- Эх, эх... - бормотал Платон. - Кто душу русскую поймет?..

- Он тоже перекрестился. - Душа русская, она, брат, всех жалеет ... сама умирает, а всех понимат... Мы же Африку поддерживали... Кубу... да и сейчас то этих, то тех!.. А самим нам уже ничего не надо! "Гори-ит, гори-ит моя деревня, гори-ит вся ро-одина моя!.."

Френсис обнял плачущего Генку. Тот задышал ему, икая, в самое ухо:

- Откровенно скажу, Федя, грешен... блядую на стороне, а бросить не могу... вот и пью... Скажешь: лучше бы ты бросил, она же наверняка чует?.. Да в том и беда - обожает. Вот и пью. И вся Россия вот так... с нелюбимой властью восемьдесят лет... вот и хлещем - все веселее! - И дурашливо прокричал. Ленин, Сталин и Чубайс проверяют аус-вайс!

Англичанин уговорил гостей выпить еще и налил им из дареной чекушки пахнущей ацетоном водки. И уже было часов одиннадцать ночи, когда, наконец, три сельчанина, поддерживая друг друга, уронив стул и тарелку с окурками на пол, поднялись из-за стола и побрели домой - сквозь морозную, ясную, многозвездную, как старинная русская сказка, ночь. В прежние годы, наверное, в эту пору рыдала бы от счастья гармошка, летели посвистывая сани по дороге с лунными тенями, брякали колокольца... Но в нынешней ночи было пусто, только глухо взлаивали по дворам собаки - полуволки-полулайки - и где-то в стороне железной дороги стреляли и стреляли в небо красными ракетами... Видимо, свадьба.

Но гости от Френсиса ушли не просто так (хоть и были пьяны) - взяли слово, что добрый иноземец посетит их семьи с ответным дружественным визитом.

- Да, - кивал долговязый Френсис в сенях. - Да. Спасибо.

Когда он вернулся в столовую, набитую синим дымом махры, там уже стояла его бледная, востроносенькая жена. Укоризненно глянув на него, покачала головой:

- Милый, ну зачем, зачем ты согласился к ним пойти? Это же нелучшие люди... основной народ и уважать не будет... Да и придется с собой что-то взять... они же уверены, что мы миллионеры... Уже привыкают... постепенно начнут шантажировать...

- Да о чем ты?!?. - Френсис махнул рукой. Конечно, жена права, но отказать он им не смог. Лучше дружить с ними. Сказать правду, он уже чего-то теперь опасался. И ему хотелось попристальней заглянуть в глаза этих людей, возможно, самых ничтожных, но и самых страшных людей села Весы... Сам лез им в пасть.

И когда на следующей неделе он посетил дом Платона, могучий дядька упоил его теплой самогонкой собственного изготовления, отдававшей дымком, сахаром, обманчиво некрепкой на первый вкус.

Наливал и подливал, напевая рваным басом старинную казацкую песню "Горят пожары" ( и чего он ее вспомнил?!), и, щекоча огромной, как подушка, жесткой бородой, целовал англичанина в уста:

- Поймешь ли ты, друг, поймешь ли нас, русских?! Я тебе то скажу, чего никому... в молодости меня пытали, кто отец мой, дед. Отец - коммунист на флоте, в Петропавловске-на-Камчатке, а его расстреляли, будто он убийство Кирова готовил... А дед еще раньше в Китай ушел, был дружен с Александр Васильичем... - Старик прошептал Френсису на ухо. - С Колчаком! - И чмокнул в ухо. - Сталин пообещал всех простить, дедуля вернулся - его тут же в Москву - и к стенке. Ну, как я могу любить власть, даже если она сейчас иначе называется?.. Начальники-то те же! Мы лет на сорок повязаны, пока они не сдохнут и дети их красной икоркой не задавятся... Так как же русский человек может тверёзо жить?!

Френсис неловко отвечал:

- Все-таки берегите себя... вы же глава семьи, на вас равняются...

- Это верно, - охотно соглашался пузатый Платон. - Но меня и на них хватит. - Он шлепал по спине полную, румяную свою жену-старуху и подмигивал. Анька?!. Но и гость наш не промах!.. глянь на него... на вид... а с деревом умеет обращаться... он подарки принес - это же он сам вырезал тебе ложки-поварешки! Где внучка моя?! Ну-ка сюды ее! - И гульгулькая, тыкал темным пальцем в грудь маленькому существу, спешно принесенному нагишом из соседнего, сыновнего дома. - Смотри и запоминай, Ксения Михайловна! Этот иностранец спасет нас своим примером! Я мало кого уважаю, а его зауважал! И крохотное дитя смотрело на смущенного дядю в очках чудными бессмысленными глазами.

Френсис вернулся домой заполночь, хватаясь за стены. Потрясенные его видом жена и сын вынуждены были раздеть его, тяжелого, как обрубок кедровой лесины, на ковре в большой комнате с камином и перенести на кровать.

- Ну и папа, - сказал Ник, морщась. - It is impossible. Невероятно.

- Тебе худо? Чем они поили тебя?! - спрашивала Элли. - Дать что-нибудь?

- Только твой поцелуй... - пытался шутить Френсис.

- Зачем ты с ничтожествами дружишь? Чтобы я больше их не видела!.. Эх, говорила я - надо было нам на Север ехать... там народ мужественный, хороший...

- Но там восемь месяцев ночь... - вздохнул мальчик. - Мы бы быстро потеряли зрение.

- Главное - не потерять веру в капитализм, - пытался шутить Френсис. Он стонал и всю ночь пил воду...

Но ему, посетившему дом Платона, дня через три пришлось побывать еще и у Генки "Есенина". Френсиса поразили грязь и бедность в избе молодой еще пары. Под потолком криво висела голая лампочка. На стене красовались Сталин и Есенин. Печь давно не белилась и стала серо-желтой. Жена Генки Татьяна, красивая белокосая женщина, с полной грудью, в рваной кофте, сама пьяная, сидела, уткнувшись в углу - может быть, от стыда - в экран старого телевизора. Генка, непрерывно болтая, угощал иностранца малосольными хариусами, усохшими и плотными, как гребенка. И умолял выпить еще "российской", магазинной. И Френсис, давясь, пил.

- Я тебе одному правду скажу... - бормотал Генка, оглядываясь на жену. Вот, при Таньке-Встаньке... это когда я заболел... на снегу уснул, а она в слезах дома лежала, не вышла посмотреть... ну, устала баба... вот и отморозил я все эти дела...

- Тогда извини меня, - тихо отвечал Френсис Генке. - Получается, не ты ее не бросил, а она тебя?..

- Да как она может бросить?! Ей уж за тридцать.

Френсис хотел что-то сказать, но только вздохнул и положил руку на плечо Генки. А тот вдруг, покраснев, залопотал что-то невразумительное, выскочил в сени, вбежал с топором, подал Френсису и плашмя лег на пол.

- Смотри!.. - замычал жене. - Глянь сюда!

- Чего тебе?.. - неловко улыбаясь и играя плечами перед гостем, спрашивала она.

- Никому не доверяю, а ему доверяю! Он добрый, добрый...

Вот моя шея, друг Федя... если виноват в чем, руби!

- Ну, не надо, ну, хватит... - тяжело смутился Франсис и отнес топор подальше, в чулан, за дверь.

На поход к Павлу Ивановичу у англичанина уже не хватило сил - шляясь по морозной ночи в распахнутой дубленке с новыми друзьями, выслушивая их проклятья, афоризмы и речи о гибнущей России, Френсис сильно простудился и вскоре слег с температурой 39.

Полупьяная троица пришла было навестить щедрого друга-иноземца, но в воротах встала, как столбик, жена. Она тихо и твердо молвила вполне по-русски:

- Пожалуйста, оставьте нас в покое. На этом все.

- Н-ну хорошо... - то ли с угрозой, то ли растерянно ответил их главарь, пузан в бороде, и три человека медленно, оглядываясь, потащились к огням своих изб.

И после этой встречи семья Френсиса долго не видела знаменитых пьяниц села Весы.

4.

Но как-то после Нового года Элли пошла в сельский магазин за хлебом и вернулась бегом, перепуганная. Сбросив турецкую шубейку, изукрашенную цветами на спине, она пошепталась с Френсисом, родители отослали сына в мастерскую и, закрыв двери, сели держать совет.

- Как можно точнее, что ты слышала, - потребовал Френсис.

Выскочив из дома на мороз (а Элли всегда, можно сказать, не ходила, а неслась стремглав), встречая по дороге местных сельчан, она удивилась, как странно все они на нее смотрят.

Кто-то из женщин вовсе не ответил на кивок. А некоторые разглядывали Элли отчужденно, будто в первый раз видели. "Господи, да что случилось? недоумевала она. - Может, из троих алкашей кто-то умер, и теперь мы виноваты?.."

Все прояснила продавщица Лида, смуглая казачка с золочеными зубами ( к счастью, в магазине больше никого не осталось, поскольку малининский хлеб разобрали):

- Ой, а че же вы стеснялись?.. Таились-то зачем?.. - Оказывается, она была в Малинино, и там между делом у нее спросил на оптовой базе один из начальников, как, мол, в Весах поживают Николаевы, хорошо ли прижились. "Какие Николаевы?" - естественно, удивилась Лида. "Как какие? Ну, которые в новом дома, у плотбища." - "Англичане?" - "Да какие они англичане... ну, жена вроде когда-то где-то переводчицей работала..." - "Да быть того не может, - возражала Лида. - Они еще вчера ни тятя, ни мама выговорить не умели." - "Да говорю тебе, на новый год у заместителя главы администрации французское винишко пьем, он и рассказал! Говорит, от отчаяния, видать, на такую придумку пошли... их уже в двух районах жгли... один год мельницу строили - столько денег вбухали, а кто-то подпалил... Под Енисейском взялись собак для охраны да лис разводить, красных крестовок... и снова нашлась завистливая душа - отраву подсыпала... Мне их Николай Иваныч из сельхозотдела сосватал... Но у нас-то, я говорю, никто не обидит! И ведь не обидели?!"

- И чё вы молчали?! - повторила радостная Лида. - Таились вовсе ни к чему. Народ у нас хороший.

Эля старательно рассмеялась, оглядывая полки со "сникерсами" и коробками овса "Геркулес", и как бы безразлично пояснила:

- Да это сынок у меня, изучает язык... мечтает поехать в Кебридж, что ли... а нам все одно. Мы же домоседы, никому не мешаем... Феликс свои поделки режет, я за машинкой сижу... Жаль, что хлеба-то нет.

- Так и быть, отдам из своих... - засверкала глазами Лида и протянула Эле теплую еще, с оранжевым верхом буханку. - Бери, бери!

- И ты всем тут же рассказала? - спросила Эля, машинально отбрасывая свои руки за спину и все же заставив себя принять хлеб. - Ну и правильно! Мы сами уж собирались... в мае, когда год исполнится.

- И она пошла-побежала домой почему-то мимо до роги, по белым от солнца сугробам, не видя ничего и продолжая нести на лице улыбку, чувствуя, как мороз ломит ей зубы.

- Вот так, Феликс!.. - и Эля заплакала.

Муж выслушал жену, кивнул и закурил. Давно он не курил.

- Это все твои игры! Твои глупости! Твой бред!..

- Н-да. - Френсис поднялся и стал ходить взад-вперед, как он делал всегда, когда случались неприятности. - "Я миленочка люблю. Я миленка утоплю. И кому какое дело, куда брызги полетят?!"

Это Николай Иванович растрепался. А ведь обещал.

- Господи, был ты ребенок и остался!.. Неужели не было понятно, что все равно просочится?.. Вы же, мужики, трепачи хуже баб! Да и смысл?.. Мельницу нам не потому погубили, что русские... а только потому, что ты похвастал, какой доход она даст... Надо прибедняться, Феля, я тебе всю жизнь говорю. Надо быть смиренней, смиренней! В бывшей соцстране зависть - страшная сила!.. А ты вечно:"Я это сделал, я это мигом сообразил!.." Талантливый, да еще хвастливый! Кто это вынесет?!

Феликс угрюмо молчал. Лицо у него осунулось, постарело, словно он утром плохо побрился. И шотландская бородка придавала ему теперь вид не джентльмена, чего он добивался, а неряшливого типа, вроде современного рок-певца или базарного торговца.

Эля вскочила и, оглядываясь на дверь, зашептала:

- Прости, но я думаю - нам надо срочно, срочно уезжать! То, что узнали сельчане, их озлобит. Это же понятно.

- Но почему?! - закричал Феликс. - Что мы им плохого сделали? Я раздаю игрушки бесплатно во все праздники... лес не воруем, я покупаю... в речку отходы не валим...

- Лучше бы воровали... и сор выбрасывали, как все... были в дерьме, как все...

- Что ты говоришь?.. Как ты можешь?!

- Не знаю. - Эля словно споткнулась. - У меня предчувствие.

Сегодня любой повод, выделяющий людей, вызывает одно чувство - злобу. - И шепотом повторила по-английски. - From day to day...

Муж пожал плечами.

- Бог любит троицу. Нам здесь должно повезти...

Но через день случилась первая неприятность - заболел Фальстаф. Пес лежал на истерзанном, измятом снегу возле конуры, закатив глаза и хрипя. Явно был отравлен. Рядом валялась кость с клочком мяса. Он никогда не брал еду из чужих рук, но это лакомство кто-то перебросил через забор - и пес не удержался ( может, решил, что кость оставил хозяин?..). Белое пятнышко над левым глазом дергалось. Пес околел к вечеру.

Собаку похоронили - и той же ночью на воротах кто-то вывел огромными черными буквами:"Предатели Родины сколько вам заплатила ЦРУ?"

Феликс с сыном замазали надпись охрой, на досках буквы сделались почти неразличимы, но Феликс понимал: это лишь начало.

Николаевы перестали выходить на улицу. У Эли было несколько трехлитровых банок муки, она за хлебом больше не бегала - пекла блины. Корова Таня давала молоко, стало быть, имелись в наличии и масло, и сметана - можно было прожить.

Но неожиданно среди ночи во всей усадьбе погасло электричество. Неужели опять в селе сожгли трансформатор?! Кто-то включил огромные спирали в каменке своей бани, разумеется, минуя счетчик? Но у ближайших соседей, за кедрами и оградой, окна светились. Николаевы зажгли свечи, и взяв фонарик, Феликс покрутил пробки счетчика - здесь все было в порядке. Потом выбежал на улицу обследовать ближайшие столбы. Провода были на месте, нигде не свисали, и на них не были наброшены другие, которые могли бы вызвать замыкание.

К утру у Николаевых потекли холодильники. Для освещения можно было бы использовать динамомашину над баней, собранную Феликсом еще в областном центре из отходов военного завода, но пропеллер не вращался - сияла тихая морозная ночь.

Феликс утром снова вышел к столбам - кажется, все на них, как должно быть. Хотя снизу толком не разглядеть. Электромонтера вызвать из Малинино? Но Николаевым было известно - единственный телефон, стоящий в доме фельдшера Нины Ивановны, уж месяц как не работает. Сесть на трактор да поехать за ним? Но трактор не завелся, промерз.

Феликс, задрав голову под проводами, стоял и размышлял. Эля дрожала в воротах.

- Это они, они, твои друзья-алкаши.

- Быть не может. Им не долезть до проводов. Кто-то другой подхимичил. - И Феликс наивно пробормотал. - За что?!

- За все, - был ответ. - А сейчас они ждут, что ты потащишься к ним с поклоном... мол, помогите... Конечно, уж бутылкой не обойдешься, слупят не один миллион!..

- Я к ним не пойду, - отрезал Феликс. Он вернулся во двор, решив сколотить длинную лестницу (не снимать же с крыши?). Перебрал все имеющие в наличии доски, жерди и не нашел подходящих крепких слег. Пойти, срубить в тайге пару пихтенок? Передумал, взбежал в мастерскую и, шлепнув себя ладонью по лбу, быстро и ловко смастерил из старых коньков сына и мотка колючей проволоки некое сооружение, которое позволит - он был в этом уверен подняться по столбу к изоляторным чашкам.

- Не смей! Сорвешься! - запрыгала рядом жена. - Ты тяжелый!

- Я залезу, - предложил молчаливый Ник и снял с ушей наушники. - Мне это нетрудно. Dixi. Я сказал.

- Что?! Да вы что?! - возопила маленькая, обычно хладнокровная женщина и толкнула задумавшегося мужа в плечо. - Убить его хочешь?! Нет!

Но мальчик уже, сунув в карман проскогубцы, надев толстые кожаные перчатки и повесив на локоть моток проволоки, получив все инструкции от отца, шел за ворота.

Он карабкался по столбу, а Феликс бегал вокруг и руководил.

Стоя поодаль, на их действия смотрели с ухмылкой сопливые мальчишки из села.

- Па!.. - закричал сверху сын. - А тут... тут полиэтиленовый пакет! Проволока отмотана и на этот мешок намотана! Вот и нет контакта! Не поленились же!..

Когда через полчаса, старательно улыбаясь (точь в точь как отец или мать), замерзший Ник сполз со столба, Феликс в сенях включил линию - и в доме загорелись лампы, зажурчали холодильники, заговорил телевизор.

Эля подбежала к своему мальчику и, словно после долгой опасной разлуки, стала его тискать, целовать. Сын смущенно оглядывался на отца. Он отделался небольшими царапинами - при спуске колючая проволока завернулась и порезала через джинсы с трико до крови кожу на ноге. Но обнаруженная ранка была тут же заботливой мамочкой обработала при помощи йода и замотана марлей.

Вечером Феликс зарядил ружье холостыми патронами и демонстративно постоял с полчаса на улице, возле ворот.

Но только сели ужинать возле горящего камина, как за окном послышался скрип снега, раздались пьяные, натужные крики:

- И не выйдет, не скажет: простите, мужики! Бежал от прокурора!

- А я-то ему поверил! Как Берии, не отказал в доверии...

Топор дал в руки - мол, бей! А он лыбится!..

- А я душу ему раскрыл - а он в душу наплевал!.. Внучке говорю: вот иностранец... А он такой же иностранец, как ты Пашка - папа римский!

- Кровососы, бля!.. Не видать им покоя на русской земле!

Они свистели на улице, улюлюкали, испускали всевозможные звуки, падали, хохотали... Семья Николаевых включила громко Моцарта - двадцатый фортепианный концент - и пыталась ужинать.

На следующее утро Феликс выглянул за ворота - никаких надписей на заборе не было. Николаевы несколько успокоились.

Прошло еще двое суток.