Потом явился следователь, похожий на сутулый столб, расспрашивал, показывал фотокарточки каких-то пацанов. Но разве он мог вспомнить, эти пацаны или не эти... Кто-то из врачебного персонала сказал, что грабители, кажется, приезжали из Кемеровской области, и дело, судя по всему, закроют.

"А я вот мэру пожалуюсь. Он хороший человек!"

И кто-то внятно произнес ему в ухо, что бывший мэр Прошкин уже месяц, как работает в Москве, в аппарате правительства. Как жаль! По слухам, у него были сложные отношения с губернатором...

А однажды пришел посетитель в белом новом глаженом халате, наброшенном поверх светлого костюма, он благоухал духами, говорил с акцентом. Оказался бывший русский, по фамилии Беляков, из семьи второй волны эмигрантов, живет во Франции. Предлагал ехать в Альпы и там воссоздать "Трубу очищения".

- Вы шутите? - простонал Алексей Александрович.

- Нет. В нашем посольстве читают газеты, в том числе из Сибири. Информация о том, что случилось с вашим изобретением, возмутила многих. У нас во Франции нашлись спонсоры, а также в Женеве.

- Хорошо, - ответил Левушкин-Александров. Ему было все равно, но если можно построить новую башню, то почему бы нет, хоть на Марсе, только подальше отсюда...

Он подпишет контракт. Надо, наконец, съездить за рубеж...

8

Когда Левушкин-Александров вышел на работу, там его уже ждало письмо от Белякова с официальным приглашением в Берн. Покопавшись в бумагах, он нашел две свои фотокарточки 3х4 и понес документы в ОВИР. Обещали оформить загранпаспорт за неделю.

Через неделю он позвонил и с удивлением услышал, что старые образцы загранпаспортов уже запрещены, а с двуглавым орлом Москва еще не прислала. Так что пусть господин Левушкин-Александров извинит, но паспорт будет готов не раньше Нового года.

- Так Новый год - вот!

- Мы о старом Новом годе...

А работа все не шла, мозг словно уснул.

Алексей Александрович решил взять отпуск за свой счет и куда-нибудь уехать. Может быть, в санаторий на пару недель?

Как ни странно, и жена, и мать поддержали его решение, и Алексей Александрович пошел в профком. Он помнил: раньше именно здесь выдавались путевки. Председателем и ныне сидела Мира Михайловна, изрядно погрузневшая женщина в янтарях, с сигаретой в зубах.

- Хочешь в "Загорье"? Попьешь минералку, там зимой все врачихи отдыхают, безопасно. - Мира Михайловна весело захрюкала. - А лучше - в Таиланд! Тридцать градусов жары, море...

Путевка самая дешевая - семьсот долларов... Где взять? Да и загранпаспорта нет. Ехать в "Загорье"?

Так ничего и не решив, Алексей Александрович пошел в лабораторию и, поймав жгучий, прыгающий взгляд Шурочки, замер. Она вскинулась, отключила компьютер, набросила шубу, и они пошли напрямую, по наметенным за день сугробам, через березняк в ее общежитие.

Девчонка еще в прихожей повисла на нем, целуя неловко и смешно все лицо.

- Ну перестань, перестань, - бормотал Алексей...

Они договорились обмануть всех: Алексей Александрович скажет, что уезжает в "Загорье", а сам махнет поездом в ту же, восточную сторону, но проскочит дальше, до полустанка Топь, а оттуда рукой подать через лес до села Ушкуйники, где живут мать Шуры и бабушка. Шура напишет матери записку, и Алексей Александрович поживет у них...

Если он захочет поохотиться на зайцев, а их там тьма, в сенях висят ружья, оставшиеся от отца. Там же, кстати, стоит сундучок, оставшийся от деда, - в нем германская гармошка, а повыше, на гвозде, - каска, которую дед, бывало, надевал и пел, дурачась, немецкие песни.

- Там веселые тени! - шептала нагая, худенькая Шура, прижимаясь к Алексею Александровичу. - А на Новый год я к тебе приеду!

Дом Поповых, еще крепкий, из кедровых буро-красных бревен в толщину сантиметров сорок пять, стоял на отшибе, у оврага, через который был перекинут деревянный мостик с перильцами, подвешенный на двух стальных канатах. Говорят, именно дед Шуры и смастерил его.

В избе сияло шесть окон, одетых белесой чешуей льда, с чистыми кусочками стекла в уголках - три в сторону реки, два в сторону оврага, одно, кухонное, к селу. Позади дома белел заметенный доверху сад - с первого взгляда и не скажешь, что там посажено. Наверное, ирга и смородина - именно таким вареньем угостили по приезде Алексея женщины, мать Шуры Анастасия Ивановна и бабушка Анна Клавдиевна.

Мать у Шуры такая же бойкая - локти в стороны, рот полуоткрыт - и все время стесняется, что одного зуба нет, то и дело прикрывает рот ладошкой. Говорит быстро-быстро, как и Шура:

- У нас как на том свете. Ушкуйники и есть ушкуйники. Вот, гляньте, местная газета. - К стене прикноплена страница, Алексей всмотрелся: "Протопоп Аввакум. Житие". С продолжением. - Весь район читает! А до того газету просто кидали в печь или еще куда...

Бабушка же Шурина, в отличие от невестки, медленная, степенная старуха, седая, с красными щеками. Проницательно оглядев гостя, спросила грубовато:

- Бежишь от кого?

Мать Шурочки закричала на нее:

- Внучка ж написала, чего спрашиваешь! Дрова колоть, нам помогать.

Алексей Александрович привез из города тяжеленную сумку апельсинов и мяса. И первую неделю женщины пекли пироги с мясом, ели апельсины, а оранжевую пупырчатую кожуру в печке жарили с сахарком, и получалось нечто волшебное.

С дровами здесь туго, лес просто-напросто воруют. Но самое удивительное то, что местные люди могли вполне обойтись без дров: совсем неподалеку открытым способом добывают каменный уголь для городских ГРЭС. Хоть и бурый уголь, но горит. Однако котлован охраняется, он теперь чья-то собственность (не американцев ли?), шофера напуганы, не продают. Впрочем, в некоторых деревушках, которые поближе к котловану, роют под избами глубокие погреба и выгребают ведрами уголь. Может, попытаться подолбить здесь? Всё занятие.

Только Анастасия Ивановна, услышав предложение залетного гостя, рассмеялась:

- Муж покойный пробовал - глина и вода.

Воду зимой носят из реки, из прорубей. Колодец в лихие морозы промерз, не проколотишься до воды. Речка здесь чистая, катится с саянских предгорий. Правда, повыше отсюда располагается комбинат, который что-то недоброе изготовляет, но в последнее время, говорят, разорился, и вода стала прозрачной.

- А прежде люди болели, пальцы у них скрючивались, - так объяснила мать Шуры. - И печень горела.

Ночью Алексей смотрел в потолок при зыбком свете и думал: зачем он сюда приехал, бесстыдник? Прятал глаза от уставившихся на него игрушек Шуры - зайчиков и собачек, а то и поднимался, вставал и поворачивал их мордочками к стене и честно говорил себе, что не женится на ней. Ах, если бы удалось освободиться от Брониславы, он никогда бы больше ни на ком не женился!

Впрочем, сладостные игры с Шурой могли привести к беде - она совсем не сторожилась.

Господи, пронеси...

А ведь она должна вот-вот подъехать. Уже тридцатое декабря.

И рано утром она явилась - пришла от станции быстрым ходом, румяная, в белой от инея песцовой шапке, да и верх у шубы возле подбородка белый... Горячая девчонка, счастливая... Как только в окне мелькнула тень, Алексей выскочил на крыльцо и там, невидимые из окон, они обнялись. Потом, войдя первой в дом, Шура громко обратилась к нему:

- Ну как вы тут, Алексей Александрович, не обижают мамочка и бабушка? - Обнялась с матерью, поцеловала бабку и, раздевшись, протянула руку Алексею. - Ну, здравствуйте на моей родине.

Шура, наверное, искренне думала, что обманула мать и бабку. Но те, все видавшие на свете, заметили и пламя радости на нее лице, и смущение Алексея. От неловкости спасает говорливая Шура:

- Ты знаешь, мама, чем мы занимаемся в лаборатории? Например, получаем дрожжи из всякой бяки... Из парафина, которого много при добыче нефти... Вообще можем очищать окружающую среду, так, Алексей Александрович?

Он, взявшись за нос, смущенно кивает.

- Или, например, кишечная палочка... Если к ней в воде подвести маленькую плазмидку, она проникает через мембранку... А плазмидку мы сами из колечек ДНК собрали. И вот она проникает - и палочка начинает светиться.

Мать деланно хмурится:

- Фу, какой гадостью ты занимаешься, еще заболеешь!

- Да что ты, мама! Это живая материя! Да любой американский школьник делает такой опыт! Скоро и у нас будут! А вот как они размножаются...

Мать обняла тараторящую дочь.

- Давай за стол... И руки помой!

- Сейчас! - Шура побежала в угол к рукомойнику и оттуда радостно продолжала: - Повторяемость до третьего, до четвертого знака... Но вдруг начинает эволюционировать! Хоп - и появляется мутант! Ну как если бы обезьяна стала человеком!

- Человек! - взмолилась мать. - За стол!

- Хватит, - остановил Шуру и счастливый Алексей Александрович.

Но что же это делает с нами судьба?! Только сели пить чай, только он подумал, что все же можно быть если и не особенно счастливым, то хотя бы спокойным, что можно строить жизнь по своему хотению, как за окнами во дворе мелькнула чья-то тень.

- Соседка, наверно, лясы точить, - пробормотала Анастасия Ивановна, но Алексей с непостижимым чувством то ли страха, то ли предзнания подумал: "Броня?!"

И, точно, это была Бронислава. Нараспашку открыв дверь, вошла из белого зимнего дня и оглядела честную компанию, отметив, как побледнела и зажала руки меж коленками Шура и, поморщившись, опустил голову Алексей Александрович.

Большая, высокая, как медведица, в распахнутой желтой дубленке, в свитере и мохнатых штанах, в белых унтайках, украшенных разноцветными узорами, жена с минуту молчала. И наконец глубоким, грудным голосом:

- Здравствуйте! Где тут наши гости у вас?

Алексей Александрович поднялся. "Господи, зачем?!"

- Здрасьте, - тихо и недоуменно отозвалась хозяйка.

А Шура вскочила:

- У нас ничего тут не было! - смешнее не могла сказать. Но понятно, что выгораживает Алексея Александровича.

- И очень хорошо, - мгновенно нашлась Бронислава. - У него возможны припадки. Он хороший, но совершенно себя не жалеет. В городе, конечно, тяжело, но... Поехали, милый, домой. Есть серьезное дело. - Как она определила, где он скрывается, объяснять не надо было - приехала вместе с Шурой, тем же поездом. - Твоя мама болеет. Мы с ней тебя ждем.

Вот оно что! Не врет ли? Прямой удар в сердце.

Молча, ничего не видя перед собой, Алексей Александрович оделся, поцеловал руку Анастасии Ивановне и, помедлив, Шурочке (та, глядя на Брониславу, хотела испуганно ее отдернуть), кивнул бабушке, замершей, как седое каменное изваяние, и вышел прочь...

Они попали в общий вагон. Руководимые громогласной Брониславой ("Пропустите, человек болен!"), сели друг против друга у окна за столиком. С верхних полок, возле их голов, свисали ноги в носках и без, в проходе сидел и бестолково тренькал на гитаре пьяный солдатик:

- Огонь, батарея... комбат, мля, комбат...

А на него уставился умиленными глазами старичок в полушубке и валенках, в руке сумка, в которой возилась и кудахтала курица.

И Алексей, и Бронислава поначалу молча смотрели в пыльное окно вагона, где проплывали какие-то смутные тени. Потом она повернула голову и устало произнесла:

- Я тебя давно хотела спросить, ты вот умный, занимаешься зависимостью биологических сообществ от потребляемой энергии. Скажи, насколько для человеческого организма важна потребность в правде? В полной и безоговорочной, а?

- Не знаю, - поежился Алексей Александрович.

- Не знаешь... - удовлетворенно сказала Броня. - А что ты вообще знаешь? О себе, о близких тебе людях...

- Насчет мамы... - с трудом начал выговаривать он.

- Жива-здорова, - спокойно ответила Броня. - Она замечательная старушенция, все понимает. Мы с ней помирились. - И с напором закончила: У нас дома будет мир и благоденствие.

"Она сумасшедшая, - тоскливо подумал Алексей Александрович. - Зачем я ей нужен?.."

Зайдя в квартиру, Алексей Александрович словно вернулся в свою жизнь год назад. Только лицо у матери теперь все время было как будто в тени. Из-за большого платка, повязанного на седые волосы? О чем она думает? Винит сына? Втайне трепещет перед невесткой? Та ходит по комнатам, поднимая своим движением бумаги на столе и шевеля занавески на окнах, и громким голосом, от которого вибрирует что-то в голове у Алексея Александровича, рассказывает, какой замечательный санаторий "Загорье", весь в снегу, но муж сказал: дома лучше.

Сын Митя пожал протянутую отцом руку довольно сильно и, шмыгнув носом, попросил у матери двадцать рублей на покупку дискеты с новой компьютерной игрой. Бронислава дала деньги и позвала мужа и свекровь к столу, а там Левушкины увидели и красную норвежскую форель, и французское "Бордо", и много всякой другой вкуснятины...

Броня праздновала победу, а Алексей смиренно вкушал трапезу и криво улыбался. Только бы мать не расплакалась. Но мать повторила и раз, и два, как заклинание:

- Броня, я так рада, что вы с сыном любите друг друга. Семья - ячейка государства, это основа основ.

- Да! - громко засмеялась Броня, поводя плечами и подпрыгивая на стуле - даже чашка в тарелочке перед ней звякнула. - Ячейка! Я - чайка!..

"Она сумасшедшая..."

9

Миновал старый Новый год, а Алексей Александрович все ждал, когда же ему выдадут загранпаспорт и он полетит за рубеж, чтобы строить в Альпах международную Зеленую лабораторию с "Трубой очищения". Он уже написал в Швейцарию, что скоро прибудет.

Шуры больше рядом не было - ее забрала к себе Бронислава, договорившись с директором института Кунцевым. Ставку там ей дали в полтора раза больше. А Броне лучше, когда возможная соперница под боком. Как-то он встретил ее на улице, остановилась - как запнулась и быстро выговорила, краснея и оглядываясь:

- Простите меня. Она у вас такая замечательная... мне стыдно.

- Шура, да о чем вы?! - Но она уже убежала.

Может, так оно и лучше.

С Галиной один раз случайно столкнулся в театре: шел с Брониславой по проходу между партером и амфитеатром, а навстречу - под руку со своим начальником Исидором Ивановым - она. Раскланялись и разошлись. В глаза она ему не посмотрела.

Всё! Надо работать. И больше ни на что не обращать внимания. Левушкина-Александрова в свое время очень хвалил академик Яблоков, умолял не обходить проблемы экологии. Кому, как не Алексею, с его двумя профессиями - физика и биофизика, - заниматься спасением живого на Земле? На Западе экология стала политикой, в правительствах побеждают зеленые. Ведь ВСЕМ людям понятно, что такое чистый воздух и чистая вода...

Кстати, если он на этом поприще прославится, Галина, может быть, иначе станет к нему относиться? Есть же циничная истина: женщину побеждают или деньгами, или славой. Для Савраскиной деньги вряд ли много значат. А вот слава... коварная штука...

Но как же нажать на работу? В голове мороз...

И вновь вмешалась судьба.

Утром в лабораторию заявился странно знакомый человек, узколицый очкарик в расстегнутой куртке и свитере, в потрепанных синих джинсах.

- Здрасьте, господа, - поздоровался гость, и Алексей тут же вспомнил: именно этот субъект приезжал на "Жигулях" требовать подаренные Севастьяновым деньги обратно.

"Господи, отдохнули и решили по-новой меня дергать?"

Алексей Александрович растерянно предложил гостю стул и не сразу понял, с какой целью тот явился. Наконец дошло: ему предлагают работу, и она каким-то боком связана с одной из полушутливых идей Левушкина-Александрова, высказанной на семинаре психологов и биологов в прошлом году: схожие типы лиц всего живого.

- Это же сбор компромата?