Китай у русских писателей

Мы скучно и беспечно жили до 15-го декабря, как вдруг получены были с почтой известия о близком разрыве с западными державами. С часу на час ждали парохода с ост-индской почтой; и если б она пришла с известием о войне, нашу шкуну могли бы захватить английские военные суда. Наш 52-пушечный фрегат и 20-пушечный корвет, конечно, сильнее здешних судов, но они за 90 миль, а в Вусун войти, по мелководью, не могут. Командиру шкуны и бывшим в Шанхае офицерам отдано было приказание торопиться к Saddle-Islands, для соединения с отрядом. Мне предоставлено на волю: остаться или воротиться потом на китайской лодке. Это крытые и большие лодки, из бамбука, гладкие, лакированные, с резьбой и разными украшениями. Но ехать на них девяносто миль – мученье: тесно и беспокойно, да и окатит соленой водой не один раз.

Я не знал, на что решиться, и мрачно сидел на своем чемодане, пока товарищи мои шумно выбирались из трактира. Кули приходили и выходили, таская поклажу. Все ушли; девятый час, а шкуне в 10-м часу велено уйти. Многие из наших обедают у Каниингама, а другие отказались, в том числе и я. Это прощальный обед. Наконец я быстро собрался, позвал писаря нашего, который жил в трактире, для переписки бумаг, велел привести двух кули, и мы отправились.

Они на толстой бамбуковой жерди, с большими крашеными фонарями, понесли мой чемодан, покрикивая: «аа-аа-аа». Я и писарь едва успевали следовать за ними. Пришли к пристани: темнота; ни души там, ни одной лодки. Кули крикнул: из кучи джонок слабо отозвался кто-то и замолчал, но никто не ехал. Кули обернулся в другую сторону и крикнул громче. Около одного судна послышалась возня и зашевелилось весло: плыла лодка. В это же время послышалось сильное движение весел и от джонок. Наконец мы поехали; все темно; только река блистала от звезд, как стекло. Мы чрез полчаса едва добрались до шкуны. Вдали, в городе, попаливали.

На шкуне битком набито народу: некоторым и сесть было негде. Но в Вусуне многие отделились на транспорт, и стало посвободнее. Спали на полу, по каютам, по лавкам – везде, где только можно. Я лег в капитанской каюте, где горой лежали ящики, узлы, чемоданы. Бараны и куры, натисканные в клетках, криком беспрестанно напоминали о себе. Между ними была пара живых фазанов, которые, вероятно, в первый раз попали в такое демократическое общество. <…>

К вечеру мы завидели наши качающиеся на рейде суда, а часов в семь бросили якорь и были у себя – дома. Дома! Что называется иногда домом? Какая насмешка! Прощайте! Не сетуйте, если это письмо покажется вам вяло, скудно наблюдениями или фактами и сухо: пеняйте столько же на меня, сколько и на Янсекиян и его берега: они тоже скудны и незанимательны, нельзя сказать только сухи: немудрено, что они так отразились и в моем письме.

В. Васильев

Василий Павлович Васильев (1818–1900), академик (1886), крупнейший русский востоковед, специалист по буддизму («Буддизм, его догматы, история и литература». Ч. 1–3. СПб., 18571869). Профессор Казанского и СПб. университетов (в 18781893 гг. декан восточного факультета СПб. у-та, с 1887 г. почетный его член). В 1840–1850 гг. состоял при Российской духовной миссии в Пекине, где, продолжая плодотворно и глубоко изучать китайский, монгольский и татарский языки, овладел также санскритом, тибетским и маньчжурским. Вел дневник, частично опубликованный «Русским вестником», 1857, № 9, 10. Был дружен с П.И. Мельниковым (Печерским) со студенческих лет, и П.И. Кафаровым (о. Палладием). Член Императорского русского географического общества (1852). Автор многих работ по языкознанию и литературе, истории и географии, культуре Китая, по сей день не утративших своего значения («Китайская грамматика», «Китайская хрестоматия», Т. 1–3, «История Китая» и др.). «В лице В.П. Васильева мы встречаемся с редким сочетанием синолога академического склада с живым наблюдателем публицистом, чутко отзывающимся на все общественные тревоги, имеющие то или иное отношение к его специальности», – писал современник. О деятельности и научном наследии Васильева см., в частности, «Очерки по истории русского востоковедения». М., 1956, сб. 2; Скачков П.Е. Очерки истории русского китаеведения. М., 1977, а также статьи академиков С.Ф. Ольденбурга и В.М. Алексеева («Наука о Востоке». М., 1982).

Очерк «Воспоминания о Пекине» впервые опубликован в «политической и литературной» газете «Северная пчела», СПб., 1861, 9 и 12 января, № 6, 9 и перепечатан в посмертном сборнике работ Васильева «Открытие Китая». СПб., 1900.

Упоминаемый в тексте Тимковский Егор Федорович (17901875) был приставом при десятой миссии в Пекине (XII.1820 – V.1821), чиновник Азиатского департамента. Автор переведенной на пять европейских языков книги «Путешествие в Китай через Монголию в 1820 и 1821 гг.», т. 1–3, СПб., 1824, и «Воспоминаний», Киев, 1894. Дружил с Н. Бичуриным.

Воспоминания о Пекине

Пройдя несколько горных хребтов, отделяющих Монголию от Китая, путешественник, купец или завоеватель выходит на обширную равнину, в которой взор далее к югу нигде уже не усматриваете гор, – это начало собственного Китая; пройденные сейчас горы составляли некогда убежище инородцев, которые были наконец истреблены и поглощены китайской нацией, имевшей некогда удивительную способность расширяться и поглощать другие народы. Далеко отсюда стелется на юг и на запад гигантская империя, глиняные ноги которой подбиты только недавно, и на первой же окраине поместилась столица всей нации. Что за причина такого странного выбора? Климат здесь отнюдь не лучший для всего Китая; в зимнее время вас вместо снегу обдает столпами пыли, которая наносится с выветривающихся гор, лишенных всякой растительности. Почва земли тоже никак не может похвалиться плодородием: здесь только китайское терпение и трудолюбие, благодаря сильному унавоживанию добывает кое-что из этой известковой почвы, но, несмотря на это, неурожаи случаются то и дело вследствие засух или наводнений. Без подвоза с юга хлеба, а с севера, из Монголии, – мяса, рыбы и дичи страна при нынешнем населении не была бы в силах прокормить не только столицы, но и себя. В Пекин подвозится 4 миллиона четвертей хлеба для собственного его употребления. Возьмем и другие предметы, например, строительные материалы: дерево идет сюда из Монголии (иногда с русской границы) или с юга Китая, оттого хорошая перекладина или деревянная колонна стоит не менее 200 рублей на наши деньги; порядочного гроба (без всякой обивки и украшений) нельзя купить за эту сумму, а есть деревянные гробы, которые стоят по 4 тысячи руб.! Загляните в пекинские лавки: каких нет в них товаров, и холста, и шелку, которые составляют главную потребность в одеянии! А есть ли из всего этого хоть нитка местного произведения? Многие думают, что если попал в Пекин, так уж срываешь чайные листья прямо с дерева и кладешь в чайник; как они ошибаются! Чайного дерева здесь нет и в помине – весь чай привозится с юга и едва ли дешевле нашего кяхтинского, не говоря уже о кантонском. Благодаря тысячелетним населениям китайцев на их почве не найдете вы ни одной дикой ягоды, да и самые певчие птицы, исключая ворон и воробьев, едва ли не миф для пекинского жителя….

По всему Пекину благодаря множеству плотин разносится все один только ключ, который вы едва замечаете на дне великолепных, обложенных гранитом канав. Не думайте, чтоб кто-нибудь мог пить эту канавную воду; никто не может обойтись без колодезной воды, a хорошие колодцы только за городом, потому что внутри, наверное, и от густоты населения, и от того, что китайцы, топча свою землю тысячелетиями, впитали в нее свой сок, вода горька и нездорова, как в болоте.

И в таком-то закоулке стоит одна из величайших столиц в мире! Пусть бы она принадлежала еще какой-нибудь другой нации, а не китайцам, которые хвалятся тем, что едва они родились, как уже утвердились на неподвижной средине. А ведь как почитать их книги, так каких мудростей не наговорят они все и о значении столицы, о ее влиянии, о требованиях места! Кое-какие оправдания представляют они и в настоящем выборе: видно, что люди везде люди, и когда согласятся что хвалить, то во всем найдут поэтические стороны. А по-нашему главная вина всякого несчастного выбора – история. Давно ли еще нас учили в школах, что исторические начала самые священные, которых никто не должен касаться? Жаль только, что наши учители и профессоры нисколько не знакомы с китайской историей; тогда они заговорили бы совсем другое, потому что со стороны всего виднее; к китайским историческим началам мы могли б быть не так пристрастны, как к своим собственным, и тогда убедились бы в истине нашей русской поговорки: один дурак бросит камень в воду, а десятеро умных его не вытащат!..

Вот что рассказывает история о том, как Пекин сделался столицей: собственно как город он начал свое существование за столько лет до Р. X., за сколько вы верите историческому существованию всего человечества и особенно китайской истории. Верите вы, что были у китайцев императоры Яо и Шунь за 2500 лет до Р. X., так верьте и тому, что в то время был уже Пекин. Даже если вы верите в Яо и Шуня, так непременно должны верить и в Хуанди, первого, по китайской истории, исторического императора, который отличался своими подвигами подле Пекина и взят был отсюда на небо. Этот государь жил еще раньше – за 3000 лет для круглого счета. Что до нас, то мы смеемся над всеми этими китайскими историями: что у них за историки? Разве это то же, что наши геродоты или немецкие ученые, которые так убедительно доказывают о существовании у халдеев исторических сведений за 30 000 лет или верят, что Махабхарата и Рамаяна были написаны раньше Гомеровой Илиады? Мы иначе объясняем себе китайскую историю. На огромном пространстве нынешнего Китая, населенного некогда разнородными племенами, пожалуй, дикими, в самом центре его, на берегах Хуанхэ, по выходе этой реки из гор именно на ту равнину, на краю которой стоит и Пекин, сформировалось правильное государство между нацией, от которой мы производим ныне всех китайцев. Находясь в средине других племен, оно захотело или было вынуждено их покорять. Таким образом во все концы нового царства к границам его были приставлены своего рода маркграфы, которые, действуя сначала для государя, потом стали думать о себе; оттого их действия пошли успешнее, и дело кончилось тем, что пограничные маркграфы превратились в удельных князей, сделались сильнее прежних своих государей, которым некуда было шириться. (Заметьте, читатель, что в этой газетной статье мы делимся с вами такими сведениями, которые стоили нам многих трудов и которых не выработали тысячелетние труды китайских историков и столетние – европейских синологов.) Распространение нового государства могло совершиться быстро на равнине; в то время Хуанхэ впадала в Чжилийский залив именно около прославленных в последнее время Тянцзина и Дагу, и потому китайские маркграфы на севере этой реки, у подножия гор, окаймляющих равнину, должны были защищаться от горных жителей или нападать на них. Местоположение Пекина – одно из самых стратегических: он лежит на главной дороге, по которой Китай во все исторические века сообщался с севером. Удельные князья, жившие в Пекине, владели впоследствии огромными землями как на равнине, так и в горах и за горами; они думали, может быть, некогда завладеть всем Китаем, но целый олень, как выражаются китайские историки, попал не в их лапы. Когда Китай соединился в первый раз, то Пекин остался главным провинциальным городом, и эта честь постоянно почти была за ним долго и после Р. X., в продолжение почти тысячи лет. Во все это время ни один китайский государь не думал, однако же, сделать из него столицы. (Сколько здравого смысла было у тогдашних китайских государей!) Но вот на Китай является невзгода: он возмущен, раздроблен; снова великая нация, тогда уже занимавшая гораздо большее пространство, чем во времена оны, представляет собой оленя, на которого со всех сторон стремятся охотники. В это время на севере, т. е. в нынешней Монголии, жили сильные кидане. Один из охотников (как уж его проклинают прошедшие и нынешние китайцы!) был подогадливее, позвал себе на помощь этих киданей и с помощью их ухватил оленя. В благодарность за это он отрезал им кусок из своей добычи, а в части этого куска был и Пекин; это было в X столетии нашей эры. – В глазах новых повелителей Пекин представлялся совсем с другой стороны; это была уже точка опоры для того, чтобы действовать на Китай, а убраться из него они могли во всякое время, потому что неподалеку отсюда находились горы. Это нужно было даже для номадов в летнее время, так как они не привыкли к китайским жарам. И вот Пекин в первый раз получает название столицы, с той только разницей, что у киданей таких столиц было пять и притом пред всеми прочими их владениями, лежавшими на севере, он имел неоспоримое преимущество, хоть бы взять, например, одно его сообщение с богатым всегда и торговым Китаем. – Судьбы переменчивы: киданьские владения в ХII веке достались чжурчжэням, предкам нынешних маньчжуров. Пекин остался столицей и при этих новых завоевателях. Прошло еще столетие, является Чингисхан, забирает все, что только попадалось ему на свете. Пекин становится и столицей монголов, которые, сказать мимоходом, владеют, между прочим, всем Китаем; правда, можно было бы отыскать столицу более центральную, но для государя, вышедшего из Монголии, предпочтение, оказанное Пекину киданями, становится еще понятнее; он на пороге своей родины, он дышит почти одинаковым воздухом, он во всякое время у себя дома. И это оправдалось на опыте: старые китайцы, как еще более бодрые, чем новейшие, не так долго повиновались чужеземным государям: счастие венчает одного монастырского послушника, и он восседает на троне Яо и Шуня в Нанкине, посылает своих генералов взять Пекин, и потомок Чингисхана убирается восвояси так же легко, как нынешний маньчжурский богдыхан при приближении французо-англов. В первый раз после водворения чисто китайской династии Пекин лишился звания столицы, но надолго ли? Прошло тридцать лет, и по смерти счастливого послушника сын его, которому отцом был пожалован удел в Пекине, не захотел повиноваться своему племяннику, пришел с войском в Нанкин, провозгласил себя императором и, однако ж, не остался в южной столице, не уверенный, что все искренно признали его права, а также отчасти и по пристрастию к городу, который проложил ему путь к престолу. Таким образом, Пекин (что значит собственно «северная столица») остался резиденцией чисто китайской династии, владевшей всем Китаем. Здесь-то эту династию и накрыли нынешние маньчжурские государи, которые, конечно, имели все причины, по примеру киданей и монголов, не выбирать другого места для столицы. Рассуждают, может быть, что, если б столица нынешнего Китая не была так близка к морю, то союзники ничего не могли бы сделать с императором и не заключили бы столь выгодного мира. Правда ли это? Мы не знаем, какие были серьезные цели союзников, и можем сомневаться в их ознакомлении с Китаем, но, припоминая прошлое, не думаем, что, если б они захотели и знали, как приняться за дело, то не могли бы пробраться до столицы, хоть бы она была за тысячу верст от морского берега. Китайцы в военном деле не ушли вперед далеко от своих предков, живших за 800 лет пред этим, а кидане и чжурчжэни, не говоря уже о монголах, не боялись проникать далеко внутрь страны и без многочисленных армий. Ужели же нынешние первые европейские державы хуже номадов и дикарей Средней Азии?

Поднимемся опять в те горы, с которых мы начали, для того чтоб попасть в столицу китайской империи. Мы будем описывать тот путь, которым сами попали в первый раз в Пекин. За последним предгорьем их по ту сторону простирается обширная долина, по которой тысячи путешественников проезжали, может быть, без всякого внимания, а между тем тут некогда было знаменитое сражение, в котором император китайский был взят в плен цзюнгарами, или оле-тами, и его двухсоттысячная армия рассеяна. Ближе к горам дорога поднимается; тут стоит крепостца Чадао, и за ней тянется новая Великая стена, также прочно устроенная, тянущаяся по всем направлениям горного хребта, по крутым скатам в бездну, по неприступным утесам в заоблачную высоту; и везде по ней можно свободно ехать в экипаже. Сколько поучительного в этом памятнике трусости, в этой бесполезной трате труда! – Но нам еще много пути впереди; пойдем поскорее! За стеной начинается лощина, которая постепенно суживается между горами, переходит в ущелье, которое то подымается, то опускается, то поворачивает налево, то загибается вправо: одними каменьями, бросаемыми с гор, которые часто сходятся так близко, что можно перекинуть камень с одной стороны на другую, можно бы было забросать целую армию, но камней всевозможной величины и без того уже так много разбросано по дороге, что мул, который вас везет, едва находит место, где ступить; но как ни уверены вы в крепости мула, а не во всяком месте решитесь сидеть на нем и предпочтете лучше скатиться как-нибудь на ногах, чем подвергаться опасности вместе с животным… Местами кое-где приткнуты к горным скатам хижины, приосененные виноградом; местами на вырубленном утесе возвышается уединенная пагода, в двух-трех местах есть харчевни, и в некоторых из них дают даже даром за счет благочестивых жертвователей чай изнуренным путешественникам; но, главное, в продолжение 23 верст самой изнурительной и труднейшей дороги по ущелью вы проезжаете по безлюдному пространству, если не хотите прийти к мысли, что камни, валяющиеся кругом вас, суть те же люди, которые обитают в этих странах, как камни, так же неподвижные, так же бесформенные. Вот краткое описание того знаменитого ущелья, по которому мы выехали на пекинскую равнину почти в то самое время, когда англичане пробирались, только не так счастливо, на возвратном пути из Кабула, чрез Клеберское ущелье. Сколько тогда было описаний этого ущелья! А о нашем Цзюй-юн-Гуан никто и не вспомнил, тогда как мы уверены, что оно превосходит все другие ущелья. Зато думали ли мы тогда, что чрез несколько лет те же англичане будут неподалеку от того ущелья, которое прежде доступно было только одним монголам?

От выхода из ущелья до Пекина считается около 30 верст, но эта дорога не так оживленна, как бы надобно было предполагать, по близости такой населенной столицы в таком многолюдном государстве. Зимой, конечно, гораздо более движения, но проезжие принадлежат к соседней монгольской нации, и тогда степной верблюд с мерными размашистыми шагами встречается чаще, чем семенящий ногами ослик или неуклюжая повозка. Причину этого надобно полагать в том, что страна не так производительна для того, чтоб снабжать столицу своими произведениями; всякий обрабатывает землю только для того, чтоб кормиться самому; остаток он сбывает в города, лежащие по дороге, а Пекин, как мы сказали, продовольствуется извне – по другим дорогам с востока и запада. На последних кипит совсем другая жизнь. Зато в каждом из проезжаемых вами городков вас обдает страшная суета и толкотня. Сначала вы думаете, что этот народ высыпал смотреть на вас – ничуть не бывало! Это обыкновенные посетители городских улиц; проезжаете по деревне и удивляетесь, откуда взялось такое множество мальчишек; взрослые все заняты работами, только одни дети бегают по улицам, и по количеству их вы убеждаетесь, что рассказы об огромном народонаселении – не выдумка. Впрочем, в этой стороне больших деревень, встречаемых по дороге, отнюдь не более, чем в наших подмосковных губерниях; но не забывайте, что китаец избирает деревню больше для какого-нибудь промысла, что он любит селиться на том самом участке, который принадлежит ему; следовательно, во всех направлениях от деревни там и сям разбросаны еще отдельно стоящие домики. Однако ж глаз ваш не находит ничего отрадного вокруг себя. Местность кажется мертвенной, потому что здесь очень мало воды и дерев; притом вам часто приходится ехать в дорожной пади, между двух земляных стен, за возвышением которых идут поля. Путешественники не раз уже замечали с удивлением, что китайцы вынивелировали свои дороги и не затруднились просечь для этого горы, тем более прорыть земляные покатости. Не знаю, на сколько, однако ж, послужила в пользу такая система, т. е. облегчила ли она систему сообщения или только затруднила ее еще более. После сильных дождей на этих дорогах всегда страшная грязь, а часто случается даже, что они превращаются в русло реки; тогда сообщение прервано и самый край наводнен.

Но вот вы приближаетесь к Пекину! Местность принимает более оживленный вид, и вы всюду замечаете группы красивых рощ, самая дорога почти усажена деревьями, то и дело встречаются домики, попадаются какие-то памятники. Дело в том, что окрестности Пекина во всех направлениях покрыты кладбищами. О таких кладбищах, какие у нас, т. е. где на известном клочке земли помещаются друг подле друга могилы всех умирающих, в Китае, бедном землей, не имеют и понятия; там хоронят только самых бездомных бедняков и безвестных пришельцев. Если лицо сколько-нибудь побогаче, так кладбище одного его занимает пространства гораздо больше, чем даже одно из наших столичных кладбищ, а о княжеских, тем более императорских, кладбищах и говорить нечего: на них построились бы целые города. Так, недалеко от того ущелья, которое мы описывали выше, лежат кладбища императоров минувшей династии; они уже сокращены против прежнего своего объема, но тем не менее от начала их грани до первой только залы считается не менее пяти верст, и каких чудес нет по этой дороге! Вы встречаете по ней иссеченные из цельного камня фигуры слонов, верблюдов, людей и прочего, и все в колоссальных размерах; вы проезжаете мимо и торжественных ворот, и колонн, и обелисков египетских. Вообще в Китае богатые хотят пожить и по смерти; потому они стараются отвести себе местечко как можно получше и пообширнее, чтоб им было спокойно; обстраивают его различными зданиями, усаживают деревьями, между которыми белокорые кедры так гармонируют с идеей о загробной жизни.

Благодаря этим-то обстоятельствам ближайшие окрестности Пекина обставлены довольно красиво, но все-таки мертвенно, потому что пока не перевелся или не разорился род покойника, то от кладбища требуется, чтоб на нем было как можно более тишины. Один раз как-то потомок Конфуция, стерегущий его кладбище, был строго наказан за то, что на кладбище его предка пускали посетителей, которые протоптали дорожки по траве. Вот до чего простирается кладбищенский этикет!

Наконец, подвигаясь далее, вы усматриваете самый Пекин. Но что бы вы думали, вы усматриваете, собственно? Не более как одну башню с выгнутой кровлей и торчащими по бокам ее стен свесами, которые составляют как бы продолжение других, низших рядов крыш, – не более. Во всяком другом месте путешественник волей или неволей обязан рассказать о впечатлении, произведенном на него тем городом, к которому он подъезжал. Кто не умеет распространяться при описании оживленной картины или панорамы, ему представляющейся, тот должен непременно проситься, чтоб его послали путешествовать в Китай; он может быть спокоен, что все 1500 городов китайских не заставят его задуматься над описанием при приближении к ним; все эти 1500 городов, а равно еще большее число замечательных местечек закрыты от докучливых глаз стенами, из-за которых вы ровно ничего не видите. Не подумайте, что, если бы вы подъезжали к Пекину с другой какой-нибудь стороны, то он открылся бы пред вами живописнее; нет, всякая дорога привела бы вас непременно к какой-нибудь башне, возвышающейся над воротами, чрез которые вы должны въехать в столицу, или, иначе: дороги, разумеется, не тропинки, проведены только к башням и воротам. Ну над такой архитектурой, как эти башни, нельзя много задуматься; об них поэт не скажет, что они уходят в облака, мечтатель не сравнит их грациозность со стройностью красавицы, разве только археолог составит себя понятие о том, как в древности люди в Вавилоне строили столп, и то потому, что первые послепотопные формы не могли слишком разниться от допотопных; массивность, неуклюжесть, безвкусие – все тут; что-то тяжелое ложится на вашу душу при взгляде на эту башню, которая представляется, скорее, каким-то только что правильно разрубленным утесом, поставленным на ровном пространстве. Итак, благодаря стенам в городе ничего не видно; чтоб видеть что-нибудь, надобно подняться на горы, который ближе всего к Пекину с западной стороны, но и тогда что же вы увидите? Ряд крыш, не более. Другие города, даже мусульманские, отличаются высотой своих храмов, а здесь нет ни одного храма, который был бы так высок, как дворцовые залы; между тем золоченые крыши царских палат издали сливаются с обывательскими; только два-три предмета, как-то: белый обелиск, поставленный на возвышении, башни с колоколом и барабаном и разве еще так называемая попросту гора каменноугольная (мейшань), покрытая деревьями, из которых выставляются грациозные павильоны, остановят на себе ваш взор, но и то надобно, чтоб вы в такой дали смотрели на них в сильную зрительную трубу. Иначе, чтоб насладиться зрелищем на Пекин, вы должны взойти на городскую стену, его окружающую, но и тут только ближайшие предметы вам кажутся довольно разнообразными; вы видите и площадки, и прудики, и хижины, и дворцы с их садами, а далее все опять сливается в необозримый ряд крыш, которым не видите конца. Мы должны сознаться, что с городских стен часто зевали на Пекин и не видали даже всех его башен или ворот на противоположной стороне этих стен, которые так обширны.

Но для того, чтобы добраться до этих башен или городских ворот в стене, надобно еще проехать долго с того пункта, с которого мы их увидели. От кладбищ, от сельских домиков вы незаметно въезжаете в предместье, т. е. непрерывный ряд домов или улиц, который называются предместьями. Эти предместья встречаются пред каждым китайским городом, мало этого – почти впереди каждых ворот всякого города, и потому по числу городских ворот вы уже заранее можете определить количество городских предместий. Иное предместье в Пекине, т. е. главная улица этого предместья, тянется на пять и более верст, кроме того, что в сторону идет еще много переулков и улиц. Когда вам говорят о трехмиллионном народонаселении Пекина, то, конечно, вы не можете исключать из этого счета предместий, даже всех мест, лежащих внутри городской черты, которая простирается очень далеко от городских стен; в этом случае огромная цифра, покоящаяся, однако, едва ли не на одном предположении, никак не покажется чрезмерной для того, кто знаком с окрестностями Пекина; к ней можно, пожалуй, даже прикинуть еще с миллиончик для эффекта. Но поспешим скорее в самый город.

Собственно говоря, ведь мы давно уже в городе; кто у нас называет городом только то пространство, которое лежит внутри стен? Хотя слово «город» и предполагает ограду, тем не менее, такую ограду мы называем уже крепостью, а город начинается за стенами. У китайцев так все наоборот: там не всякое даже огражденное стенами место носит название города, и как стали бы они обвинять нас в тщеславии за то, что мы называем городами такие местечки, которые, по их понятию, ниже их селения! Итак, если мы уже в китайском городе или предместье, так вы потребуете от нас отчета о том, какое впечатление произвела на нас первая улица в величайшей столице мира. А вот погодите! Мы уж скоро зараз будем говорить о столичных улицах внутри стен. Скажем только, что некоторые предместья Пекина имеют каменную мостовую, т. е. вся улица устлана огромными плитами из гранита или дикого камня; однако ж, это не гарантирует вам, что вы можете спокойно сидеть в китайской таратайке, если на ней въезжаете в город. Мостовая, сделанная уже несколько столетий тому назад, довольно покоробилась, а главное, китайские повозки со своими зубчатыми шинами (что считается шиком, пожалуй, и очень удобным, для каменной мостовой – меньше точек прикосновения) протерли в этой мостовой глубокие колеи, в которые вас бросает так же, как если бы вы ехали на почтовых в обыкновенной телеге по обыкновенной русской почтовой дороге, на которой только что замерзла бывшая еще накануне грязь.

Так как в предместьях народонаселение и домы главным образом сгруппированы вдоль улицы, идущей от городских ворот, то между этими местами часто находятся большие промежутки, по которым разбросаны огороды и частные кладбища; здесь в тени рощиц летом вы встретите нередко раскинутые летние рестораны, в которых горожане прохлаждаются чаем, играют в шахматы, занимаются загадками, а иногда даже и стихотворством; есть и постоянные загородные рестораны с прудами, аллеями и прочими удовольствиями. Рекомендую, например, Сяоюйфань, маленький комфорт за южным предместьем. Другие промежутки заняты кумирнями и площадями, на которых производятся маневры и ученье войск. Сюда выходят также небольшие дружеские компании знаменных с луками и стрелами; они учатся по охоте и часто заканчивают свою прогулку, по обычаю, заведенному еще до Конфуция, в летнем ресторане. Вот толпа собралась около одной лошади перед небольшой рытвиной, т. е. узенькой дорожкой, прямо проведенной по земле; едва сядет кто-нибудь на эту лошадь, как она несется во весь галоп до конца дорожки и потом сама останавливается и идет тихим шагом назад; это значит, что здесь учатся верховой езде; лошадь так хорошо приучена к своей дорожке и своей обязанности, что ее не надо понукать, но поезжайте вы на ней в другое место, вздумайте погарцевать – вы с ней намучаетесь. А между тем на таких-то манежных лошадках выехала маньчжурская кавалерия против союзных войск!

Но вот предместье кончилось, городские стены тянутся пред вами нескончаемой линией, потому что пять верст с каждой стороны довольно правильного четвероугольника легко только сказать, а на таком пространстве вы не увидите конца стены. Впрочем, вы еще не прямо вступите в ворота; надобно знать, что если каждый китайский город окружен стенами, то почти каждая китайская стена еще окружена рекой или попросту рвом, в котором должно быть сколько-нибудь воды.

Да и как иначе, без рва, построили бы вы городские стены? Откуда бы вы взяли землю для того, чтоб сбить массу толщиною и высотою в несколько сажен? Не думайте, что если вы видите снаружи камень и кирпич, то и вся внутренность состоит из этого же материала: там нет больше ничего, кроме земли и глины. Нет, китайцы за один раз убивают двух зайцев: они копают землю, чтоб сколотить стену, а на том месте, где роют, сама собой образуется канава; это очень просто и выгодно. Так же точно и в садах их вы дивитесь затейливому сочетанию разнообразных прудов и горок со своенравными зигзагами, а между тем это дело тоже очень немудреное: на том месте, где брали землю на горы, образуется сам собой пруд.

Само собою разумеется, что вы по мосту должны переехать чрез окружающую город канаву; этот мост, разумеется, каменный, на каменной арке, потому что в Китае не знают деревянных мостов, а с камнем умеют обращаться так же, как с деревом; огромные глыбы гранита обсекают так же легко, как бревно; поселяне кладут хижины из кругляков, разбросанных по берегу речек; гранитные набережные как по каналу, окружающему город, так и по каналу, проведенному по Пекину, ничуть не редкость; разумеется, ныне все это пообвалилось и не поддерживается. С моста прямо в ворота! Нет, погодите! Это возможно только для императора, и то не во всех воротах; там, где в стене ворота, впереди их с мосту выдвигается еще полукруглая стена, которая совершенно скрывает от вас главные ворота, и китайцы называют ее Лунной, т. е. имеющей форму полулуния. Если в этой стене насупротив моста и есть ворота, супротивные тем, которые находятся в главной стене, так они отворяются только для императора, когда ему нужно проехать, а вы извольте объехать Лунную стенку и у соединения ее с главной стеной найдете боковые ворота, чрез который вы едете сперва на огромную площадь, образуемую Лунной стеной. Не бойтесь, что пред этими воротами стоит гауптвахта, длинное казарменное здание. Такое здание вы встретите и по въезде в город у других ворот, но вы не заметите здесь ничего воинственного, не ходит часовой с ружьем, не видно ни пушек, ни луков, не спросят с вас и паспорта. Нет, виноват! Тут есть таможенные, которые могут осмотреть ваши вещи, чтобы вы не провезли чего-нибудь подлежащего пошлине, но так как вы иностранец, то кто осмелится вас беспокоить? Какое житье будет англичанам и вообще всем промышленным нациям, когда они будут въезжать внутрь Китая со своими товарами! Ведь они могут даже браться для китайских купцов провозить их собственные товары, чтоб избавиться от пошлины; положим, что впоследствии китайское правительство не будет так уступчиво, как теперь, что потребует пошлины, но осмелятся ли когда-нибудь таможенные притеснять так иностранца, как они притесняют китайского подданного? Припомним, что до сих пор народы, посылавшие к пекинскому двору посольства с данью, сокрушались только о том, что им не позволяли представлять этой дани чаще: за мелочною данью, следовавшею ко двору, за которую от него платилось все-таки свыше стоимости (по старинному правилу «давай больше, чем берешь»), всегда следовали караваны купцов, которые под защитой посольства провозили свои товары и вывозили купленные мало того, что беспошлинно, но еще и на казенных лошадях!

Итак, мы внутри китайского города, да еще и столичного! Видеть обыкновенные китайские города нетрудно: в них приезжает и киргиз с границ Омской линии; наши кяхтинские купцы живут всего в двух шагах от китайского города; русские, плывущие по Амуру, также заезжают в китайский город Сахалянулу; европейцы давно уже познакомились с приморскими городами. Но побывать в столице Китая до последнего победоносного туда вшествия союзных войск составляло прежде предмет зависти. Как досадовали еще недавно европейцы на то, что мы, русские, одни бываем в Пекине! Действительно, один из наших знаменитых путешественников, Тимковский, так начинает свое занимательное описание: «Судьба даровала мне редкое счастие – я был в Пекине». А тот из русских, который проводил, бывало, жизнь в этом городе по десяти лет, не видя ни одного нового лица ни из европейцев, ни из своих соотечественников, сколько раз приводилось ему в отчаянии произносить проклятия на это редкое счастие!.. Для русских, конечно, главное зло состояло в том, что они были одни, ничто не подстрекало их к деятельности, ничто не поддерживало в проявлявшихся подчас стремлениях, ничто не утешало в обманутых надеждах или в холодности всего окружающего… Нет сомнения, что наше пребывание в Пекине имело немалое влияние на стремление к нему европейцев, но можно сказать утвердительно, что они ошибались в своей зависти…

Однако ужели вы поспешите на пекинские улицы, не останавливаясь более пред этими стенами, которые остались позади вас? Нет, не спешите так скоро к живым людям! вы едва ли их поймете так хорошо и верно без тех неодушевленных памятников, которые они же соорудили; вглядитесь пристальнее, и вы убедитесь, что в них вылилась вся душа китайского мира, а люди сами ходят уже как бездушные машины. Во всех странах люди стараются чем-нибудь прославить свое существование, и, конечно, то, чем они старались это выразить, составляло их главную заботу, занимало их и в жизни. Так, египтяне заранее приготовляли себе смерть, сооружая эти великолепные надгробные монументы, которые мы называем пирамидами; так, древние греки оставили нам свои статуи в память того, что они жили для жизни; так, Средние века и вообще западный мир оставил для потомства огромные храмы, одни в память своего благочестия, другие – в память фанатика или изуверства (например, магометане), а у китайцев какие памятники станете вы отыскивать? Они живут не для настоящего и не для будущего; все их умственные силы направлены к прошедшему, все их предания увеличивают в них только страх и робость в настоящем. Все, что остается у них от древности, так это только могильные монументы; ни дворцы, ни храмы не проживают здесь тысячелетий благодаря климату и характеру архитектуры. Но между тем по горам вьется двухтысячелетний памятник, готовый поспорить и бесполезностью, и гигантской работой с египетскими пирамидами – это Великая стена. Однако ж что значит еще эта стена, которая известна всякому школьнику на Западе, в сравнении со сложностью всех стен, которыми обведены все китайские города и значительные предместья? Вот на что потрачены все усилия исторической жизни Китая! На Западе не имеют понятия о том, что город надобно обносить стенами; там крепость в две версты в поперечнике уже считается значительною. Китайцы спешили обносить стенами не только свои жилища, но, по возможности, и самые пашни! В Китае только мы убеждаемся, что не вымышлены сказания древних о толщине стен Экбатаны и об обширности Вавилона, жители которого только на третий день узнали, что их город взят неприятелем; но в Китае не один Пекин может похвалиться обширностью своих стен; есть города не только провинциальные, но и департаментские, которые состязаются с ним пространством. Но вот проект, существовавший в голове прошлой династии: стена двадцати верст в длину, вышиной в 5, а шириной в 8 сажен, не считая выдающихся бастионов и зубцов с внешней стороны, тогдашнему правительству показалась недостаточной, и оно хотело обнести все предместья, о которых мы упоминали выше. Таким образом, внешняя стена обнимала бы пространство не менее 80 верст, однако ж, этот план не осуществился вследствие слабости династии; успели оградить только одно южное предместье, которое раскинулось вокруг на 14 верст! Нужно ли говорить, что все эти усилия имели одну цель – защиту от неприятеля и, пожалуй, еще от разбойников и бунтовщиков? Для нас понятно, почему слабое государство строит крепости на границах сильного. Но кто мог дерзнуть подумать о состязании с государством, во все века превышавшим все другие государства и народонаселением, и богатством произведений? А между тем во все века Китай то и дело трепетал пред горстью отважных номадов или отчаянных разбойников; при первом приближении неприятеля народ, рассеянный по деревням, спешил укрыться со всем имуществом в стенах того города, к которому был приписан; но если неприятель был хоть сколько-нибудь значителен, то к чему помогали все эти укрепления? Разве в первый раз китайские города и столицы покоряются горстью неприятеля? Для европейцев нечего было и задумываться об удаче. Еще, если б не было стен, так, пожалуй, могла бы быть какая-нибудь опасность в многолюдной столице, но китайские стены именно построены для того, чтоб немногочисленное неприятельское войско могло держать в руках многолюдные города; как скоро неприятель занял только один шаг на городских стенах, то все жители – в его руках, как рыба в садке или неводе. Такой большой город, каков Пекин, имеет всего девять ворот, следовательно, неприятель, расположившись на городских стенах, ширина которых позволяет даже движению артиллерии, не выпустит из рук ни одного жителя; не прибегая ни к каким усилиям, он может переморить жителей голодом, если не позволит приносить съестных припасов, может брать какие угодно контрибуции. Пример Кантона уже показал европейцам, как для них выгодно существование стен; в Пекине повторилась уже старая история!

Наслышавшись заранее о Пекине, путешественник, въехавший в город, естественно, ожидает, что его поразит что-нибудь необыкновенное, невиданное доселе; европеец приготовляет себя наперед к восторгу, который произведут в нем столичные здания со своей вычурной архитектурой; он наперед уже припоминает себе вычитанное из «Тысячи одной ночи» о чудесах Востока. Ну вот он и въезжает в широкую улицу, осматривается налево и направо, пропускает частности, предполагая, что эти частности, чем дальше он будет ехать, тем будут выдаваться рельефнее, потому-то он еще сдерживает свое суждение, с напряженным вниманием заглядывает вперед: начало улиц нисколько не столичное, говорит он себе, но ведь Пекин велик; и вот он едет версту, другую, третью, все ждет чего-то впереди, и вот, наконец, он с изумлением узнает, что уже проехал через весь город. Что же это такое, ужели это не насмешка? ужели это правда? те улицы, по которым мы проехали, точно такие же, как и во всем городе, пожалуй, еще лучше их; чем же они отличаются от улиц в других проеханных прежде городах, от улиц в предместьях? Давайте разбирать внимательнее, отдадим себе отчет в том, что видели. От ворот, в которые вы ни въехали бы, обыкновенно тянется широкая (более 20 сажен) улица, которая, однако ж, не доходит до противоположной стены, а сворачивает в сторону навстречу другой улице, идущей с противоположного конца. Улицы, идущие с востока или запада, упираются обыкновенно в красный город. Ровное, но или грязное, или пыльное шоссе, поднятое над общим уровнем дороги, пролегает вдоль улицы; боже сохрани, если оно полито, потому что поливается обыкновенно теми нечистотами, которые оставляются прохожими в кадках и ямах. Это шоссе назначено собственно для проезда государя и чиновников; но благодаря развитию китайской свободы по нему ездит всякий; оно широко почти настолько, сколько нужно для того, чтобы разъехаться двум встретившимся экипажам и чтоб по бокам еще можно было пробраться пешеходам. По обеим сторонам этого шоссе идут дороги, назначенные для перевозки тяжестей, и так как полиция обращает все внимание на поддержание только средней дороги (заметьте, что здесь чистота улиц не возлагается на домохозяев!), то можно судить, в каком состоянии находятся эти дороги; во время дождей в ямах этих дорог решительно может потонуть самый даже верблюд. Далее, за дорогой, вы видите большею частью возвышение, образующее род тротуаров для пешеходов, но не вымощенное, исковерканное, перерытое – тут некогда пролегали водосточные трубы, но то были давно прошедшие времена! В уровень с этим возвышением идут строения, по чему должно заключить, что дорога, находящаяся ныне в углублении, некогда лежала на одном уровне с ними, но со временем от чищения понизилась. – Противное представляется в южном предместье: там, в переулках дорога гораздо выше уровня, на котором стоят домы, и потому вы спускаетесь в дом по лестнице, как в погреб.

Прибавьте к этому всякий хлам, валяющийся по бокам средней дороги, хлам, выносимый из домов, кадки, служащие для поливания этой дороги, из которых скверно пахнет; в летнее время вас ожидает другая приятность – по дороге вырываются большие ямы, в которые собираются все нечистоты, и вам не помогает ни то, что вы носите у воротника душистые чечки, ни то, что вы зажимаете нос; этими благовониями вы должны пользоваться несколько месяцев – до тех пор, пока ямы совсем не испарятся, и тогда уж их зароют. Впрочем, не думайте, чтоб вам на улицах не попадались фигуры в тех позах, которые требуются отправлением естественных нужд. Особенно вечером китаец любит посидеть, куря трубку, на открытом воздухе.

Это – дорога. Ну а каковы строения? Постараемся по возможности познакомиться и с ними. На главных улицах редко встречаются жилые домы; здесь, кроме нескольких дворцов, кумирен, все прочее пространство занято сплошным рядом лавок! Сколько лавок в Пекине, этого нет, думаем, никакой возможности описать; один из наших миссионеров просил достать ему список из полиции, и ему принесли кругленький счет в_:200 000! Что-то невероятное, но, с другой стороны, если взять в соображение, что в этом счету показано всего полторы тысячи цирюлен (что очень немного, судя по тому, что в Китае даже нищий, и тот не бреется сам, да притом здесь приходится брить не одну бороду, а и голову), то не смеешь и опровергать такого показания. Лавки занимают обыкновенно небольшое пространство по лицу улицы; каждая из них имеет свою характеристическую выставку, по которой вы узнаете издали, чем в ней торгуют. Харчевня выставляет род самоваров с бумажной бахромой, меняла или банкир – огромную связку денег, сапожник – сапог величиной с человека, и так далее. Все это представляет неимоверную пестроту, к которой глаз не скоро привыкает, а между тем все это грязно, неопрятно, обветшало; хотя и в Китае купцы любят щеголять красотою своих лавок, но с изяществом европейских магазинов не может быть никакого сравнения. Самыми красивыми лавками почитаются обыкновенно аптеки (попросту москательные лавки) и чайные магазины; на них много резьбы и позолоты, но благодаря здешнему климату позолота скоро утрачивает свой блеск, а в резьбу надобно близко всматриваться, чтоб оценить ее достоинство; обыкновенно лавки почитаются красиво отделанными, если у них столбы, столы и прочая мебель отлакированы, но на одну чистенькую лавку приходится, по крайней мере, два десятка обветшалых, с обитыми порогами, с облезлыми колоннами. Нечего и говорить уже о заведениях, назначенных для самого простого народа: там грязь и нечистоты самые отвратительные; при входе, например, в театр вы вместо двери встретите такую занавеску, что не отмоете весь день руки, прикоснувшись к ней однажды. Теперь мы можем сказать справедливо, что женщина имеет большое влияние на изящную обстановку. В Китае женщина не входит в магазины – потому для кого стараться о щегольской отделке? Нам несколько раз приходилось слышать от китайцев восторженные отзывы о красоте их магазинов в некоторых частях города. Но это доказывает нам, что мужчина не может быть требователен, что только женщина научила его заботиться об изяществе. Нам случалось заходить в самые лучшие рестораны Пекина, которые посещаются не менее, чем в других европейских городах, не только молодежью, но и людьми, занимающими значительные посты в службе, а между тем обстановка этих ресторанов далеко ниже опрятности. Почти везде надобно пройти чрез кухню, которая стоит на первом плане, и здесь обдает вас жаром и всеми возможными запахами. Вам отведут самую лучшую комнату, но в чем состоит ее убранство? голый стол, бумага в окнах, диван и несколько засаленных стульев; прислужник в засаленном платье пересчитывает вам все кушанья, которые принесет на грязном деревянном подносе, и вдобавок вынет из верхней части исподнего платья пачку бумажек для обтирания губ во время еды – ужели это доказывает, что в китайцах чувство изящного понимается в тех же формах, в которых мы его себе усвоили?

Когда со временем войдешь в китайскую жизнь, привыкнешь к этой нечистоте и опрятности, которые встречаются на каждом шагу, то само собою разумеется, что лучшее из этого дурного начинает вам нравиться так же, как и в самом лучшем европейском городе вы обратите внимание только на те предметы, которые выходят из среды других. В последнем времени и мы, приглядевшись к Пекину, ездили по его улицам, останавливая взгляды на лучше других отделанных магазинах, но мы взялись припомнить и описать первое впечатление и говорим то же, что сказали уже выше; мы проехали вплоть до нашего подворья в нетерпеливом ожидании, скоро ли начнется настоящей Пекин, настоящий столичный город с чистыми улицами, с роскошными магазинами, с домами редкой архитектуры, с толпами прогуливающегося лучшего общества! Увы! все это были мечты фантазии, настроенной по-европейски, нисколько не знакомой с восточной жизнью. Здесь люди не прогуливаются пешком; здесь домы не выходят фасадом на улицу – оттого, если линия лавок пресекается и следуют жилища, то вы ничего невидите, кроме голого забора или глухой стены от служб, принадлежащих дому, изредка какое-нибудь деревцо выглядывает из-за забора. Не раз случится вам проехать мимо обваливающегося или вполне развалившегося забора. Здесь полиция нисколько не вмешивается в дело опрятности и чистоты города; она рассуждает, что если бы вы имели состояние, то без ее понуждения поправили бы свои заборы. Итак, проезжаете ли вы мимо дома богача, княжеского дворца или знаменитой кумирни, вы все-таки не имеете понятия о том, красивы или нет китайские здания и в чем состоит лучшее украшение лучших домов. Для этого вам надобно пройти во внутренность дома, миновать несколько дворов, и тогда вы увидите, что чем дальше от улицы, тем становится чище; на первом дворе вы встретите, может быть, еще только конюшни и служительские комнаты; на другом расположен кабинет хозяина, его главный салон, далее, на других дворах, идут женские половины. В Китае то, что у нас называется передней залой, гостиной, спальней, кабинетом, столовой и проч., все эти комнаты помещены в особых домах, которые расположены даже на особых дворах; а о зданиях в несколько этажей нет и помину (кое-где бывают, однако ж, пародии двухэтажных зданий). Как опять не вспомнить, что люди – везде люди, и всякий хочет отличиться пред толпой именно тем, что ей недоступно, т. е. тем, что несвойственно. У, нас так много места, а наши домы лезут вверх; в Китае всякий клочок земли так дорог, и зато богачи стараются занять под свой дом земли как можно более; китайцы считают величину своих домов звеньями – это то, что у нас окно. Иметь две-три тысячи звеньев в своем жилище, разумеется, в приличным доме – вот о чем мечтает китаец! В Пекине много княжеских дворцов, и мы, кажется, нисколько не преувеличим, если скажем, что многие из них занимают пространства не менее нашей Петропавловской крепости. Впрочем, для своего жительства частные богачи избирают большею частью извилистые переулки. Мы очертили характер большой улицы шириной в 20 сажен и более, но на эту улицу со всех сторон выходят переулки, к которым прикасаются уж закоулки, где насилу проедет и один экипаж. Тут-то живут главным образом горожане; здесь менее шуму, меньше лавок (исключая главных переулков), меньше езды и, следовательно, грязи; тут подле дома бедняка поселился богач, который свез богатства из всех провинций Китая; вы сейчас узнаете его дом, потому что хотя пред вами один только забор с воротами и стены конюшен, но кладка кирпича показывает, что это не простой дом. Забор у бедняка кое-как держится на штукатурке; он весь сложен из глины, в которой только кое-где торчит для связи кирпич. У богатого в самом заборе кирпич выточен, пригнан к другому кирпичу так, что едва заметен шов. Ворота хоть и небольшие, потому что в Китае на все есть мера, но дерево вылакировано заново, пол на первом дворе вымощен гладко-нагладко. Пройдите далее – вы встретите здания одно чище другого; оконные рамы – из цельного черного дерева, мебель – вся из кипариса, сандалу или даже алоэ; бездна всяких безделушек и дорогих вещей украшает кабинет богача. Но мы беремся описывать одну наружность; домы богачей отличаются красотою крыльца, распиской свесов и выходящих наружу балок потолка; толстые столбы, цена которых бывает баснословная, должны поддерживать эти балки; самые стропила, которые поддерживают крышу, должны быть нарумянены в своих концах чистой киноварью. Затем следуют сады с затейливыми прудами, гротами, цветниками, беседками. Нет сомнения, что в Пекине таких богатых домов много, очень много, но для того чтоб их перечислить и составить о них понятие, надобно ездить не по улицам, а подняться вверх на воздушном шаре. Тогда, может быть, мы найдем Пекин действительно заслуживающим названия столицы. Может быть, при этом заметят, что если в Пекине так ширятся богачи, то каким образом можно допускать в нем население, превосходящее все столицы мира. Мы и сами готовы были не верить такому предположению. Припомним, что сверх обширных домов богачей в Пекине есть еще более обширные кумирни, еще обширнее их княжеские дворцы, места, занятые жертвенниками (небу, земле, солнцу, луне и проч.), и, наконец, всех их обширнее самый императорский дворец. Кроме того, есть еще множество министерств и всякого рода присутственных мест, есть подворья для иностранцев и, наконец, площади. За всем тем, когда припомним, что в число народонаселения столицы надобно необходимо включить все предместья и загородные места, причисляемые к Пекину, что часть его, обнесенная только городскими стенами, с южным предместьем простирается на двадцать девять верст, что в этой столице считается до 5000 кумирен с 80 000 монахов, более 30 000 одних потомков царского рода и не менее 200 000, так называемых знаменных, внесенных в списки и получающих жалованье, то огромное народонаселение сделается снова вероятным. Ведь если считать 200 000 знаменных, получающих жалованье, то это уже взрослое народонаселение, а не старики и дети. Сверх того, не все знаменные получают жалованье; в числе их много и таких, которые не могут до смерти дождаться вакансии; в таком случае число знаменных семейств должно положить, по крайней мере, вдвое против числа вакансий, а в семействе китайском нельзя положить менее пяти душ; в Китае все женятся с раннего возраста и все заботятся иметь потомков. Но мы не приняли еще в расчет невоенных, т. е. всего чисто китайского народонаселения, туземного и нахлынувшего со всех концов империи. Все купцы и сидельцы в лавках и в ресторанах, весь рабочий класс состоит из китайцев – одних нищих насчитывают здесь сорок тысяч. Хотя богатые домы и раскинулись широко, зато не надобно забывать, что в них много и прислуги. Дворня китайская многочисленна; азиатский обычай набивать свой двор тунеядцами здесь господствует во всей силе. И то, правду сказать, здесь прислуга ничего почти не стоит; слуга довольствуется жалованьем в 60 к. серебром в месяц, а в другом месте он готов служить из-за куска насущного хлеба. Точно так же и княжеские дворцы не пустые: к ним по штату приписано часто по нескольку сот семейств; купеческие лавки по той же причине переполнены сидельцами и приказчиками; поступить в лавку желает всякий, да не всякого еще принимают даром; для этого нужны родство, протекция или, по крайней мере, рекомендация. Кумирни не стоят также пустыми: в Юнхогуне считается до 1000, в других по нескольку сот лам. Не пусты и частные кумирни: они служат складом для товаров или даже постоялыми дворами. Притом, если богатый люд старается шириться как можно более, то незажиточный нисколько не претендателен; одно звено или комната немного более квадратной сажени служит помещением целого семейства; тут все: и кухня, и спальня, и кладовая, и приемная; и так:живет не одна сотня тысяч знаменных, а о пришлых китайцах нечего и говорить.

После этого немудрено, что все главные улицы Пекина кишат народом, и едущими, и пешеходами. Заметьте еще, что женщина весьма редко показывается на улице, и потому все движение принадлежит почти исключительно мужскому народонаселению. Движение происходит в одно время на огромном пространстве, и нередко случается, что экипажи сгрудятся в одном месте и не могут разъехаться по получасу и более.

Но постараемся представить картину оживления китайских улиц так, как она представились нам на первых порах. В городских воротах всегда бывает порядочная давка. Одни спешат в город, другие – из города. Вот вы обогнали огромную телегу на двух колесах и на деревянной оси; она нагружена мешками всякого сорта хлеба, которые везет мужик на продажу; чего уж он не запряг в эту телегу! и мулов, и лошадей, словом, все, что было в доме мужика, и ослика, и даже быка. Между тем как тянется этот допотопный экипаж, имеющий, впрочем, на своей стороне много выгод, навстречу вам спешит водовоз, толкающий впереди свою тачку. Она устроена на одном колесе, укрепленном в средине оси; по бокам наложены четыре или пять бочонков, в которых, когда бывает налита вода, будет всего с половину доброй нашей бочки; если дать эту тачку здоровому, но непривыкшему мужику, он не сумеет своротить ее с места или непременно перевернет вверх дном. Но наш водовоз идет сзади, придерживаясь за короткие оглобли тачки, от концов которых к его шее проведена лямка. Между тем вас уже непременно успели обогнать пять или шесть носильщиков с зеленью, которую они спешат продать в городе; коробушки их, привязанные к длинному, но не выгнутому, как у нас, а прямому, едва гнущемуся коромыслу, едва качаются; в них лежат капуста, дыни, свекла и прочая зелень. Смиренно едет навстречу вам повозка, запряженная ослом; вы едва замечаете маленькое животное впереди огромной одноколки, имеющей внутренность нашей русской печи, только от полу до свода несколько повыше, так что можно и усесться в этой повозке, если все время держать голову наклоненною и сидеть согнувшись, а между тем вы видите, что в этой повозке сидят целых пять душ больших и малых; уж как они ухитрились усесться, кто на коленях, кто на облучке (извозчик сам идет пешком) – этому надобно поучиться у китайцев. За ним выступает вереница верблюдов, которые поставляют себе непременным долгом протянуть свою шею в вашу сторону, как будто хотят сказать, что они вас заметили. На этой шее непременно висит колокольчик, издающий протяжный звук; на горбу верблюда навьючены мешки с каменным углем – это обыкновенная обязанность столичного верблюда; других тяжестей ему не поручают пекинские хозяева; зато зимой на верблюде приезжем гарцует зачастую какая-нибудь монгольская княгиня, а на спине другого лежит груз зайцев, кабанов и дичи. За верблюдами начинается похоронная процессия; нищие, босые, но в парадном похоронном костюме, т. е. в черном кафтане и черной шляпе, тащат попарно в ряд разные эмблематические фигуры, зонты, веера, копья, ручки и т. п. Часто эти эмблемы несутся на протяжении доброй версты, затем несут носилки с различными жертвенными принадлежностями, следует прекрасная беседочка с душой покойника, наконец появляется и самый одр, на котором поставлен гроб. Здесь нет катафалков. Самого бедного несут на руках; у богатого бывает до ста носильщиков. Похоронная процессия священна; для нее все сворачивают в сторону. Нередко случается, что навстречу ей попадается свадебный поезд, который может тянуться также на огромном пространстве, потому что каждая вещь из приданого невесты несется на особых носилках. Говорить ли о том, что в Пекине существуют особые лавки, которые снабжают напрокат свадебными и похоронными принадлежностями? В Пекине всего менее встречается на улице носилок, тогда как в описаниях путешественников по другим провинциям то и дело упоминается о паланкинах. В носилках здесь имеют право ездить только князья первых степеней и самые высшие сановники: любо смотреть, с какою быстротой мчатся носильщики! свита спереди и сзади едва поспевает за ними; носильщики – все народ молодой, здоровый и, разумеется, хорошо одетый. Для того чтоб удостоиться чести носить на плечах князя, надобно большое искусство, во-первых, чтоб идти в такт с другими, во-вторых, чтоб важной особе было спокойно сидеть; это же требуется и от носильщиков гроба: родственники покойника поставляют себе главною заботой, чтоб он перенесен был в новое жилище без всяких потрясений. Впрочем, у богачей, имеющих права ездить в носилках, кучер обязан бежать все время подле экипажа, т. е. такой же одноколки, в какую мы видели запряженным осла, только побольше и красивее отделанной. Читатели простят ли нам за то, что некогда и мы позволили себе удовольствие прокатиться на человеческих плечах, странствуя по горам там, где не может пробраться и ослик! Обыкновенно берут в ближайшей деревне носильщиков, которые за какой-нибудь рубль серебра взносят вас на самую вершину горы и доставляют благополучно к противоположной подошве, а если угодно, то и далее. Но здесь употребляются уже не носилки, а кресла, привязанные к двум жердям. Кроме удовольствия быть везенным людьми, спокойствия немного, грудь и поясница начинают болеть от длинной дороги.

Мы уже говорили, что женщины редко появляются на улице; только в некоторые праздничные дни мужья выпускают их из дому или съездить в кумирню, или повидаться со знакомыми. Тогда движение экипажей делается еще заметнее. При этом горничные дам сопровождают своих госпож, сидя на облучке экипажа, и чаще всего бывает, что горничная красивее самой хозяйки. Потому, кроме высшего общества, которое разъезжает по улицам или по делам службы или с визитами, не ищите здесь красоты и свежести костюмов; конечно, и здесь есть своего рода денди, но большинство едущих и пешеходов совершенно гармонирует с опрятностью улиц; изорванное платье или заплата, бросающаяся в глаза, здесь нипочем; с заплатой вы увидите стоящую у ворот хозяйку, торгующуюся с разносчиком, и не подумайте, чтобы это была какая-нибудь нищая. Нет, нищие имеют свой особенный костюм, т. е. ходят как родила их мать-природа, прикрывшись грязью и струпьями. Нередко на улице встретите вы не только работника, но и домохозяина, который вышел из своего дома в одном исподнем платье; но постойте – вот мы подходим с вами к закладной лавке; видите ли вы впереди вас человека, который имеет такой точно костюм, какой мы сейчас описали, т. е. в одном исподнем платье? посмотрите, что он делает! снимает с себя и остальное, чтоб взойти в лавку и заложить… Там отказу не будет, потому что закладная лавка обязана все принимать.

1860

Д. Завалишин

Офицер флота Дмитрий Иринархович Завалишин (18041892), возможно, принадлежал к Северному обществу декабристов (что, однако, никогда и никем не было доказано) и был осужден по первому разряду к каторжным работам навечно. По конфирмации срок был сокращен и уменьшен. В годы сибирской ссылки и после нее (с 1863 г. Завалишин жил в Москве) стал историком-мемуаристом, как публицист активно сотрудничал во многих периодических изданиях – творческое наследие его очень велико и пока не собрано воедино. Автор множества статей о Восточной Сибири, о дальневосточных проблемах, связанных, в частности, с освоением р. Амур. Публикуемая статья – часть «большого труда о Сибири» – была напечатана в «Историческом вестнике», 1880, сентябрь, когда особенно остро стоял вопрос о взаимоотношениях Российской империи с империей Поднебесной.

Отношения Китая к России

Чтобы понять и беспристрастно оценить причины враждебного настроения китайцев против России и решить, как должно поступать в случае, если столкновение с ними сделается неизбежным, необходимо проследить исторический ход отношений наших к Китаю в два последних столетия, с тех именно пор, когда вследствие занятия русскими Забайкальского края и покушения на Амур, с одной стороны, и завоеваний китайцев и русских в Средней Азии – с другой, Россия и Китай сделались соседями, и поэтому между ними начали возникать поводы к столкновениям.

Нет сомнения, что первый повод к столкновению подали сами русские, хотя действуя и бессознательно. Завоеватели Сибири, Казани не были отправлены для завоевания самим правительством, а действовали самовольно, на том же основании, на каком действовали тогда и все другие европейские народы, убежденные в несомненном праве своем делать завоевания везде, и в Азии, и в Африке, и в Америке, и захватывать себе всякую землю и страну, которую, по их мнению, они «открывали».

Первое вооруженное столкновение России с Китаем произошло, как известно, из-за Амура. Может быть, права Китая на весь Амур, на оба берега были тогда недостаточно определенны, но очевидно, что Россия, во всяком случае, имела еще менее прав на него.

Нерчинским договором спор был решен удовлетворительно, можно сказать, для обеих сторон; Китай был доволен уступкой Россией собственно Амура и удовлетворением национального самолюбия и не представлял требования на Забайкальский край, несмотря на то, что он был населен исключительно тунгусами и бурятами, одноплеменниками находившихся в подданстве Китая маньчжур и монголов, и даже не настаивал решительно, т. е. не делал из этого casus belli, на возвращении перешедшего из китайского подданства в русское тунгусского князя Гантимура с его родами, хотя Китай и считал всегда все маньчжурские и монгольские племена китайскими подданными. Россия также могла быть довольна Нерчинским трактатом, удержав с тех пор в неоспариваемом владении Забайкальский край, где с трудом могла бы удержаться, если бы продолжалось неопределенное положение, так как не только в Забайкалье бурятские роды монголов продолжали и после трактата восставать против владычества России, но русские не были еще прочно утверждены и в ближайших частях Сибири, так как силы России были слабы еще и там, а тем более были слабы в Забайкалье, где почти вовсе не существовало еще русского заселения. Вследствие такого обоюдовыгодного решения наступил долгий, весьма выгодный для России период дружественных отношений между Россией и Китаем, и надо сказать, что наши государственные люди того времени имели вполне основательную причину дорожить такими отношениями не только потому, что долгое еще время инородческие племена по всей Сибири были многочисленны в сравнении с русским населением, но, главное, потому еще, что Сибирь сделалась страною ссылки, что потребовало бы огромного напряжения сил для охранения границы на много тысяч верст и предупреждения побегов, если бы Китай находился к России во враждебных отношениях и не оказывал бы нам полного и деятельного содействия строгим исполнением трактата относительно беглецов.

Действительно, мы должны сознаться, что если бы не было подобного содействия со стороны Китая, то нам невозможно было бы удержать от побегов не только каторжных и ссыльнопоселенцев, но также инородцев и даже солдат, так как сибирские команды дополнялись ссылаемыми в дальние гарнизоны штрафными, а такие бегали везде, где только пограничные наши соседи принимали подобных беглых. Так было, например, на Кавказе, откуда бегали и в Турцию, и в Персию, так было и по среднеазиатской границе, откуда убегали в среднеазиатские владения даже и в последнее время, особенно ссылаемые черкесы и поляки. А как трудно было бы наблюдать за побегами в Сибири, это доказано примером так называемых алтайских каменщиков, образовавших несколько селений из беглых с Колыванских заводов, имевших возможность бежать в Китай, в горы (в Сибири выражение «камень» равнозначаще слову «гора»), потому что там они находили такие места, где надзор со стороны Китая был не только затруднителен, но едва ли и возможен. Но будь со стороны Китая, не говоря уже о поощрении к побегам, а просто одно только ослабление бдительного надзора и преследования наших беглых, то побеги, особенно из Забайкалья, главного места работ ссыльнокаторжных, были бы неудержимы или потребовали бы содержания такого количества войска на границе, что никакой бюджет не мог бы отделить потребных на это расходов. При слабости населения и тогдашнем равнодушии к служебным требованиям пограничных казаков, не умеющих или не могущих даже и ныне воспрепятствовать монгольским и тибетским ламам проникать к нам для поборов с наших бурят и увозить и уводить все собранное, понятно, что могло бы происходить в то время, когда и русское население, и силы наши были в Сибири несравненно менее развиты. Вот почему дружественные отношения к нам Китая чрезвычайно упрощали управление Сибирью и сокращали расходы по ее охранению, так что можно было постепенно сокращать и находившиеся там прежде военные силы, вывести с границы в Забайкалье линейные войска и уничтожить гарнизонную артиллерию в Нерчинске и Селенгинске.

Таким образом, перед амурским предприятием, сразу изменившим отношения наши к Китаю, во всей Восточной Сибири было всего четыре гарнизонных батальона да этапные, инвалидные команды. При этом самая важная часть Сибири по отношению к Китаю, Забайкальский край, был охраняем одним только гарнизонным батальоном, расположенным в Нерчинских заводах (да и то для содержания в повиновении ссыльнокаторжных, а не с целью наблюдения относительно Китая) да пятисотенным забайкальским казачьим полком из поселенных казаков; этапные же инвалидные команды служили исключительно для препровождения арестантских партий. Что же касается до пограничных казаков, подчиненных гражданскому начальству, то жалкое значение их как войска обнаружено еще во время ревизии Сперанского.

Итак, не говоря уже о развитии торговли с Китаем (куда русские сбывали преимущественно меха, добываемые в Сибири и в своих американских колониях, а затем и мануфактурные товары, получая взамен произведения Китая и ведя как отпускную, так и привозную торговлю без посредничества иностранцев), и спокойствие Сибири, и экономические расчеты побуждали нас сохранять дружеские отношения к Китаю и, имея в виду главный интерес, не придавать особого значения мелким придиркам китайских чиновников, истекавшим преимущественно из придаваемой ими слишком большой важности формализму и возникавшим большею частью из боязни ответственности второстепенных лиц, которые сами были стесняемы подозрительностью и придирчивостью пекинских мандаринов, особенно если были из монголов.

Между тем китайцы, ведя многовековую борьбу со среднеазиатскими номадами на северо-западной своей границе, дошли до мест, занимаемых ныне пограничными городами Чугучаком, Кульджею, Аксу и Кашгаром. В то же время и Россия занимала постепенно киргизскую степь, Зайсанский округ, Семиреченскую область и, наконец, Коканд. Все эти страны не принадлежали, конечно, Китаю, и потому занятие их в видах ограждения спокойствия в собственной нашей территории не имело никакого отношения к Китаю, а потому и не могло подать само по себе прямого повода к столкновению с Китаем; но, однако же, по своим последствиям сделало столкновения возможными, сделавши нас соседями с Китаем и с этой стороны на весьма большом протяжении. Прежняя наша граница с Китаем, кончавшаяся у Усть-Каменогорска и шедшая почти по прямому направлению по местам пустынным, поворотя к югу, пошла извилисто, ломаною линиею, и притом по местам населенным, и чрез то число точек соприкосновения с Китаем увеличилось, следовательно, увеличилось естественно и число случаев, подающих легко поводы к столкновению, тем более что новая граница проходила по таким местам, обладание которыми было одинаково важно для обоих государств, и в то же время разделяла такие племена, которые были сродственны и по происхождению, и по вере и чрез свои семейные дела и общие интересы и ссоры могли вовлекать в постоянные недоразумения и Китай, и Россию. Калмыки, киргизы, сарты, мусульмане и язычники, оказались частью в китайском, частью в русском подданстве. С одной стороны, вражда, выражаемая нескончаемыми барантами, с другой – убежище, доставляемое одноплеменникам и единоверцам, постоянно приводили к объяснениям, разборам жалоб и к неудовольствиям, возникавшим из этого между двумя правительствами.

Вследствие этих обстоятельств подготовились и возникли поводы к столкновению с Китаем и по среднеазиатской границе; но это, может быть, и не имело бы особенного значения при дружелюбном настроении обоих правительств, если бы в это время не произошло между тем одно событие, которое сразу изменило чувства и отношения Китая к России; мы разумеем – Амурское предприятие.

Здесь не место, да и нет надобности разбирать спорный вопрос о том, имели ли мы право занимать Амур или нет; здесь главное значение имеет то, как взглянули на это дело китайцы и как действовали мы при изменении отношений Китая к нам, которое неизбежно должно было совершиться вследствие занятия русскими Амура.

Мы просили позволения проплыть по Амуру для подания помощи Камчатке, или, выражаясь более осторожным дипломатическим языком, мы объясняли китайскому правительству необходимость этого действия – и затем поплыли. Но китайцы приняли просьбу о дозволении проплыть или даже простое объяснение, почему мы плывем, за признание их права на Амур (потому что нечего и спрашивать, когда не считают реку, по которой плывут, не принадлежащею тому, кого спрашивают), а плавание, не получив их дозволения, – за нарушение этого права.

Поэтому китайское правительство не только не ратифицировало Айгунский компромисс, но даже подвергло ответственности своего генерал-губернатора, согласившегося на него. Китайцы тем более были возбуждены против России, что обвиняли ее в том, что вопреки дружественным вековым отношениям и строгому соблюдению трактатов со стороны Китая Россия захотела воспользоваться затруднительным положением Китая вследствие восстания тайпинов и затем разрыва с Англией и Францией; и если потом китайское правительство, будучи угрожаемо в самом Пекине подступившими к нему англичанами и французами, и согласилось на уступку не только Приамурского, но и Уссурийского края, то забыть того, что Россия воспользовалась стесненным положением Китая, никак не могло; и это чувство выражали всегда все китайцы всем русским, с которыми по давнему и близкому знакомству могли говорить откровенно. Китайское же правительство, в течение долгого существования привыкшее не терять ничего и имеющее основным правилом своей политики стремиться всегда к возвращению во что бы ни стало временно теряемого, умеющее притом для достижения своей цели выжидать, и очень долго, благоприятных обстоятельств, конечно, поставило и Амурский вопрос в число не окончательно еще решенных и не отказалось от надежды рано или поздно возвратить и Амур Китаю.

Все это мы считали необходимым сказать потому, что при неприязненных ныне отношениях к Китаю нельзя определять образа своих действий соответственно только тому, как мы сами думаем и чего желаем; нужно непременно знать понятия, дела и побудительные причины к действиям противника.

Сознать неизбежное изменение отношений Китая к России и предвидеть будущее его стремление было, кажется, немудрено, а потому к этому надо было и готовиться, и принять вовремя повсюду соответственные меры; но, к несчастью, Амурское дело повели, как известно, так, что его постигла полная неудача и в развитии колонизации, и в организации военных сил, т. е. в тех двух условиях, которые должны были упрочить обладание Амуром, создав возможность отпора местными средствами в самом опасном и скорее других подвергающемся нападению месте нашей границы с Китаем в случае предъявления китайцами каких-либо притязаний на возвращение Амура и покушения с их стороны принудить нас к тому силою.

Обратимся теперь к среднеазиатской нашей границе с Китаем. Затруднение в отношениях наших к нему начались там вследствие события в Чугучаке; но Китай, восстановив в нем свою власть собственными силами, мог дать нам удовлетворение и вознаграждение за вред, причиненный вышесказанными событиями нашим подданным. Совсем иное дело вышло в Кульдже, когда Китай, потеряв весь Восточный Туркестан и Джунгарию, не был в состоянии возвратить их под свою власть, и на развалинах китайского владычества образовалось довольно значительное кашгарское владение, настолько сильное и с возможностью еще большего усиления в будущем, что китайцам представлялось весьма мало вероятности снова овладеть потерянными странами и чрез значительное время, а тем более прекратить тогда беспорядки на границе, вредившие и государственным и частным интересам России. В таких обстоятельствах представлялось по отношению к Китаю вполне ясная дилемма: или потребовать от Китая прекращения беспорядков, или заставить его признать свое бессилие и, следовательно, право России действовать собственными силами на потерянной для власти Китая территории. Так поступали и все другие европейские народы по отношению, например, к варварийским владениям, действуя непосредственно против них, когда Турция, которой они считались вассалами, оказывалась бессильною на них действовать и отказывалась принимать ответственность на себя за их действия. Так поступили и французы в 1830 году, не только наказав алжирского дея, но и присоединив Алжир к Франции. Положение было ясное.

Наконец, не рассуждая даже о праве, а действуя на основании совершившихся фактов, мы могли не только занять Кульджу, но и действовать так, как требовалось, чтоб выказать твердое намерение утвердиться в ней окончательно при очевидной невозможности Китаю требовать ее от нас, когда китайские войска не только не могли дойти до Кульджи, но, потерявши весь Восточный Туркестан и Джунгарию, находились в опасности погибнуть от недостатка продовольствия и в Чугучаке удерживались единственно содействием калмыков, взявших сторону Китая только потому, что исконные противники их, киргизы, были на стороне инсургентов.

И вот в этих-то именно обстоятельствах, когда Китай с погибелью последней армии в тех местах лишался последней надежды на обратное завоевание Восточного Туркестана и Джунгарии, или, по крайней мере, возможность этого отдалялась слишком на долгое время, мы подали помощь Китаю и физически, доставив продовольствие его армии, и нравственно, отняв у инсургентов всякую надежду хотя бы на нейтралитет с нашей стороны, обезоружив кульджинских жителей и не допустив их подать пособие инсургентам, и таким образом явились против них даже союзником Китая.

Действие это объяснялось будто бы необходимостью в тогдашних обстоятельствах по случаю войны с Турцией. Мы увлеклись минутным раздражением против мусульманства, но гнев – худой советник, и пожертвование общими соображениями и постоянными целями для удовлетворения временных потребностей, конечно, ошибочная политика.

Опасаясь мнимого усиления мусульманства в случае упрочения кашгарского государства, которое, не имея устойчивости, должно было, однако же, дорожить дружбою с нами, мы оказали для разрушения его содействие соседу несравненно более опасному и могущественному, с которым притом обстоятельства подготовляли неизбежные столкновения в будущем и который имел веками уже утвержденную устойчивую политику: стремиться всегда рано или поздно возвращать все потерянное, политику, поощренную притом недавним успехом в подавлении восстания тайпинов и в разрушении образовавшегося было в Юнани мусульманского государства Пантаев. Между тем очевидно было, что с Китаем дело будет труднее, нежели с возникающими время от времени мусульманскими государствами среди полудиких племен Средней Азии, не имеющих никогда ни определенного государственного устройства, ни преемственной политики, тогда как в Китае государственное устройство и политические предания, освященные веками, представляли такую прочность, что подчиняли им даже все завоевывавшие Китай народы…

Когда мы сообразим все это, то поймем причины, по которым всякий успех в войнах с Китаем будет только временный и не заставит поэтому китайцев отступиться от требований возврата Кульджи, а затем и Амура.

Конечно, побуждения относительно Кульджи и Амура совершенно различны. Смотря на дело с китайской точки зрения, в Амурском деле главное значение имеет национальное самолюбие и раздражение против России за отнятие страны в то время, когда Китай был в дружбе с Россией; собственно же Приамурский и Уссурийский края могли быть нужны Китаю разве в далеком только будущем. Но Кульджу китайцы считают необходимою для удержания господства своего во вновь завоеванном Туркестане, Джунгарии и Кашгаре, а готовясь к столкновению с Китаем необходимо знать и принимать в расчет и его мнения. Известно, что, по преданиям местным, еще Тамерлан сознавал всю стратегическую важность обладания верховьем реки Или и горными проходами, открывающими вход в Восточный Туркестан. Поэтому, отправляясь для завоевания Китая, он оставил часть войска в Кульдже, из чего даже выводят и происхождение названия дунганей, так как это слово означает «оставшиеся».

Вследствие этого и надо ожидать, что китайцы будут настойчиво домогаться обладания Кульджою, и если не успеют в том в настоящем случае, то будут возобновлять попытки при всяких более благоприятных, по их мнению, обстоятельствах, так что на прочный с ними мир нельзя уже более рассчитывать, пока Китай не будет сам потрясен в своей основе. Что же касается до Амурского и Уссурийского краев, то они могут ему быть нужны только для размещения излишка населения, давно уже перешедшего за Великую стену и начавшего заселять многие места в Монголии и Маньчжурии, особенно в последней, где большую часть населения составляют уже китайцы, а не коренные маньчжуры, сильно истребленные в последних войнах с тайпинами и с европейцами, но преимущественно в первой войне с Англией, в 1840 году. Поэтому из всего вышеизложенного очевидно, что вооруженное столкновение с Китаем неизбежно если не в настоящем, то не в далеком будущем, и остается рассмотреть, какие могут из того быть последствия для России и как мы должны поступать.

Что мы можем нанести вред, и даже сильный вред, Китаю – это несомненно, но нанести вред противнику еще не всегда значит извлечь из этого пользу себе. Известно, что вследствие успеха на войне главное вознаграждение составляет всегда приобретение территории и лучше всего с однородными государству жителями. Одни деньги не могут быть вполне соответственным вознаграждением за потери и убытки на войне, так как, кроме материальных пожертвований, существуют потери не оценимые вещественно, потери людей, которые вознаграждаются или приобретением новых подданных, или достижением высших нравственных целей.

Теперь вопрос именно в том, может ли быть для нас полезным приобретение какой бы то ни было новой территории в Средней Азии и может ли оно служить вознаграждением не только за потери во время войны, но и за те расходы, которых потребует напряжение сил для удержания приобретенного и для всегдашней готовности к отпору – при несомненной уверенности в постоянном уже отныне враждебном расположении Китая и поползновении его делать попытки к восстановлению вещественного обладания потерянными странами и нравственного влияния и обаяния в Средней Азии.

Шестнадцать лет тому назад (в 1864 году), рассматривая этот же вопрос, хотя по поводу другого случая, мы выразили наше убеждение, что от приобретения в Средней Азии нам вообще мало пользы и в экономическом, и в нравственном отношении, особенно если эти приобретения выразятся еще в создании (как советуют и ныне некоторые) мусульманских владений под нашим протекторатом, что составляет, несомненно, худшие из всех видов политических отношений. Кроме того, мы поставляли на вид, что пока мы сами далеко еще не устроились ни в экономическом, ни в нравственном отношении, то бесплодно гнаться за этими целями у чужих и даже в своих новых приобретениях, помня, что невозможно надеяться дать другим то, чего сам не имеешь. Nemo dat quo non habet. Последствия расширения территории при отсутствии способности устроить ее мы видели уже на многих приобретениях, обратившихся нам в тягость.

Статья наша, сообщенная в одно периодическое издание, принятая им и даже набранная, не была тогда пропущена цензурою. Надо заметить, что эта статья готовилась к печатанию еще до занятия Туркестана и Ташкента, как имеется тому вещественное и официальное доказательство. Главные основания наши были потом повторены в напечатанной, хотя и с пропусками, статье нашей по поводу занятая Ташкента, в № 37 «Современной летописи», 1865 г., издававшейся при «Московских ведомостях», а засвидетельствованный оригинал первой статьи доказывает, что мысли, выраженные в напечатанной статье, не были возбуждены apres coup. А между тем тогдашние обстоятельства были еще несравненно благоприятнее нынешних. В промежуток времени, протекший с тех пор, все страны, которые мы могли бы завоевать теперь у Китая в Средней Азии, подверглись коренному разорению; города разрушались дотла, жители истреблялись, независимо от потерь на войне, не тысячами, даже не десятками тысяч, а сотнями тысяч и миллионами[16]; все, что нельзя было увезти или унести из вещей, сжигалось, поля вытаптывались и закидывались каменьями, плодовые деревья вырубались, колодцы засыпались, здания были разрушаемы или истребляемы огнем. Таким образом, гибель населения и накопленного долгим временем достояния была полная. Какая же после этого будет выгода овладеть странами, находящимися в подобном состоянии?

Итак, очевидно, что в настоящих обстоятельствах нет никакого основания желать войны с Китаем. Но если по историческому ходу вещей вследствие предшествовавших действий война сделается неизбежною, то необходимо обратить внимание на те элементы в этих странах, которые получат особенную важность в подобном случае, а именно на состав остающегося еще населения и на значение некоторых местностей и пунктов.

Нельзя упускать из виду, что между различными разрядами населения существует глубокое разделение и по племенам, и по вере. Если киргизы-магометане; например, будут на одной стороне, то калмыки-буддисты пристанут наверное к противной. Даже между магометанами последователи одних учителей враждуют против последователей других и при междоусобиях всегда находятся на противных сторонах; известны были, например, некогда партии белогорцев и черногорцев, или, иначе, белошапочников и черношапочников у мусульман; кроме того, в составе населения находятся и другие племена: сарты, дунгане, таранчи, переселенные солоны и проч., имеющие каждое свои отдельные интересы.

Из местностей и городов особенное стратегическое значение приписывают городу Аксу как пункту соединения или пересечения всех путей, идущих из Кульджи, Кашгара, Хатана и Кучи.

Удержав Кульджу и заняв Аксу, можно, как полагают люди, близко знакомые с делом, держаться в оборонительном положении на среднеазиатской границе, предоставив Китаю истощаться в бесплодных наступательных действиях, а обратить все государственные усилия на защиту Забайкальского края и Амура, которым предстоит наибольшая опасность по удобству китайцам, находящимся там ближе к своим средствам, делать нападения на множество открытых для нападения, разрозненных и удаленных от защиты пунктов. Что же касается до Владивостока, то о нем заботиться не стоит; при войне с одними китайцами ему бояться нечего.

1880

А. Потанина

Александра Викторовна Потанина (урожд. Лаврская, 18431893), жена (с декабря 1873 г.) и сотрудница известного путешественника и ученого, публициста, политического и общественного деятеля Сибири Григория Николаевича Потанина (1835–1920), сопутствовавшая ему в его экспедициях по Центральной Азии и Китаю. Умерла 19 сентября 1893 г. во время их четвертого путешествия в Ханькоу, на пути в Шанхай, погребена в декабре в Кяхте. О болезни и кончине жены – в «Воспоминаниях» Г.Н. Потанина («Литературное наследство Сибири», т. 7, ч. II, Мои спутники), Новосибирск, 1986. Статьи и очерки Потаниной печатались, в частности, в «Русском богатстве», «Труде», «Восточном обозрении», «Сибирском сборнике» и после ее смерти были собраны в книге «Из путешествий по Восточной Сибири, Монголии, Тибету и Китаю». М., 1895. Памяти А.В.Потаниной был посвящен сборник «К свету». СПб., 1904.

Тысяча сто верст в носилках

Сианьфу – старинный город; теперь он областной, а некогда, тысячу лет тому назад, это была столица и центр всего китайского миpa. Мы подъезжали к нему с восточной стороны, и хотя за несколько верст население стало заметно гуще, все же до самых городских стен доходят пашни. Въехали мы в ворота, но это не был еще город, а лишь его предместье; улицы были широки, обсажены деревьями; под этими последними жители разложились со своими кустарными производствами – где делали курительные свечи, где кожевники растянули кожи, – а вдали виднелся субурган монгольского монастыря. Ближе к городу пошли кузницы, каретные и плотничные мастерские, улицы стеснились, пошла мостовая, и стало заметно грязнее. Предместье от городских стен отделяется глубоким рвом, чрез который перекинуты каменные мосты. Переехавши один из них, мы въехали в восточные ворота настоящего города; над воротами высилась огромная пятиэтажная башня с рядами пустых окон или квадратных амбразур. Под башней и все пространство между башней и вторыми воротами было густо занято торговцами мелочными товарами. Теснота и давка тут была такая, что трудно себе и представить небывалому человеку, а между тем между этой снующей взад и вперед публикой какой-то китаец поставил переносную печку, столы, скамьи и устроил уличный ресторан в самых воротах. Едущие телеги и всадники задевали обедающих так, что они то и дело должны были наклонять головы и беречь спины. Далее через весь город протянулась такая же торговая улица, сначала широкая, с каменной мостовой, настолько испорченной, что ее предпочитали объезжать, теснясь к домам, несмотря на невылазную грязь. Избегая тесноты и грязи, наши телеги свернули в боковые улицы, и здесь сейчас же почувствовались простор и тишина; на улицу выходили только ворота и каменные стены, из-за которых видны были кровли домов и сады. Здесь встречались дети, отцы с ребятами на руках и изредка старухи; молодых женщин на китайских улицах не видать. Скоро, впрочем, нам опять пришлось въехать в самую густую толпу торгового движения. На тесных улицах сплошь тянулись и богатые лавки с золочеными громадными вывесками, и бедные мастерские, и лавки со старьем всякого рода – тут на улицу выдвигалась старая мебель, там старое платье или посуда. Улицу, главным образом, стесняли всякие торговцы с лотков – они не только занимали все тротуары, но располагались и на самой улице. Если вы прибавите к этому, что по улице беспрестанно идет густая толпа пешеходов и едут всадники, повозки и ручные тележки с водой и с продажными овощами, то вы поймете, что проехать по такой улице задача немалая; на перекрестках, узких донельзя, приходилось подолгу пережидать встречное движение. Не задеть и не попортить весь этот товар, лезущий на самую улицу, нет никакой возможности, и наши возчики не раз задевали за какой-нибудь столик, уставленный посудой, или даже сшибали с ног человека, остановившегося покупать. Чаше всего в таких случаях страдали старухи – им не удавалось увернуться быстро на их изуродованных ногах от наезжающего экипажа, несмотря на несмолкаемые крики возниц с просьбой посторониться; в сутолоке и тесноте трудно бывает сыскать виноватого, и потому дело кончается чаще всего только бранью, пущенной вдогонку. Мы по таким шумным улицам ехали два часа, пока наконец дохали до гостиницы, где должны были остановиться. Ворота в дян – так по-китайски зовут гостиницу – ничем не отличались от соседних лавок, везде кругом был товар и торговля. Под воротами дяна обыкновенно устраивают нечто вроде ресторана, где могут обедать и пить чай приходящие. Движение на улицах в Сианьфу показалось нам значительно больше, чем в Пекине, где улицы шире и народу меньше (барон Рихтгофен считает в Сианьфу жителей 1 000 000, но можно думать, что он ошибается, что их меньше). Поразило нас также обилие нищих в Сианьфу, и каких нищих! Это обыкновенно почти совсем голые, с испитыми лицами, с длинными космами волос; одни бродят, другие уже лежат на мостовой, на иных вместо тряпья циновка, другой прикрывается рваным мешком; между этими санкюлотами очень много молодых. Много также и более приличных нищих, которые ходят и собирают всякий отброс в корзины.

В Сианьфу мы прожили четыре дня в довольно приличном дяне, где много было и других жильцов. Между ними был один очень юный, но важный чиновник, приехавший из Пекина, – к нему все приезжали в носилках отдавать визиты, и на дворе постоянно стояли хорошенькая каретка и верховой полицейский, сопровождавший его при поездках. С помощью хозяина нашего дяна мы наняли 7 вьючных мулов и двое носилок, чтобы отправиться до г. Чентуфу, находящегося в 1200 верстах расстояния от Сианьфу. На наши деньги это стоило нам около 500 рублей.

Носилки, по-видимому, чисто китайское изобретение; они состояли из ящика, составленного из тонких бамбуковых палочек; в нем только пол из досок, бока затянуты циновкой, кровля выгнутая, тоже из циновки, внутри проволочная сетка для сиденья, с боков в этот ящик протянуты два бамбуковых шеста, сажени в две длиной; лямка, соединяющая концы этих шестов, кладется на плечи носильщиков, если их только два, или надевается на небольшой шест, который кладут на плечи два человека, становясь один впереди другого; при этой последней манере для каждых носилок надо четыре человека. Китайские мандарины сидят в этой клетке всегда с опущенной перед самым их носом занавеской и с закрытыми окнами: мы не могли и четверти часа пробыть, не подняв занавески, и почти постоянно держали отворенными окна. Езда в носилках очень покойна, вначале несколько укачивает, но скоро привыкаешь к этому. Носильщики идут скоро, вероятно, не менее шести верст в час, часто беглым шагом, никогда не сбиваясь с ноги и ни на минуту ни за чем не останавливаясь. Почти каждую минуту они перекладывали шест с одного плеча на другое и делали это по команде: всю дорогу мы слышали протяжные возгласы: панг-гоо, и вслед за тем перемена плеча и отрывистое цу-ба или чэ («иди» или «неси») или что-нибудь в этом роде. После часа такой непрерывной ходьбы носильщики останавливались, спускали носилки на землю и садились отдыхать. Чаще всего эти остановки делают у ворот дяна, где можно закусить или выпить.

Возвращаюсь к своему рассказу. 25 января после длинных споров у подводчиков и носильщиков, кому и как сидеть и что везти (вьюки, впрочем, были уже приготовлены накануне), мы в два часа дня сели в носилки, а спутники на мулов и двинулись из ворот дяна к западу по дороге в Чентуфу. За городскими воротами опять было предместье с такими же почти улицами, как и в самом городе, а сейчас же за ним началась равнина, сплошь покрытая пашнями. Близ города на ней то и дело были видны красивые никуда не ведущие ворота вроде наших Амурских, но с характерными китайскими кровлями или высокие каменные памятники. Без этих искусственных украшений ландшафт был бы слишком монотонен. От времени до времени направо или налево от дороги видны были группы деревьев и под их тенью красивые кровли кумирен. Иногда группы мрачных туй показывают места фамильных кладбищ; иногда видны ряды тополей – это по межам, около пашен, посажены крестьянами деревья, чтобы служить им для топлива. Летом, когда поля и деревья покрываются зеленью, картина, вероятно, много выигрывает, зимой же все это окрашено однообразно в серые цвета. Китайцы как будто понимают этот недостаток – оттого у них такая любовь к ярким краскам, оттого они любят всякие флаги, резьбу и проч. Деревни на нашем пути встречались часто; иногда это неправильная кучка крестьянских фанз из сырцового кирпича, выстроенных неправильно, со скирдами соломы и кучами удобрения перед домами, с детьми, играющими на улицах; в другой раз это торговые деревни, вытянутые в линии по дороге, где в каждом доме постоялый двор, лавка или мастерская; здесь обыкновенно торгующий люд теснится на невыразимо грязной и узкой улице. Если в городах мало думают об удобствах проезжающих и прохожих, то в деревнях об этом заботятся еще менее, и всякие бревна от плотника и корзины от корзинщика лезут прямо на улицу под ноги лошади, или улицу загораживает развешанная у красильщика крашенина, и никто не жалуется, не протестует, точно так и должно, всякий сам справляется с затруднениями, как знает и как умеет; по-видимому, право первого захвата пользуется здесь полным уважением. В конце и начале деревни обыкновенно есть несколько дянов, где под воротами предлагают незатейливую еду: горячую лапшу или рис с соленой редькой в приправу или вареные бататы и гороховый кисель. У таких уличных дянов наши носилки обыкновенно останавливались, чтобы носильщики могли отдохнуть и закусить. Иногда и мы съедали тут по чашке рису или пару горячих бататов и затем обыкновенно уходили из деревни вперед, чтобы размять уставшие от сидения ноги. Толпа в деревне относилась к нам всегда хорошо, лезла иногда посмотреть на нас, но держалась почтительно, скоро обращалась к своим прерванным занятиям и оставляла нас в покое.

После пяти дней пути по равнине мы вышли в горы, стали подниматься вверх по ущелью, и дорога почти все время шла по карнизу, часто даже выстроенному в скале; очень часто она была в виде лестницы. Мулы здешние так привыкли к таким дорогам, что, нисколько не задумываясь, идут и вверх и вниз по самым крутым и неудобным лестницам, но всадникам нашим было страшно ехать в таких местах, и потому почти всю горную дорогу им пришлось сделать пешком. Еще счастье наше было, что первые дни горной дороги нам приходилось делать в хорошую погоду, и мы только досадовали на каменную мостовую, покрывающую тропинку и там, где она проложена по глине, но когда начались дожди и грязь, мы поняли, что без камня наши носильщики и мулы не в состоянии были бы удержаться на глине в крутых и узких местах тропинок. Нам, сидящим в носилках, не приходилось испытывать трудностей, но часто, очень часто, было так страшно смотреть вниз, когда носилки несли почти над бездной, и не раз мне случалось обращаться с просьбой, чтобы носильщики пустили меня идти пешком, но они были неумолимы и продолжали нести, не обращая на меня никакого внимания, вероятно, по опыту зная, что там, где им трудно, мне уже совсем не пройти. Страшно было особенно в то время, когда на узкой тропинке, не шире иркутского деревянного тротуара, встречались вьючные мулы; тут всегда являлось опасение, что мул каким-нибудь неосторожным движением столкнет носилки в ущелье или даже в речку, бурлившую внизу. Часто и проводники опасались, что мулы, испугавшись носилок, бросятся в обрыв. Эти невзгоды горных тропинок забывались благодаря тому, что дорога все время была очень живописна. Вершины гор большею частью были покрыты мелким дубняком, не потерявшим свою пожелтевшую листву, что придавало им золотистый оттенок; низ ущелья обыкновенно бывал скалист, а берег реки внизу усыпан огромными валунами известняка, песчаника или конгломерата; между этими глыбами камней катилась горная река, то изумрудно-зеленая на глубинах, то снежно-белая от пены на быстринах. После двух-трех перевалов из одного ущелья в другое в этом горном лабиринте, носящем на карте название хребта Цинлин, наша дорога повернула к югу, и стало заметно теплее; к хвойным деревьям нового для нас вида, встречавшимся в горах ранее, стали примешиваться вечнозеленые кустарники, а затем появились и пальмы; правда, здесь это не были пальмы африканские, высокие, а, напротив, своим видом они напоминали какие-то детские игрушки: толстый ствол в сажень высоты или меньше и на вершине пять-шесть больших веерообразных листьев; изредка стали попадаться бедные пучки бамбука. Последний перевал, переведший нас в долину р. Хань, был, кажется, самый трудный: весь подъем на протяжении нескольких верст состоял из лестниц, выложенных крупными плитами; лестница шла зигзагами. Нам было совестно заставить себя тащить по этой сравнительно удобной, но крайне утомительной для носильщиков лестнице, и мы сделали весь этот подъем пешком. На вершине каждого перевала построены кумирни; в них монах хэшан стоит обыкновенно у столика и ударяет в конг; проходящие бросают ему в тарелку монетки. На перевалах бывают также надгробные памятники; на последнем их было несколько сот, и больших, и малых; это не значит, что тут могилы; даже жаль стало, что столько труда каменотеса потрачено тут, тогда как половины было бы достаточно, чтобы проложить в этом месте путь гораздо болеe удобный.

В горах, несмотря на тесноту дороги, все же беспрестанно встречаются крестьянские дома и пашни. Каждое маленькое для посева местечко, сажени в две длиной, уже распахано; меньшие кусочки мягкой земли, аршина в два, заняты овощами: где посажена редька, где несколько кочней капусты, где грядка луку, где только возможно, построены фанзы; дворов, конечно, нет; осел или корова помещаются на дороге, у которой вы проходите; для свиней устроена клетушка, очень живописно повисшая над обрывом; южные дома бедняков делаются из плетня, обмазанного глиной, а кровля из соломы; на севере фанзы кирпичные и кровли из черепицы. Во время нашего перехода через горы у китайцев праздновали новый год, самый большой их праздник, праздник наступления весны. Сначала везде шли приготовления к празднику. За теснотой жилищ и неимением дворов все эти приготовления совершались на улице, где мыли столы и скамьи, где стирали белье, где оклеивали окна и двери новой бумагой, где разнимали свинину, хозяйки стряпали. Дети уже обновили новенькие платья. Самый праздник мы провели в деревенском доме, чтобы дать праздник носильщикам и подводчикам. С вечера вся деревенька расцветилась фонарями и почти неумолкаемо оглашалась взрывами ракет; это не была детская забава: отцы семей жгли ракетки в честь богов. Всю ночь народ не спал; ночью стряпали и устраивали ужин, утром опять жгли ракетки и стреляли. Хозяева дяна и наши носильщики приходили и к нам с поздравлением, причем приносили нам праздничный подарок в виде сдобного печенья, а во время своего обеда принесли и нам своих блюд, приготовленных на этот раз из мяса и очень вкусно. Носильщики, впрочем, и ради праздника не изменили своих привычек: весь свободный день и даже канун праздника они провели, играя в карты. На второй день праздника мы продолжали наш путь. Разница была в том, что торговля на улицах почти совсем прекратилась – улица теперь оживлялась гуляющим и разодетым по-праздничному народом, очень часто играли в карты и еще в какую-то игру денежную; игроков обыкновенно окружала густая толпа зрителей. Местами были качели, и молодые женщины, молодые люди и дети качались; взрослых девушек не было видно.

У подножия гор был небольшой городок; выехав из него, мы очутились в широкой долине р. Хань, направо и налево были видны горы, и все ровное пространство, покрытое полями, было усеяно отдельными домиками и деревнями; по дороге были и большие деревни. Благодаря теплу и праздничному времени на дороге и на улицах было очень людно: нарядно одетая молодежь делала свои праздничные визиты к родственникам, в руках у них всегда находились корзиночки с праздничными подарками. Разносчики сновали со сластями вдоль по дороге; между дешевыми лакомствами главное место здесь принадлежало палкам сахарного тростника – его строгал и сосал всякий мальчишка, много также было «мандаринов» – их на нашу копейку можно было купить пару. Много также продавалось дешевых игрушек. Эта оживленная картина, почти не прерываясь, продолжалась во весь наш дневной переход верст в 40. Здесь женщины менее уродуют свои ноги и потому принимают более деятельное участие как в работах мужчин, так и в их увеселениях. На другой день мы снова вошли в горы, но здесь они носили совсем другой характер: скал не было, вершины были плоски, и все долины были как бы превращены в ряды непрерывных озер – это были рисовые поля, приготовлявшиеся к посеву: к вершине рисовые поля сменялись обыкновенно полями пшеницы, а на крутизнах сеяли уже только кукурузу. Население в горах живет беднее, но народ нам больше нравился, был красивее и приветливее.

После трудной горной дороги наши носильщики захотели отдохнуть и, пойдя к реке Джалиндзян, наняли лодку, поставили туда нас в носилках, сели сами и поплыли по течению; к ним присоединилось еще несколько носильщиков тяжестей, и лодки наполнились до того, что люди сидели уже не только на лавках, но и на полу. С лодки нам было очень удобно любоваться берегами; на них замечательно ясно были видны мощные складки песчаниковых слоев, точно будто горы были сложены из рядов бумаги; местами были домы; здесь видны были следы балконов, некогда тянувшихся над рекой на расстоянии верст двух или больше; теперь оставались только выдолбленные дыры в камне. Незадолго до города Гуаньданя, где мы должны были высадиться, нам открылось очень оригинальное зрелище. Вся береговая скала сверху донизу разделена пещерами и нишами, в которых стояли статуи богов; были между ними большие, в несколько сажен, были и маленькие, одни сидели по буддийскому обычаю, другие изображались стоя; некоторые пещеры рядами статуй очень напоминали мне наши древние христианские изображения, как будто виден иконостас древнего храма. Монастырь этот называется «Тысяча Будд»; в нем, говорят, живет до 500 монахов.

Город Гуаньюань, должно быть, очень старинный. В нем толстые, крепкие стены и башни, его набережная выстлана плитняком, на пристани в реку спускаются лестницы. Мостовые здесь везде, на улицах, на дворах, в конюшнях и комнатах: везде вымощено крупными плитами и, кажется, везде одинаково грязно; даже дальше города большая дорога сплошь вымощена, где пошире – в несколько плит, где в одну, чтобы оставить только тротуар для носильщика. Из Гуаньюаня мы выступили 15 февраля. Было тепло; на пашнях попадались цветущие бобы; капуста и редька были уже роскошны, а народ целыми семьями с ребятами всех возрастов работал на пашнях; пшеница была уже в четверть высоты, но вся остальная природа, не тронутая рукой человека, казалось, еще не просыпалась. Это производило странное впечатление.

Отсюда дорога опять пошла горная. В первый день она вся почти состояла из лестниц и была проложена по вершинам, так что вид открывался в обе стороны; внизу обыкновенно, как стекла громадной оранжереи, видны были ряды залитых водой рисовых полей, а ближе к нам все пространство было разделено под пашни; между ними везде росли туи. Их темная мрачная зелень резко выдавалась на ярко-красной почве. Туи осеняли также и дорогу; здесь, не тронутые рукой человека, они достигали громадных размеров: в два-три человеческих обхвата бывал их ствол, и густые нежные веточки хвои бросали тень далеко – под ними почти не было травы; каждое дерево было так живописно, что просилось на картинку. По дороге не прерываясь шли носильщики: тяжести на мулах почти не встречались. Горные селения были тесны; их улицы часто также состояли из лестниц. Несмотря на красоту отдельных мест, в общем, страна представляла ужасно скучный вид.

После нескольких дней в горах мы, наконец, спустились в Чентуфуйскую равнину; здесь ландшафт опять изменился. Перед нами почти все пространство залито водой; лишь оазисами выдаются деревеньки, осененные рощами бамбука, как будто гигантские страусовые перья опушают берега озер или на холмах густые рощи туи скрывают красивые дома кумирен. Фасады некоторых из них и ворота, ведущие в их владения, иногда необыкновенно красиво украшены резьбой и покрыты красками, как будто это эмалевая игрушка. Чем ближе мы подходили к Чентуфу, тем гуще было население. Последний день перед деревней почти не прерываясь шли по обе стороны дороги; по ней было так людно, как в самое бойкое время на нашей иркутской большой улице. Носилки встречались почти на каждом шагу, не говоря уже о носильщиках тяжестей.

Носильщики, по-видимому, составляют особый класс населения в Китае; несмотря на общность профессий, они резко отличаются от извозчиков и погонщиков мулов. Последние одеваются чистенько в платье крестьянского покроя из грубой синей ткани, носильщики носят городской костюм, но он почти всегда с чужого плеча и притом иногда представляет одни лохмотья. Когда к нам в Сианьфу явились носильщики, мы были смущены их видом; нам казалось, что они представляют подонки городского общества; мне думалось, что только нас взялись нести такие оборванцы, и я конфузилась наших носильщиков, но потом мы увидали, что наши сравнительно франты; у других, даже чиновных китайцев, встречались почти полуголые. По-видимому, это народ, который владеет только крепкими мускулами и здоровыми желудками; зарабатывая сравнительно много, они ничего не сберегают; в дороге едят хорошо, и все свободное время проводят за карточной игрой, может быть, благодаря тому, что другие удовольствия – водка и опиум – им недоступны, как отнимающие силу. Между тем как извозчик имеет некоторую собственность – телегу, мулов, может быть, даже землю, дом, крестьянское хозяйство, – носильщик не может иметь даже запасного платья, и, отправляясь в дальний путь, он одевается легко, как летом, хотя бы это было и зимой. Зато, находясь постоянно на службе у лиц привилегированного класса, они привыкли и на себя смотреть как на привилегированных. Им, т. е. носильщикам, всегда уступают дорогу, в дянах им дают отдельную комнату и теплые одеяла на ночь; как только они приходят, им греют теплую воду, и они моют лицо, руки и ноги; ямщики не пользуются и половиной этих удобств, они даже всегда останавливаются в разных дянах; наши мульщики, привезшие наш багаж, всегда отправлялись ночевать в другой дян, может быть, более дешевый, а может быть, только более приспособленный для их потребностей. Быть носильщиком далеко не легкая работа – у многих плечи или шеи стерты, ноги иногда пухнут, но, по-видимому, за эту работу берутся уже только здоровые люди; слабые и старые оставляют эту профессию или переносят маленькие тяжести на коромыслах и в корзинах.

2 марта 1895 г., Чентуфу (Чэнду)

В. Дедлов

Под этим псевдонимом выступал известный в свое время прозаик, критик и публицист Владимир Людвигович Кигн (18561908), страстный и вдохновенный путешественник. Летом и осенью 1897 г. он совершил длительное путешествие по Сибири, а затем на пароходе «Ярославль» – семинедельное плавание из Владивостока в Одессу с заходом в Шанхай и устье Янцзы. Впечатления об этом – в дневниковой книге «Панорама Сибири», СПб., 1900 (из нее печатаются фрагменты). В 1904 г. Дедлов в качестве корреспондента газеты «Слово» ездил в Маньчжурию – серия очерков «Штатские на войне».

Из книги «Панорама Сибири»

4–8 ноября. – Шанхай – станция большая, бойкая, богатая. На реке множество громадных пароходов, морских и речных, не уступающих морским. Все они грузятся, разгружаются, приходят и уходят. С реки город имеет очень внушительный и вполне европейский вид, со своими башнями, шпицами церквей, многоэтажными домами и деревьями бульваров и садов. Внутри Европы оказывается не так много. Толпа сплошь китайская, и европеец среди нее редкость. Джинрикши – китайцы, чернорабочие – китайцы, купцы – китайцы, купчихи – китаянки с крохотными ногами. Китайцы в кабриолетиках джинрикшей, в каретах, извозчичьих и «собственных», в качестве прислуги в отелях и приказчиков в магазинах. Китайская часть города, застроенная красивыми, изукрашенными резьбой, раскраской и позолотой двух– и трехэтажными домами, своей обширностью и оживлением подавляет чопорные и простые европейские кварталы. У Европы тут банки, оптовые склады да несколько магазинов наиболее изысканных товаров; остальное все в руках китайцев. И эти китайцы не какие-нибудь, не загнанные, не скромные, не уличные торгаши. Это – сытые, величавые фигуры, с породистыми белыми ксендзовскими лицами, в тончайших шелках. Их китаянки такие же сытые, крупные, с прекрасными большими томными черными глазами, а шелка их панталон и курток еще дороже и красивей, чем у их супругов. Таково купечество, очень богатое, все больше оттирающее европейца от торговли Дальнего Востока, но толпа, не в пример японской, груба, нагла и нища. Богачи ее забыли, чиновничество бессильно и смешно. Нет ничего курьезней шествия по улицам Шанхая мандарина. Какие-то тощие одноглазые скороходы в зеленых куртках и захватанных красных колпаках в виде цветка belle-de-jour; какие-то полуголые оборванцы с палками в руках; несколько всадников на тощих клячах и, наконец, сам мандарин в паланкине, размалеванном во все цвета радуги. Европейцы смеются, смеется китайская толпа, даже улыбаются англичанки, попадающиеся навстречу в открытых колясках. В Китае, в противоположность демократической Японии, царит купец, управляют деньги, а это уже конец нации, как бы величествен, безмятежен и породист ни был жрец золотого тельца.

Шанхай какою-то маленькой речонкой делится на две части, английскую и французскую. У одних названия улиц написаны по-английски, у других – по-французски. У англичан городовыми служат громадные, как жерди, темно-коричневые индусы в пурпурных чалмах; у французов – обыкновенные французские городовые. Это – старшие городовые, у которых под началом состоят второстепенные, из китайцев, в синих блузах и зонтикообразных шляпах. Последних иной раз сопровождает другой китаец, голова которого защемлена в тяжелую доску. Это – наказанный по приговору английского или французского мирового судьи вор или мошенник, обязанный с таким воротничком ходить вслед за городовым по улицам и терзаться угрызениями совести. Из двух хозяев Шанхая видимо первенствует англичанин. У него и улицы чище, и дома больше, и городовые бравее. Толпа понимает по-английски и не говорит по-французски – даже во французском квартале. Местная французская газета печатается в английской типографии, помещающейся во французской части как раз против французского консульства. В типографии говорят только по-английски, и чтобы купить несколько последних номеров газеты, мне пришлось по телефону вызывать переводчика из французского «Hôtel des Colonies». Но и в «Hôtel des Colonies» по-французски понимали только хозяин, да один старый китаец; остальные – только по-английски. Насколько наш друг француз мастер устроиться и хозяйничать у себя дома, настолько же он смякает и слабнет, скучает и скисает в своих колониях. Должно быть, он слишком вежлив и, главное, слишком либерален для довольно-таки предосудительного колониального ремесла, которое у англичан поставлено, в конце концов, на грабительскую ногу. Никто так не бьет жалких азиатов и африканцев, как англичане, притом чем попало и как попало: несчастных шанхайских джинрикшей палкой или каблуком в спину, восставших индийских сипаев – пушкой, ускользавший из-под их власти Египет – разрушением целых городов. Однако знающие люди говорят, что в последнее время англичан начинают заедать немцы, оттирая их от торговли даже в их «станциях». И в самом деле, в Шанхае множество немецких магазинов; а в бытность нашу там англичане скрежетали зубами при известии о занятии немцами китайской бухты Киао-Тчеу.

Какая разница между нашей колонизацией и английской! У англичан – города, набережные, электричество, порты. У нас – серые деревни. У них что ни новая колония, то новый источник доходов. Каждое наше новое приобретение заставляет наше казначейство чесать в затылке: опять пойдут новые войска, новые переселенцы, новые окружные и областные чиновничьи штаты. Англия захватывает готовенькое: благорастворение воздухов, цветущие нивы, привыкшее к платежу податей население – остается дренировать «новое место» и цедить из него деньги. Наши «новые места» – пустопорожние. Населены они волками, а то так и тиграми, которых только нам назло могла занести нелегкая из Бенгалии в село Никольское Южноуссурийского округа. Если там и найдутся сотни полторы каких-нибудь манегров или орочей, так и те сейчас же начинают просить ссуду на продовольствие. Словом, расходов не оберешься. И все-таки наши колонии прочней. Мы занимаем новые места не в качестве отдельных торговцев, а массой своего народа. Мы эту массу не тесним, как это делали англичане даже с единокровной Северной Америкой, а сами еще покряхтываем под тяжестью жертв в пользу новой колонии. Наше дело не эффектно, серо, но оно прочно и, как это ни смело сказать, подвигается вперед быстрее, чем дело англичан. На «Ярославле» я перечитывал гончаровскую «Палладу». Как мало изменилось с тех пор положение вещей хоть бы в Сингапуре. Конечно, город вырос, число складов увеличилось, торговля разрослась, но суть дела та же. Так же и теперь, как сорок пять лет тому назад, европеец – случайный гость, скучающий, полубольной, но жадный. Так же менее крупная торговля в руках китайцев. Так же сыт и равнодушен китайский «буржуй», и так же невежественны и нищи китайцы и малайцы – чернь. Такие же они язычники, такие же голыши. Богатый и просвещенный так же забыл нищего и темного. На Яве голландцы по-прежнему умышленно держат туземцев в глубоком невежестве и бедности. Только денег за эти сорок пять лет выцежено из населения миллионы и миллиарды. На что они пошли, какие такие земные раи завели у себя «на старине» европейцы? Нет, у нас лучше хоть бы тем, что греха меньше, а прочие достоинства нашего способа колонизации должно показать будущее, если скептикам мало настоящего зрелища стотысячного сытого населения Амурского края, которого во времена «Фрегата «Паллады» даже и не существовало для России. С этой точки зрения, староверческое село Халкидон на Суйфуне нравится мне больше Шанхая, на Янцсекианге.

Повторяю, Шанхай красивый и внушительный город. Набережная превращена в тенистую аллею. Улицы вымощены безукоризненно. Огромные магазины с зеркальными стеклами. В скверах стоят статуи каких-то великих англичан, в сюртуках и в брюках со штрипками. Улицы китайцев жесткой щеткой англичан тоже вычищены и выметены. Китайской неряшливости нет; остались китайская оригинальность и живописность. Главная улица города, Нанкин-род, мало-помалу переходит в улицу загородных домов, окруженных садами и шелковыми истинно английскими газонами, увитых ползучими растениями и плющами. Смотрит это, однако, не очень приветливо. Во-первых, холодно. Наша весна зашалила и после теплых дней в море послала нам всего 10–12 градусов тепла. Небо серо. Ветер. Иногда дождь. Затем, Шанхай построен на болоте. В канавах по бокам загородной аллеи и в сажалках садов стоит зацветшая позеленевшая вода. Почва тоже неважная, песчаная, и деревья, по большей части ива, не отличаются здоровым видом. В конце этой улицы дач мы натолкнулись на китайский публичный сад. Тут были звери в загородках и птицы в клетках, чайные беседки самой хитрой архитектуры и ресторанчики, еще причудливей. Были примерные роскошные дома, с внутренними дворами и фонтанами, эстрады для театральных представлений, игрушечные пруды, коллекции садовых и огородных растений, цветочные клумбы, деревья, обстриженные в виде людей и животных и, наконец, знаменитые карликовые деревья. Деревцо величиною в аршин до смешного воспроизводит старого, даже дряхлого лесного великана. Морщинистая кора, корни, выдающиеся из земли, кривые ветви, сухие сучья, даже дупла. Даже хвоя и листва этих живых миниатюр во много раз уменьшены искусством против нормальных размеров. Этот секрет европейцам неизвестен. Карлики были единственным примечательным предметом в саду, цель которого, очевидно, развлекать и поучать сразу. Все остальное было неряшливо и неаккуратно. То, что должно было быть чудом изящества, носило печать искривившегося и выродившегося китайского искусства, нашедшего для себя в Японии такую благодарную почву. Великолепны были только толковые наряды китайских богачей и богачих, которые вместе с ребятишками, няньками и лакеями приехали в сад в отличных колясках и каретах. Взрослые пили чай, а дети с няньками ходили по саду и изумлялись собранным там ихним китайским чудесам.

1897

Н. Гарин-Михайловский

Николай Георгиевич (Егорович) Михайловский (1852–1906) больше известен по своим литературным псевдонимам Н. Гарин и Н. Гарин-Михайловский. Талантливый прозаик, драматург и публицист, он по образованию был инженером-путейцем, изыскателем и строителем железных дорог, одной из которых была Западно-сибирская ж.д., на трассе ее им был заложен Новониколаевск, позже ставший знаменитым Новосибирском. Летом – осенью и зимой 1898 г. Н. Гарин совершил кругосветное путешествие: по Сибири на Дальний Восток, затем через Тихий океан в США и через Атлантический обратно в Европу. Первой частью этой поездки стала своеобразная «командировка»: участие в исследовательской экспедиции А.И. Звегинцева с целью «ознакомиться с производительностью мест между Владивостоком и Порт-Артуром». Так родилась его известная книга-дневник «По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову» (ниже печатаются из нее фрагменты). Собственно в Китае Н. Гарин в общей сложности был всего неделю – в Чифу и Шанхае, но встречи его в путешествии с китайцами были частыми, а посвященные им страницы принадлежат к числу наиболее живых.

Из книги «По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову»

24 августа

Верст за пятнадцать – двадцать перед Владивостоком железная дорога подходит к бухте и все время уже идет ее заливом. Это громадная бухта, одна из лучших в мире, со всех сторон закрытая, с тремя выходами в океан.

Город открывается не сразу и не лучшей своею частью. Но и в грязных предместьях уже чувствуется что-то большое и сильное. Многоэтажные дома, какие-то заводы или фабрики. Крыши почти сплошь покрыты гофрированным цинковым железом, и это резко отличает город от всех сибирских городов, придавая ему вид иностранного города.

Впечатление это усиливается в центральной части города, где очень много и богатых, и изящных, и массивных, и легких построек. Большинство и здесь принадлежит, конечно, казне, но много и частных зданий. Те же, что и в Благовещенске, фирмы: «Кунст и Альберс», «Чурин», много китайских, японских магазинов. Здесь за исключением вина на все остальное порто-франко.