Помоги проекту - поделись книгой:
Тяжелый был сон, жесткий. Даже жестокий. И что интересно, в этот раз я не управлял Егором, а словно видел его со стороны, да и не только его. Я видел всех участников битвы! Но в этот раз лицо носителя, в отличие от прочих воев, мне разглядеть не удалось, я будто парил над сечей, то высоко, то опускаясь совсем низко и находясь словно среди сражающихся.
Да, сон был тяжелый, безрадостный, хотя отчасти столь подробная панорама так называемой Воронежской битвы рязанского войска с Батыем меня, конечно, восхитила. Но главное, явленная гибель ельчан меня, во-первых, всерьез зацепила, а во-вторых, заставила еще сильнее уважать Завида, Кречета, Микулу, еще сильнее проникнуться к ним, да и к прочим дружинникам… Как ни крути, но в первые же минуты моего попадания они приняли бой плечом к плечу вместе со мной, стали мне настоящими соратниками. А после увиденного едва ли не наяву пришло понимание, что сторожа Кречета является этаким боевым братством, где каждый может рискнуть собой ради товарища. А ведь о подобном братстве я всегда мечтал в будущем, мечтал в душе – но не находил… Да, признаться честно, я и сам бы никогда не пошел на смертельный риск ради друзей! По крайней мере, думаю, что не пошел бы. А там, конечно, кто знает…
Так вот, главное, что проснулся я уже не с мыслью «Я никогда больше не увижу семью!», а с идеей «Мне дана возможность изменить историю своей Родины!». Ведь Русская земля никогда еще не знала столь страшной катастрофы, как Батыево нашествие. И хотя сравниться с чудовищными потерями Великой Отечественной она, конечно, не сможет, но так ведь и численность русского населения в XIII веке была значительно меньше. А если все же пропорционально сравнить потери к общему числу мирных жителей и воинов, так еще и неизвестно, где они были страшнее…
Именно после Батыя Русь практически на две с половиной сотни лет потеряла независимость. И пусть после Дмитрия Донского власть Золотой Орды становилась все слабее, зависимость от нее превратилась в уже чисто номинальную, но сколько разорений родина претерпит в ближайшие полторы сотни лет?! Нападение Неврюевой рати в 1252 году, карательные походы 1281–1293 годов, страшное разорение Дюденевой ратью в 1293 году! После последней ранее густонаселенная северо-восточная Русь превратилась едва ли не в пустыню… Разорение и фактическая гибель Тверского княжества и самой Твери в 1327 году… Разве этого мало?! А сколько было зла от ордынских сборщиков дани, баскаков?! Не случайно ведь русичи так часто убивали их, и тем самым провоцировали врага на очередные набеги…
Конечно, задача, на первый взгляд, неподъемная. По-хорошему, чтобы остановить орду монголов и покоренных ими народов, русская земля должна была объединиться – вся! И выставить единое войско под единым началом. Увы, последнее в реалиях феодальной раздробленности и едва ли не двух столетий княжеских усобиц звучит фантастично! Вон, даже на Калке, куда двинулась объединенная рать юго-западной Руси, Галицкий, Черниговский и Киевский князья вступали в бой поодиночке и, имея численное превосходство над врагом, позволили себя разгромить поочередно! Так что, с одной стороны, задача неподъемная, и без какого-либо чудо-оружия из моего будущего (пусть даже советского образца времен ВОВ, скажем, роты Т-34 или эскадрильи штурмовиков Ил-2, ну, на худой конец, батареи тяжелых гаубиц!) я сейчас ничего не смогу сделать. В лучшем случае спасусь сам, но и только…
Однако же, с другой стороны… А с другой стороны именно мысли о советском оружии натолкнули меня на идею о схожести тактик наступления немцев в 1941-м и монголов в 1237-м. И те и другие активно использовали лучшие дороги для быстрого продвижения вглубь территории противника. Но если германцы располагали относительно современными советскими шоссе или же хорошо накатанными грунтовыми дорогами, то монголы… Монголы использовали лед рек.
И вот тут любовь предков к расселению у водоемов, что давало дополнительную защиту городищам и крепостям, а также приводило к возделыванию крестьянами прежде всего приречных лугов, сыграла с ними злую шутку. Потому как все без исключения поселения русичей так или иначе оказывались на пути ордынской рати. Не было укрытых от глаз кочевников весей и острогов в глубине лесов, путь к которым преградили бы непроходимые засеки! А ведь на засеке в лесу даже десяток метких охотников-лучников способен нанести врагу серьезный урон и надолго остановить его продвижение…
Так вот, где прошли монголы по речному льду княжества, там и оставили они за спиной разоренные, сожженные жилища, тела убитых… И ведь бежать жителям весей было некуда, разве что в крупные города, вскоре также ставшие добычей завоевателей! Зимой спрятаться в заснеженном лесу невозможно при всем желании, разве что переждать пару дней под открытым небом с малым запасом еды, что удалось унести за один раз. На морозе, спасаясь лишь кострами… А после вернуться на разоренное пепелище. Ну так и в этом случае спасшихся от татарских сабель и стрел ждала гарантированная смерть от голода или холода!
Почему же крестьяне из малых весей не подготовили заранее базы в лесах, не нарыли землянок, не перевели в чащу большую часть домашнего скота и собранный по осени урожай? Почему, одним словом, они не пошли путем партизан Великой Отечественной?!
Думаю, потому, что никто на Руси не осознавал масштаба нависшей над их головами опасности. Потому что простые люди надеялись на крепкое войско рязанского княжества. Но ведь сам Юрий Ингваревич, коль сон мой правдив (в чем я совершенно не сомневался!), не знал доподлинно численности орды. Он лишь понимал, что врага больше, много больше, но понадеялся на силу закаленной в боях рати и грамотную засаду. И ведь рязанцы действительно на равных бились, считай, с тремя туменами Бури, Субэдэя и Берке! И будь степняков пусть даже вдвое больше, у Юрия Ингваревича имелся реальный шанс если не разбить их на льду Вороножа, то, по крайней мере, ослабить настолько, что монголы уже не сумели бы взять Рязань. Судя по сну, до подхода тумена Кюльхана схватка действительно шла на равных, а по итогам боя дружинники и ополченцы-русичи накрошили не менее двадцати тысяч монголов, хорезмийцев, кипчаков и мокши!
Итак, если мои логические выводы верны, то повлиять на ситуацию действительно возможно. Сейчас конец сентября, зима еще далека от вступления в свои права, нарыть землянок, сложить в них печи, укрепить их деревом вполне реально! А главное – перекрыть путь к лесным базам русичей засеками. И тогда следующая к столице княжества орда уже никак не сумеет разорить множество расположенных по берегам той же Прони весей!
Это удачная мысль, со всех сторон удачная. Но увиденный мной сон, воспоминания о дипломной работе, благодаря которой я и сравнил продвижение немцев и монголов, наконец, мысли о засеках натолкнули меня на еще одно очень интересное решение. Решение, благодаря которому относительно малыми силами возможно если не остановить, то хотя бы заметно затормозить продвижение орды по льду рек. И тогда, быть может, рязанская рать успеет объединиться с идущей к ней на помощь владимирской! А уж там видно будет, что делать дальше…
Глава 6
Приближаясь к воде, Буян вновь всхрапнул, теперь уже чуть тревожно. В первое мгновение я растерянно замер в седле, уловив настроение коня, но не совсем понимая, что делать! Однако уже в следующий миг все получилось само собой: рефлекторно подавшись вперед, я заботливо погладил жеребца по шее, после чего максимально дружелюбно попросил животное, наклонившись к самому его уху:
– Не бойся, Буян, не бойся. Это всего лишь брод! Ты здесь ходил сотни раз, пройдешь и в этот. Ну же, иди, иди вперед! А то ведь кобылы в стойле засмеют!
Не знаю, помогли коню, отлично чувствующему настроение (и неуверенность!) наездника, ласковые поглаживания или же мой спокойный, дружелюбный голос. А может, действительно, сыграл свою роль аргумент о кобылах, что предполагает наличие у непарнокопытного разума, стыда и понимания человеческой речи! Кстати, не сомневаюсь ни в одном из пунктов, кроме разве что стыда… Но, так или иначе, в реку жеребец вошел уже вполне спокойно и бодро пошлепал, легонько разбрызгивая воду при каждом шаге; впрочем, практически все долетевшие до меня капли попали только на сапоги.
Я же, убедившись, что животное спокойно следует вперед, едва ли не шаг в шаг за жеребцами моих соратников, заметно приободрился, а после случайно посмотрел вниз – и на мгновение опешил. В воде отразилось мое лицо, всего на мгновение, пока от очередного движения конского копыта по водной глади не пошла сильная рябь, но мне хватило, чтобы увидеть себя! Свое лицо, настоящего себя, из будущего!
Я ведь еще ни в одном сне не видел Егора, а теперь… Теперь градом посыпались вопросы, догадки, предположения. Как это возможно?! Я что, все-таки физически сюда перенесся?! Да нет же, бред. Мой предок гораздо крепче физически, ловчее, тренированнее, и потом, видит он хорошо, на сто процентов!
Предок… А ведь это мысль! Это что получается, я физически в буквальном смысле потомок Егора? Причем, несмотря на огромную разницу во времени, все равно являюсь носителем каких-то определяющих генов?! Ничего ведь в этом не смыслю… Но если подобное допустить, это ведь многое объясняет. Может, гибель или тяжелая травма в ДТП каким-то образом запустила мое сознание в прошлое, по генетической цепочке?! Что за бред я несу…
Чтобы хоть как-то упорядочить развернувшийся в голове хаос, я постарался отвлечься и принялся оглядываться по сторонам. И конечно, мое внимание привлекли Печуры, известняковый скальный комплекс, возвышающийся с русской стороны реки, словно огромная крепость! Навскидку он вытянулся вдоль берега примерно на километр, может, чуть меньше, имеет высоту… ну, на глаз метров пятнадцать-два дцать. И что самое необычное, сверху Печуры словно стесаны под линейку, что и создает впечатление именно крепостной стены. Впрочем, скорее это огромный стол, способный, кстати, послужить отличной основой для крепости!
Правда, сейчас крепости там никакой нет, только дозорный пост. Причин, думаю, несколько: неудобство возведения острога на каменной основе и любых деревянных построек внутри него, недоступность источников воды… Соответственно, невозможно вырыть подземный ход. Хотя в известняке, чисто теоретически, его можно и вырубить, правда, и усилий подобный труд потребует немалых… Но, в конце концов, ведь не могли же знать предки, строя здесь пограничное укрепление, что когда-нибудь придут под стены Ельца монголы с осадными машинами! Вот тогда высота самих Печур сослужила бы горожанам добрую службу, сделав обстрел невозможным… А с другой стороны, есть же в описании штурма Ельца Тамерланом упоминание и Печурского острога. Значит, как-то справились с задачей, как-то смогли ее решить?
Впрочем, со всех сторон более удобным для размещения крепости является возвышающаяся прямо над бродом Кошкина гора. Почему именно Кошкина, никто в XXI веке не знал, но во времена Куликовской битвы и разорения Тамерланом град стоял именно на этой высоте. А позже, в конце XVI столетия, на ней же возведут гораздо более мощное укрепление, долгое время бывшее самым сильным в системе южной засечной черты… Ну а с XIX века на вершине горы будет возвышаться уже Вознесенский собор, этакая визитная карточка города! Ныне же здесь также дежурит дозорный пост, а за бродом начинается хорошо протоптанная грунтовая дорога от реки к Каменной горе.
Можно подумать, что мы не на границе лесостепной зоны живем, а где-нибудь в предгорьях Кавказа! А уж если вспомнить еще и о находящихся совсем рядом Воргольских скалах…
Еще пятнадцать минут равномерного, спокойного лошадиного шага, и мы оказываемся, наконец, у стен древнего Ельца, построенного выходцами из Черниговского княжества, то бишь северянами, а не вятичами. М-да… Ожидал я, конечно, большего. И ожидания мои не оправдались от слова совсем!
Самое главное, в воспоминаниях Егора вся доступная информация о детинце имелась, вот только пользоваться ею как своей собственной я, видно, еще не научился. В итоге она всплыла только тогда, когда я уже воочию узрел маленькую и плохо защищенную крепостицу.
Впрочем, ведь очевидно, что главной причиной моего разочарования стал сон, в коем я увидел рубленные тарасами стены Пронска. Да и по археологическим данным в XIII веке русские крепости были защищены именно венчатыми стенами уже в подавляющем большинстве. А потому как-то само собой разумеющимся ожидал увидеть подобное укрепление и здесь, однако… Однако моему взору открылся лишь небольшой деревянный острог в форме вытянутого овала, возвышающийся на вершине горы. С солидным земным покровом, кстати. Эта гора свое прозвище Каменная, как я понимаю, получила за эпизодически пробивающиеся наружу все те же известняковые плиты.
Место для обороны, на мой взгляд, опять-таки выбрано не очень удачно. Водная преграда – река Ельчик (тьфу ты, Елец!), она огибает гору лишь с запада и протекает на некотором удалении от высоты. Правда, сам частокол вкопан в землю, считай, у самого обрыва, и хоть Каменная гора имеет высоту всего-то метров пятнадцать навскидку, все же подняться по довольно крутым склонам с востока и запада довольно сложно. Дорога же вьется именно по западному склону, вдоль стены, так что следующий по ней враг гарантированно окажется под обстрелом лучников… Да и не развернуться с запада большой массе людей все из-за той же речки. Это хорошая новость.
Плохая заключается в том, что небольшой детинец имеет всего две башни – дозорную на юго-западной оконечности стены, откуда открывается неплохой вид на брод и прилегающую степь в целом, да воротную башню с севера. Короче говоря, укреплений минимум. А покопавшись в воспоминаниях Егора, я вычленил для себя тот факт, что тын у Ельца однорядный. То есть второго, внутреннего ряда бревен, пространство между которым и внешним частоколом обычно засыпается землей или камнем, здесь нет. Хорошо хоть, что боевую площадку для стрелков поверху срубили, и то хлеб…
Впрочем, о чем я? Что такое сотня елецких дружинников против монгольской орды?! Ну, пусть хотя бы и тысячи степняков? Числом враг задавит, даже если защитники проявят чудеса храбрости и стойкости! И это, опять же, оптимистичный вариант. Ведь, судя по моему сну, в Ельце к моменту выхода Батыя в степь и вовсе не останется опытных ратников, все сгинут в сечи на льду Вороножа. Лишь редкие везунчики протянут до штурма Пронска или, в крайнем случае, Рязани…
– Микула, ты со мной и половцем в детинец, боярину полоняника покажем, а все остальные – по домам, к семье. До утра вряд ли будут нам какие поручения.
Голос Кречета оторвал меня от размышлений и заставил внутренне напрячься: я-то вознамерился с боярином поговорить, да по-хорошему бы с глазу на глаз! А тут, выходит, меня могут даже в детинец не пустить!
Бросив случайный взгляд на Микулу, на лице которого прямо вот крупными буквами было написано желание повидаться с семьей и совершенно определенное нежелание видеться с боярином, я чуть поддал пятками в лошадиные бока, посылая Буяна вперед и одновременно с тем быстро воскликнув:
– Позволь мне с тобой пойти, дядя! Микула-то жену приласкать желает, с детишками понянчиться, а я…
Продолжить, однако, мне не удалось: абсолютно ледяной, прямо-таки обжигающий недовольством (если не сказать сильнее!) взгляд Кречета к разговору совершенно не располагает. И только сейчас предательская память Егора дала подсказку: дядя совсем не любит, когда к нему так обращаются! Мол, хоть я и кровный родич, однако же в стороже его все вои равны и выделяются по заслугам!
Напряженно замер и быстро покрасневший Микула: пусть он действительно успел соскучиться по семье, но говорить вслух, что взрослый мужик, воин, княжеский дружинник (!) собирается нянчиться с детьми – то есть заниматься совершенно не мужским делом! – здесь как-то не принято…
Однако же и отступать мне некуда, так как разговор с боярином Евпатием Коловратом – мой единственный шанс хоть что-то изменить, хоть на что-то повлиять. Ибо нет здесь и сейчас никого более титулованного и наделенного полномочиями: воргольский князь отправился с дружиной к Юрию Ингваревичу, равно как и елецкий воевода. А именно елецкий удельный князь в настоящее время отсутствует как подвид, так как город вошел в вотчину одного из многочисленных Рюриковичей, так или иначе родственного правителю Рязани. Были у нас ранее собственные удельные князья вроде Андрея Ростиславича Елецкого, да все вышли… Но мы, дружинники, состоим именно что на княжеской службе!
Так вот, понимая, что выбора у меня нет, я лишь скрипнул зубами, после чего упрямо повторил:
– Позволь, Кречет, мне с боярином переговорить! Это важно!
Окинув меня еще одним холодным взглядом, впрочем, уже чуть теплее предыдущего, родственничек неожиданно спокойно ответил вопросом на вопрос:
– Что, хочешь к Коловрату в дружину его ближнюю попроситься? В Чернигов с ним поехать в посольство, а после и в Рязань отправиться, град стольный?
Я промедлил мгновение, потому как встречный вопрос меня явно озадачил, а когда открыл рот, чтобы начать возмущенно все отрицать, дядя уже отвернулся, бросив напоследок:
– Коли желаешь с боярином пойти да тот с собой возьмет, держать силком не стану. Завтра половиной сторожи отправимся вместе с его людьми, проводим до границы княжества. Возьму тебя с собой, вот в пути с ним все и обговоришь. Коли слушать станет…
Я только удивленно качнул головой, а отвернувшись от удаляющихся командиров, поймал на себе не особо-то одобрительные, а скорее даже недовольные (если не сказать обвиняющие!) взгляды оставшихся рядом соратников.
И ведь есть у них веская причина меня обвинять и осуждать! Покопавшись в памяти Егора, я со стремительно заливающимися краской щеками узнал, что наша сторожа также должна была направиться в Воронож. Да задержали ее из-за боярина: и для того, чтобы совершить поиск в степи, и для того, чтобы сопроводить его до рубежей Черниговского княжества.
Однако, как только наше почетное сопровождение завершится, мы без замедления отправимся к точке сбора рязанской рати. В свете чего мое желание уйти вместе с боярином в Чернигов может рассматривается именно как желание покинуть соратников перед самой битвой! И тот факт, что Коловрат будет просить Михаила Всеволодовича, князя черниговского, о помощи в грядущем сражении, не меняет сути: сторожа уйдет навстречу врагу, я же последую в противоположную от Батыя сторону!
Впрочем, никто при этом ничего вслух не сказал (может, меня осудили просто за непослушание старшим!), и я, открывши было рот, чтобы объяснить ситуацию, благополучно его захлопнул. Что я смогу сказать, что смогу объяснить? Что собираюсь убедить боярина оказать мне посильную помощь в спасении Руси?! Что я попаданец из XXI века, что мне известно будущее и даже то, как все они умрут?! Да за такие откровения могут и в бесноватые определить… А иных адекватных объяснений моего стремления переговорить с Коловратом, кроме как попроситься в боярский отряд, выходит, что и нет вовсе.
Потому я молча развернул коня к раскинувшемуся у северного подножия Каменной горы посаду и так же молча послал Буяна вперед, в сторону своего дома. Хоть тут, слава богу, память носителя меня не подвела!
Вскоре я уже входил в ворота дома, где Егор жил со своей мамой. Двух его старших сестер она успела отдать замуж еще при живом отце, а старшие братья и того раньше покинули отчий дом, обзаведясь собственными семьями. Один уже успел сложить голову, второй с елецкой дружиной ушел в Воронож. Вот я и остался один у мамы помощник…
Хозяйство у нас крепкое, хоть и неказистое. Конюшня, сенник, козлятник, свинарник, курятник – скотины много, и за ней нужен постоянный уход! Впрочем, от необходимости возделывать землю дружинники освобождены: и воинов, и их семьи обеспечивают простые крестьяне. Их не так уж и мало, не менее пятисот семей, и население посада в среднем достигает что-то около трех тысяч человек. Для Европы XIII века цифра весьма серьезная! Ну так и Елец, чай, не просто так ведь центром удельного княжества становился…
В случае осады все население укрывается в детинце, так как сам посад защищен лишь слабеньким частоколом, уже без всяких боевых площадок. Внутри же замка располагаются княжеский терем, церковь, кузница, мобилизационный арсенал, амбары с зерном и ледники для убоины, дом воеводы и жилища отдельных дружинников. Как разместить за стенами детинца всех до единого жителей той же зимой? Лично для меня это загадка. Ну, мужчины, понятно, дежурят на стенах, там нередко и спят, но как же детишки, женщины, старики? Их куда? Ведь зимой банально же померзнут без крыши над головой!
Между прочим, за все время изучения истории я впервые поднял для себя этот вопрос и пока ответа на него не нашел. Что обидно, в памяти Егора никакой информации также не обнаружилось, видимо, не было на его веку серьезных вражеских нападений.
…Неспешно расседлав Буяна, немного поводив его по двору и дав попить, я отвел жеребца в стойло, после чего повесил сушиться промокший от пота потник (ничего удивительного, все по конкретике) да чепрак. А затем, охваченный непривычным волнением, вошел, наконец, в дом. Все-таки мама ждет, пусть и Егора, а его чувства, повторюсь, так или иначе находят свой отклик в моей душе… Вдруг она похожа на мою так же, как и я на предка?!
Однако в избе меня ожидало легкое разочарование: в ней никого не было. Вновь обратившись к памяти носителя, я прикинул, что по времени родительница все еще может пасти коз на окрестных лугах или даже ближе к лесу. Ну что же, пускай…
Дом не заперт, равно как и ворота подворья. Правда, на самом деле ключи и замки на Руси известны, но в здешних местах они не получили широкого распространения. От кого хорониться-то? Хоть и немалый посад, а ведь, в сущности, все свои, считай, друг друга едва ли не с детства в лицо знают! И при случае за воровство у своих накажут жестко: равнодушных здесь нет, увидят какое зло, так, считай, всем миром на обидчика и навалятся. Зато и в помощи никогда не откажут, и гостя приютят запросто. Поэтому-то запираться здесь и не принято…
Неспешно пройдясь по единственному в срубе помещению, небольшой светлице, я с легкой грустью отметил ее малые размеры – у меня дома собственная комната была совсем чуть-чуть меньше! Нехитрой мебели совсем немного: стол, пара деревянных лавок, сундук из-под одежды, печка, которая топится по-черному, и полка над ней. И утварь самая простая: ухват, кадка с водой, деревянная и глиняная посуда. Из убранств в общем-то только образ Пресвятой Богородицы в красном углу, украшенный вышитым рушником. Рефлекторно перекрестившись на него – сработали старые привычки Егора, – я дождался очередной порции воспоминаний носителя, после чего уверенно шагнул к печке. Отодвинув заглушку, с легкой улыбкой воззрился на еще теплый глиняный горшок с упревшей в печи пшенной кашей, сваренной с козьим молоком и медом, заправленной маслом, пару печеных яиц и добрую краюху ароматного хлеба, отдающего дымком. Мама меня ждала…
Странно, но от этой мысли я почувствовал вначале этакое щемящее томление в груди, а после – сильную неловкость, будто беру что-то, предназначенное точно не мне. Да, в общем-то, так оно и есть, вот только повлиять на ситуацию я никак не могу. А тут еще вновь нахлынула тоска по моим родным…
Сердито усевшись за стол, я наложил себе немного каши, взял одно яйцо, а хлеб разломил пополам, после чего начал быстро есть. Вкус у еды вполне себе приличный, причем и хлеб, и яйцо показались необычно вкусными благодаря аромату дыма, а наваристая молочная пшенная каша… От нее и вовсе нахлынули воспоминания о доме, столь сильные, что тоска тут же заполонила душу.
Закончив трапезу и быстро осмотревшись, я подхватил с одной из лавок медвежью шкуру (отцов трофей!), служащую Егору чем-то вроде и одеяла, и матраса, после чего поспешил на сенник. Мой «донор» не раз уходил спать туда летом. И хотя сейчас погода не располагает к ночевкам вне дома, и давно уже скошенное сено подрастеряло любимый моим предком душистый аромат, все же отдохнуть можно и там. Всяко лучше, чем если чужая мать примется обнимать меня, целовать и причитать, расспрашивать обо всем, произошедшем в стороже, думая, что я – ее сын… Я и в своем настоящем чувствовал определенную неловкость в подобных ситуациях, а уж здесь и подавно!
Успел я вовремя: только зарылся в сено и закрылся шкурой, как тут же заскрипели ворота, послышались козье блеяние и усталый женский голос, заметно повеселевший, когда мама разглядела сушащиеся чепрак и потник да Буяна в стойле. Она тут же поспешила в избу, а спустя всего пару мгновений вышла из нее и растерянно позвала:
– Егор! Егорка!!!
Сердце бешено забилось при звуках маминого голоса, произносящего мое имя, и я чудом сдержался, чтобы не откликнуться! Впрочем, женщина вскоре поняла, где я нахожусь, а подступив к сеннику, увидела спящего сына, завернувшегося в шкуру в укромной пещерке в глубине стога сена. Несколько секунд постояв, она тихо отошла: решила, что я сплю, благо что сам я изобразил глубокое, мерное дыхание спящего человека.
При этом тот миг, когда моя игра переросла в действительно настоящий, крепкий и глубокий сон, я и сам уловить не смог…
Глава 7
Тихо было в вечернем лесу, спокойно. Лишь где-то вдалеке дятел долбил тонким острым клювом мерзлую кору, рассчитывая найти под ней укрывшихся от холода букашек, да показался на опушке пугливый заяц в роскошной белой шубке, чтобы тут же скрыться среди деревьев.
Но даже короткое появление животного, замеченного мельком, краем глаза, заставило сердце болезненно сжаться. Очередное воспоминание – одно из сотни, что посетили его за последние дни, на секунду встало перед глазами: озорно хохочущие, еще совсем малые девчонки, Руся и Дана, играющие с отцом в снежки. Вдруг старшенькая, златовласая Руся, заметила выбравшегося на опушку зайца и громко воскликнула:
– Косой! Косой!
Младшенькая же, зеленоглазка Данка, его любимица, всегда повторяла за старшей, вот и в тот раз оглушительно завизжала ей в тон так, что заболели уши:
– Косой!!!
Заяц тут же сбежал, но дочки все равно шустро бросились к опушке, буквально по пояс проваливаясь в глубокие сугробы, и тогда он со смехом побежал за ними. А когда догнал и подхватил обеих под мышки, не удержался и рухнул спиной в снег, в падении прижав девчонок к груди, наслаждаясь их отчаянным, но довольным визгом… Как же тогда было хорошо!
Но тут же это воспоминание заслонило другое, рвущее душу на куски: вид покрытых снегом черных, обугленных бревен на месте их дома в Рязани. На месте домов их соседей… На месте всего города… Куда ни глянь, всюду из снега торчали лишь останки сожженных страшным пожаром срубов. Иногда в остывших углях можно было разглядеть желтые, обугленные кости жителей и защитников стольного града…
Он не смог заставить себя пойти туда, где ранее высился его украшенный резьбой двухэтажный, добротный и просторный терем. Просто не смог. Он знал, что найдет там, а потому страшился увидеть среди головешек и пепла кости тех, кого когда-то носил на руках и с кем играл в снежки, во весь голос смеясь от счастья. Кого убаюкивал во младенчестве, любуясь чистыми ликами маленьких ангелочков… Увидеть их маму…
Давным-давно, еще при первом взгляде на Злату, сердце его вдруг замерло в груди. И отмерло, только когда она первой заговорила с ним, уже бывшим в сечи дружинником, неожиданно ставшим робким и несмелым… Взгляд ее очей на протяжении всей их жизни был для него как восход солнца, а звуки ее ласкового голоса неизменно согревали душу! И он никогда не мог представить рядом с собой другую женщину…
Нет, он не пошел туда, потому что уже успел насмотреться, как обезображивают смерть и огонь тех, кого непогребенными оставили за собой нелюди татарские… Так пусть лучше он запомнит любимых живыми и счастливыми, запомнит, как каждый день, проведенный вместе, они говорили друг другу, что любят… Любят маму и папу, жену и мужа, дочек и сестренок… Любят. Лучше так, чем если перед его глазами навеки застынут их обгоревшие кости…
Вихрь мягко ткнулся носом в щеку хозяина, словно подбадривая его: мол, не кручинься, еще повоюем! Но от этой неуклюжей ласки настоящего друга, верного боевого коня лишь новые воспоминания всплывали в памяти… Словно наяву привиделось, как в первый раз он сажает в седло еще молодого жеребчика старшенькую дочку, как заботливо придерживает ее в нем, как снимает обратно, а Вихрь тогда так же, как и сейчас, мягко ткнулся носом в спинку Руси… Нет ее больше, дружище, нет! И Данки нет, и мамы их, Златы… Нет.
Не смогла любимая подарить мужу мальчика, потому-то он и воспитывал дочек немного… по-своему. Например, учил сидеть их верхом по-мужски, стрелять из лука, иногда даже брал на охоту… А теперь осталась лишь память о тех светлых днях, проведенных в родных краях Златы – небольшой веси под Рязанью, затерянной в лесах.
Эх, с какой отчаянной надеждой он спешил еще из Чернигова к дому ее родителей, как страстно желал узнать, что она покинула Рязань прежде, чем к городу подступили татары! Но на месте веси его ждала все та же картина погрома и пожарищ и страшное видение обнаженных тел нескольких женщин и девушек, сваленных в стороне. К его приходу их уже крепко погрызли, обезобразили волки, но никого похожего на своих родных он так или иначе не нашел. Зато на горле одной из несчастных разглядел широкий, глубокий порез. Видать, татары вначале снасильничали девок, а уж потом и погубили…
– Ну что, Евпатий, когда начнем?!
Не терпится Ратмиру, верному соратнику, вступить уже в бой. И ему, боярину Евпатию Коловрату, также не терпится… Ибо когда он увидел пожарище на месте родного города и отчего, а теперь уже его дома, пал он наземь да до ночи метался по земле в беспамятстве, воя от боли, горечи, гнева. Когда же вновь он пришел в себя, боль как будто бы утихла, притупилась. Слишком много ее было, чтобы все чувствовать. Иного она и вовсе убила бы, но… Но татары, разрушившие прежний мир Коловрата и его воинов-рязанцев, одновременно с тем подарили им новый смысл для жизни – короткой, полной горечи, гнева, жажды возмездия… жизни. Жизни без страха смерти, без надежд, без будущего, жизни здесь и сейчас, на острие меча или сабли, лезвии топора, навершии палицы или дубины, неважно!
Важно, что каждый из чуть менее двух тысяч воев, собравшихся вокруг Евпатия за последние седмицы – и настоящих дружинников, и простых мужей-крестьян, – каждый из них подобен ему: с выжженной душой, потерявшие детей, жен, сестер, братьев, родителей… Потерявшие все и всех, забывшие о страхе смерти и живущие только ради мига грядущей сечи. Когда всю боль за потери можно будет наконец-то вернуть татарам!
А потому Коловрат не стал спешить давать команду на атаку, когда его рать, следуя конно или на лыжах неизвестными врагу охотничьими тропами, настигла, наконец, орду Батыя! Нет, боярин равномерно распределил свое воинство вдоль лесной опушки, рассчитывая атаковать на как можно более широком участке. И приказал ждать – ждать, пока враг, следуя по дороге, бывшей летом волоком, не углубится в его засаду.
И вот теперь с недобрым прищуром смотрел Евпатий на медленно ползущий обоз с пороками. Он слышал о подобных устройствах и своими глазами видел широкие проломы в крепкой стене Рязани, оставленные крупными булыжниками и глыбами льда, а потому не сомневался, что город взяли именно с их помощью. Но вот уже и голова обоза поравнялась с его гридями-ближниками, замершими у вершины засады, а значит, настал час расплаты!
– Труби!!!
Поплыл над лесом гулкий рев боевого рога, встревожились ордынцы, заслышав его! Заметалась испуганно обслуга метательных машин родом из далекой восточной страны, покоренной еще Чингисханом, всполошились сопровождающие обоз монголы! Думали, что оставили позади себя лишь пожарища и мертвецов, что истребили, почитай, все живое, но, видно, в землях орусутов даже мертвецы встают, чтобы мстить!
– Ору-су-ты!!!
Бросился отряд всадников навстречу гридям Коловрата, иные же татары поспешили наложить тетиву на луки, желая обстрелять стремительно приближающихся на лыжах пешцев рязанских. Полетели стремглав туаджи вперед, к тумену Батыя, чтобы просить помощи у самого хана…
– Бе-е-е-ей!!!
– Ха-а-а-ррра-а-а-а!!!
Крепкие, хорошо обученные монгольские всадники-хошучи, закованные в прочную броню-хуяги, склонили копья и ударили навстречу русским всадникам не хуже европейских рыцарей. Но выдержали в большинстве своем их удары прочные червленые щиты, врезались в монголов широкие и тяжелые наконечники русских рогатин, если не пробивая их панцири, то выбивая врагов из седел… Полетели под копыта лошадей раненые да убитые всадники с обеих сторон, схватились вои за мечи и булавы, за сабли – и началась сеча лютая!
Коловрат отбросил в сторону обломок древка копья: опытный, искушенный воин, он сумел в последний миг направить его вниз, под кромку вражеского щита. И наконечник врезался в ламеллярный панцирь под углом, и узкое граненое острие его рогатины все же пробило два ряда стальных пластин, застряв в них, отчего дерево просто не выдержало, лопнуло посередине… Перехватив же рукоять висящей на темляке булавы, Евпатий подскочил к очередному противнику с правого бока, и сокрушительный удар стального навершия буквально вмял сталь шлема в лопнувший череп!
– За Злату!!!
…Покуда в голове обозной колонны кипела схватка всадников, еще два клина орусутов доскакали уже до пороков, смяв тонкую цепочку боевого охранения метательных машин и принявшись яростно рубить обслугу. Стремительно сближающиеся с обозом пешцы попали под град вражеских стрел. Многие попадали, но большинство орусутов продолжило свой бег, ибо в атаку бросились они не плотным строем, а цепью лыжников, и собрать в ней кровавую дань оперенной смерти оказалось не столь и просто…
Когда же добрались рязанцы до татар, то бросились на них, яростно завывая и ревя, пугая лошадей монгольских звериным рыком! Без всякого строя и порядка пешцы-ополченцы, вооруженные порой просто обструганными и закаленными в огне кольями и дубинами, в большинстве своем не имеющие никакой защиты, атаковали, не думая сохранить свою жизнь, нет! Но каждый из них, порой уже поймав в грудь или в живот стрелу (а то и две!), с тяжелыми рублеными ранами, оставленными саблями на руках или плечах, все равно тянулся к врагу последним напряжением сил, последним усилием воли…
Рязанцев вели свирепая ярость и справедливая жажда мщения. Вои будто запретили себе умирать, покуда не выбьет их копье или кол хоть одного всадника из седла, покуда топор или дубина в недрогнувшей руке не размозжит тому череп! Иные же бросались к копытам лошадей, рискуя быть поверженными ими, и резали жилы животных, заставляя тех пасть вместе со всадниками, а после набрасывались на последних, словно лютые волки, силясь ножом или даже зубами дотянуться до незащищенного лица или горла врага…
Это была даже не сеча, это был кровавый хаос. И вскоре то в одном, то в другом месте не выдержали нукеры, защищавшие пороки, отступили под бешеным натиском озверевших орусутов, презревших страх смерти! Суеверный ужас поселился в монгольских сердцах при виде неукротимой ярости врагов, ведомых лишь одной страстью – убить их! И тогда налетели рязанцы на китайскую обслугу метательных машин, в панике разбегающуюся от свирепого врага, и уже запылали первые пороки… И уже скакали гриди Коловрата, перебившие хошучей в яростной, дикой сече, от головы обоза назад, гоня перед собой потерявших всякое мужество монголов и безжалостно убивая всех, кто осмеливался вставать на их пути!
Поделиться книгой: