в походе на Новгород.) Псковские послы, величая Ивана «государем», извещали о том, что его приказание исполнено и Новгороду официальным образом объявлена война. Вместе с тем они сообщали, что «нынеча по нашим грехом весь город Псков выгорел» (31, 312). В этом известии ясно звучал намек: в таких тяжелых обстоятельствах псковичам невозможно идти на войну.

Однако князь Иван сделал вид, что не понял псковских намеков. Вместо снисхождения государь дал им нового воеводу — князя Василия Васильевича Бледного Шуйского. Он отличался от своего полного тезки и дальнего родственника, сидевшего в Новгороде давнего врага Москвы князя Василия Васильевича Гребенки Шуйского, не только прозвищем. Главное достоинство Бледного состояло в том, что он происходил из той ветви Шуйских, которая давно уже примирилась с Москвой. Родной дядя Бледного, Федор Юрьевич Шуйский, был по поручению Ивана III псковским князем-наместником в 1467–1471 годах, а двоюродный брат, Василий Федорович Шуйский (сын Федора Юрьевича), водил на Новгород псковскую рать в 1471 году.

В воскресенье 23 ноября Василий Бледный Шуйский прибыл во Псков. Его приняли здесь с честью не только в качестве великокняжеского наместника, но почти как полноправного князя-наемника прежних времен и даже заставили целовать крест «на всех псковьских послинах и старинах» (41, 212). На все эти псковские ностальгические затеи насмешливо поглядывал находившийся при Василии Шуйском в роли своего рода «комиссара» московский воевода Василий Дятел. Время от времени он поторапливал псковичей: пора было приниматься за главное дело, ради которого и дал Иван III псковичам этого наместника, — войну против Новгорода.

Во вторник 2 декабря 1477 года Шуйский повел псковское войско на Новгород. И маршрут движения псковичей, и место их базового лагеря близ Новгорода (на устье Шелони) определял сам Иван III, указания которого приносили скорые гонцы.

Порядок наступления на Новгород, конкретные задачи каждого из полков были определены Иваном III на совещании с воеводами 19 ноября на стане Палины. Общая диспозиция оставалась традиционной для русского средневекового военного искусства: Большой полк — в центре, справа от него — полк правой руки, слева — полк левой руки, впереди — Передовой полк. Самая трудная и ответственная задача всей кампании возлагалась на Передовой полк. Его номинальным командующим был поставлен брат государя, 25-летний Андрей Меньшой. Подлинными же предводителями этого полка стали лучшие московские воеводы, прославившиеся разгромом новгородцев на Шелони, — князь Данила Дмитриевич Холмский и боярин Федор Давыдович Хромой. К ним прибавился Иван Васильевич Стрига Оболенский. Каждый из воевод имел под началом отряд ополченцев из городов. Холмский командовал костромичами, Федор Давыдович — коломничами, Стрига Оболенский — владимирцами.

«На правой руке» у Ивана III расположились воины другого брата — угличского удельного князя Андрея Большого. Там же встали тверские силы и отряды ополченцев из Дмитрова и Кашина под командованием великокняжеских воевод. «На левой руке» поставлены были отряды брата Ивана III Бориса Волоцкого и удельного князя Василия Михайловича Верейского. Там же стоял отряд, состоявший из воинов, собранных во владениях матери Ивана, княгини Марии Ярославны.

В Большом полку, которым командовал сам великий князь, непосредственное руководство воинами поручено было воеводам Ивану Юрьевичу Патрикееву, Василию Образцу (с ополченцами из Боровичей), Семену Ряполовскому (с ополченцами из Суздаля и Юрьева Польского), князю Александру Васильевичу Оболенскому, родному брату Ивана Стриги (с ополченцами из Москвы, Калуги, Алексина, Серпухова, Хотуни, Радонежа и даже Торжка), князю Борису Михайловичу Турене Оболенскому (с ополченцами из Можайска, Волока Ламского, Звенигорода, Рузы), Василию Сабурову (с ополченцами из Галича, Ярославля, Ростова, Углича и Бежецкого Верха). Кроме всех названных, в Большом полку находились также ополченцы из Переяславля-Залесского и Мурома.

Со стана в Палинах Иван III отправил вперед армии Передовой полк, которому надлежало занять позицию у села Бронница, верстах в 20-ти к востоку от Новгорода. Перед отрядами авангарда ставилась также важнейшая задача: захватить пригородные села и монастыри, прежде чем новгородцы успеют их сжечь, как они это сделали в 1471 году. Первыми примчались к цели татары «царевича» Даньяра — сына служившего Москве «царевича» Касима. Согласно псковским летописям (которые, впрочем, полны затаенной ненависти к Ивану III и всем его деяниям), именно они, выполняя приказ великого князя, внезапной атакой захватили монастыри, расположенные вокруг Новгорода. Обычно в ожидании осады новгородцы сжигали пригородные обители и селения, которые могли стать удобными базами для вражеских войск, а также дать материалы для «примета» под городские стены. На сей раз они не успели этого сделать. И это была важная удача москвичей, которые разместились плотным кольцом вокруг Новгорода именно в этих монастырях. Учитывая, что дело происходило в декабре и что впереди можно было ожидать длительной осады, — вопрос о пристанище для московских воинов становился едва ли не главным для успеха всего похода.

Не следует, однако, вслед за псковскими летописцами приписывать успех всего дела татарам Даньяра: они не имели достаточно сил для долгой защиты всех сел и монастырей вокруг Новгорода в случае контрнаступления новгородцев. Задача татар состояла в том, чтобы стремительной атакой захватить монастыри и удержать их до подхода основных московских сил. Далее в дело вступили воеводы Передового и Большого полков, которые в ночь с 24 на 25 ноября со своими отрядами перешли по льду через Ильмень близ истока Волхова и заняли княжескую резиденцию Городище, а также монастыри и села, расположенные к югу и юго-западу от города. Кажется, новгородцы и не пытались отбить назад свои форпосты. В отсутствие своих главных предводителей, уехавших на переговоры с Иваном III, они утратили всякую инициативу. Вероятно, новгородцы сознательно избегали столкновения с московскими войсками, чтобы не сорвать переговоры. Так, еще не выпустив ни одной стрелы, Иван III уже выиграл серьезное позиционное преимущество.

Но вернемся на несколько дней назад, когда ситуация еще не была столь печальной для новгородцев. Иван III медленно, но неуклонно продвигался на север по замерзшим руслам лесных речушек. 21 ноября он расположился лагерем в селе Тухоля на реке Нише, впадающей в озеро Ильмень. Отсюда по прямой было 25 верст до Бронницы, где стоял Передовой полк. С этого стана Иван послал гонца во Псков, повелевая псковичам идти на Новгород «ратью с пушками и с пищалми и самострелы, с всею приправою, с чем к городу приступати» (31,313). (Этот приказ и заставил Василия Бледного Шуйского выступить в поход 2 декабря.)

В воскресенье 23 ноября, когда Иван стоял лагерем в селе Сытино, к нему явилось представительное новгородское посольство во главе с владыкой Феофилом. (Послов сопровождал приставленный к ним для безопасности известный московский воевода Иван Руно — герой казанской войны 1468–1469 годов.) Начались томительные переговоры. Владыка просил Ивана, чтобы тот «смиловался над своею отчиною, меч бы свой унял… и огнь утолил, и кровь бы христианьская не лилась» (31, 313). Новгородцы соглашались называть великого князя своим государем, готовы были выплачивать Москве регулярную дань и предоставить Ивану III право высшего апелляционного суда, но требовали прекратить вызов новгородцев на суд в Москву и освободить своих земляков, томящихся в московских тюрьмах.

Иван III разрешил новгородским послам переговорить приватно с его братьями и боярами. Однако это была лишь уловка. Усыпив бдительность новгородцев бесплодными переговорами, Иван между тем приказал своим воеводам двигаться вперед и окружать город со всех сторон. Утром 25 ноября, получив сообщение о благополучном завершении операции, Иван через бояр передал новгородским послам свой ответ, суть которого состояла в двух тезисах: новгородцы сами виноваты в этой войне; для примирения великий князь ждет от них совсем не тех предложений, с которыми они явились. После этого послы были отпущены обратно в Новгород.

В четверг 27 ноября Иван III вплотную приблизился к Новгороду. Он переехал по льду через Ильмень близ истока Волхова и «стал у Троици на Паозерье в Лошинском селе» (31,315). (Вероятно, место стоянки были избрано не случайно. Расположенный здесь Троицкий Клопский монастырь издавна был известен своими связями с Москвой.) Псковская летопись несколько иначе определяет стоянку главнокомандующего: «а сам стал в Ракомьли въ дворе Лосиньского, над Волховом, за три версты от Великого Новагорода, близко Юрьева манастря» (41, 213).

…История порой оказывается удивительно осязаемой. Минуло уже пять веков с тех пор, как сошли во мрак своих могил все жертвы и герои этого драматического противостояния. Но все так же пустынны и безлюдны заснеженные новгородские равнины. Все так же топятся печи и кричат петухи в тех селах, где стоял когда-то князь Иван со своими бородатыми воеводами. Все эти топонимы узнаваемы и ныне. В нескольких километрах к югу от Новгорода есть село Ракомо и село Троица. Все так же величественно возносит над Волховом свои башни и купола знаменитый Юрьев монастырь…

Брат Ивана III Андрей Меньшой расположился в Благовещенском монастыре на Мячине, воевода Иван Юрьевич Патрикеев — в Юрьеве монастыре, воевода Данило Холмский — в Аркажском монастыре. Таким же образом были устроены и другие воеводы с их полками. Московское войско обложило Новгород со всех сторон, перекрыв все дороги. Началась блокада великого города.

Поначалу новгородцы были настроены весьма решительно. Они собирались драться за свою «старину». «Новгородци же, сбегшися, затворишася вси в осаде, устроивси собе по обе стороне Вълхова рекы и чрес реку на судех стену древяную; а в то время бе с ними в той осаде воеводою в них князь Василеи Васильевич Шюиской» (41, 213).

Вероятно, Иван III, имея столь многочисленное войско, мог рассчитывать на успех при штурме города. Однако он понимал, что штурм — это худший вариант, ибо он приведет к большим потерям с обеих сторон. Горожане, защищая свой дом, будут драться с мужеством обреченных. В ходе сражения город будет разграблен и сожжен, огромную часть добычи растащат рядовые ратники. Так стоило ли резать курицу, несущую золотые яйца? К тому же в самом Новгороде имелась сильная «московская партия», не сидевшая сложа руки. Рассудив так, князь предпочел запастись терпением…

Главной проблемой для застывшей в томительном ожидании огромной рати была нехватка питания и фуража. Долгая осада могла вызвать голод как в городе, так и среди самих осаждавших. Понимая это, князь Иван 30 ноября распорядился из всех полков отпустить половину ратников на десять дней для добычи всего необходимого и для себя, и для своих оставшихся на месте товарищей. Срок явки обратно в полки был установлен общий — 11 декабря. Другим источником пополнения запасов стал Псков. Иван III велел псковичам доставить для его войска всевозможные продукты и припасы — «и хлеб, и мед, и муку пшеничную, и колачи, и рыбы пресныа» (41, 214). Часть провизии была поставлена бесплатно, в счет великокняжеских даней, а часть привезена псковскими купцами и продана за деньги.

Между тем новгородцы не оставляли надежды как-нибудь договориться с великим князем. 5 декабря в его ставку вновь приехал владыка Феофил в сопровождении нескольких бояр. Иван принял гостей в присутствии своих братьев Андрея Большого, Бориса и Андрея Меньшого. Это означало, что разговор будет иметь принципиальный характер. На вопрос прибывших о том, чего же он все-таки добивается, Иван на сей раз ответил с исчерпывающей прямотой: «мы, великые князи, хотим государьства своего, как есмы на Москве, так хотим быти на отчине своей Великом Новегороде» (31, 317). Опешившие послы попросили дать им несколько дней для обсуждения княжеских требований.

Пока новгородцы в последних жарких спорах на вече смирялись с неизбежностью московских условий, Иван не терял времени даром. 6 декабря он распорядился начать починку «великого моста», соединявшего берега Волхова у Городища. Быстрое течение реки делало ледяной покров ненадежным. Не знаем, был ли мост разрушен новгородцами из-за войны или же просто обветшал от времени, однако его стратегическое значение очевидно: в случае неожиданной вылазки осажденных через этот мост быстро могли подойти свежие московские полки с другого берега Волхова.

Руководить устройством моста Иван поручил знаменитому итальянскому инженеру и архитектору Аристотелю Фиораванти. По случаю новгородской войны тот был временно снят со своей главной работы — строительства нового Успенского собора в московском Кремле — и отправлен с полками в Новгород. Основной военной специальностью итальянца была артиллерия. Однако он умел делать и многое другое, в том числе — наводить понтонные мосты.

Для постройки моста под начало Аристотелю были даны опытные плотники-«мостники», срочно вызванные из Пскова. Работа закипела. «И той мастер учинил таков мост под Городищем на судех на той реце, и донеле же (даже когда. — Н. Б.) князь великы одолев възвратися к Москве, а мост стоит», — восторженно замечает московский летописец (31,317).

Между тем в условленный срок, 7 декабря, новгородские послы вновь явились в стан к Ивану III. Они привезли согласие на некоторые новые уступки, расширявшие права московских наместников. Увеличен был и размер дани, которую Новгород соглашался выплачивать великому князю.

Понимая, что этот этап переговоров — промежуточный, Иван уклонился от встречи с послами и поручил боярам выслушать их. Ответ великого князя на новгородские предложения, также переданный через бояр, был исполнен высокомерия. Иван повторил свой прежний тезис: «хотим государьства на своей отчине Великом Новегороде такова, как нашо государьство в Низовскои земли на Москве. («Низовской землей» новгородцы издавна называли Северо-Восточную Русь. — Н. Б.) И вы нынеча сами указываете мне, а чините урок нашему государьству быти, ино то, которое государьство мое» (31,317).

Однако новгородцам уже было не до обид. Стиснув зубы они проглотили сказанное и смиренно попросили новых пояснений: «Великий Новгород Низовскые пошлины не знают, как государи наши великые князи государьство свое дръжат в Низовскои земле». В ответ Иван коротко разъяснил, что означает введение в Новгороде «низовских» порядков: «…Вечю колоколу в отчине нашей в Новегороде не быти, посаднику не быти, а государьство нам свое держати, ино на чем великым князем быти в своей отчине, волостемь быти, селом быти, как у нас в Низовскои земле, а которые земли наши великых князей за вами, а то бы было наше» (31, 318). Легко заметить, что в этом «разъяснении» кое-что названо предельно ясно (вечевой строй и выборная администрация отменяются), а кое-что — весьма расплывчато (какие, например, новгородские волости и села великий князь сочтет «своими»?). Однако суть дела новгородцы вполне уяснили: московский князь предполагал сократить размеры Новгородской земли за счет некоторых территорий, которые будут напрямую подчинены Москве.

Беспощадно диктуя новгородцам свои условия, Иван III счел необходимым уступить им в некоторых важнейших моментах: «А что есте били челом мне великому князю, что бы вывода из Новогородскые земли не было, да у бояр у новогородскых в отчины в их земле нам, великым князем, не вступатися, и мы тем свою отчину жалуем…» (31, 318). Смысл этой тяжеловатой для современного читателя фразы заключался в следующем: великий князь гарантировал новгородским боярам сохранение за ними тех вотчин, которыми они владели, а также освобождение от службы в московском войске за пределами Новгородской земли. Таким образом, появлялась ясность в главном вопросе: изменяя систему управления Новгородской землей, Иван не собирался отнимать собственность (а значит и власть) у ее правящего класса. Конечно, кое-чем и кое-кем новгородским «золотым поясам» предстояло поступиться, — но в целом они могли смело глядеть в будущее. Именно им предстояло стать опорой Государя в покоренной Новгородской земле.

В то время, когда московский Государь проводил в жизнь свой гениальный план покорения Новгорода, будущий автор знаменитой книги «Государь» еще бегал в коротких штанишках по грязным улицам Флоренции и зубрил латинские глаголы в школе магистра Маттео. Однако пройдут годы — и он напишет слова, под которыми охотно подписался бы и сам Иван III.

«Если, как сказано, завоеванное государство с незапамятных времен живет свободно и имеет свои законы, то есть три способа его удержать. Первый — разрушить; второй — переселиться туда на постоянное жительство; третий — предоставить гражданам право жить по своим законам, при этом обложив их данью и вверив правление небольшому числу лиц, которые ручались бы за дружественность города государю. Эти доверенные лица будут всячески поддерживать государя, зная, что им поставлены у власти и сильны только его дружбой и мощью. Кроме того, если не хочешь подвергать разрушению город, привыкший жить свободно, то легче всего удержать его при посредстве его же граждан, чем каким-либо другим способом» (117, 60)…

В следующее воскресенье, 14 декабря, состоялась новая встреча новгородских послов с московскими боярами. На сей раз новгородцы согласились почти на все требования, однако выдвинули новые условия. Они хотели, чтобы сам Государь, его бояре и его наместники целовали крест на верность Новгороду. Иван III решительно отверг эти скромные пожелания и напоследок отказался даже дать новгородским послам «опасную грамоту» — своего рода пропуск через расположение московских войск. Это означало, что он считает дальнейшие переговоры бесцельными. В дело пошли иные, более сильные аргументы.

Придворные московские летописи, подробно пересказывая ход переговоров, очень смутно рисуют саму осаду. Увидеть жизнь осажденного города отчасти позволяют неофициальные, провинциальные летописцы (псковские, ростовские). Судя по всему, горожане более всего надеялись на то, что Иван III не сумеет долго удерживать свое огромное войско на заснеженной равнине и вынужден будет пойти на очередной компромисс. Однако время шло, а великий князь и не думал уступать. Между тем «людем мятущимся в осаде в городе, иныа хотящи битися с князем великим, а инии за великого князя хотяще задати (перейти. — Н. Б.), а тех болши, которые задатися хотять за князя великого» (41, 214).

Положение усугублялось обычными военными невзгодами. «Новогородци же затворишяся въ граде; князь же великый повеле и пушками бити град, и мнози новогородци под градом избьени быша… В граде же бысть мор и глад силен…» (30, 195–196).

19 декабря архиепископ Феофил и его свита вновь явились в московский лагерь и стали требовать личной встречи с великим князем. Вероятно, решив, что они готовы объявить о капитуляции, Иван III принял их. Однако это был еще не конец. Выслушав из уст великого князя уже названные боярами условия, новгородские послы удалились со словами: «Скажем то, господине, Новугороду». Вслед им посланы были бояре. Они напомнили послам о том, что среди прочего великий князь требует и согласия на конфискацию некоторых новгородских областей.