Призрак в мундире

– Где документы? – потребовал Шелестов, который устал слушать душевные терзания и словоизлияния немца.

Сосновский перевел вопрос.

– В дупле дерева, – помявшись, ответил Майснер. Было понятно, что ему стоило труда все же поверить этим людям и признаться. – Я прошел примерно километр, вышел к реке и увидел деревушку. Я не стал туда входить и сунул портфель в большое дупло старого дуба на опушке.

– На карте показать сможете? – Шелестов расстелил на столе топографическую карту.

Не менее четырех часов ушло на поиск того самого дерева. Шелестов уже начал подумывать о том, что Майснер морочит им голову. Злой как сатана, Сосновский молча шел рядом с немцем, и, казалось, только дай знак, и он тут же разрядит в него всю обойму пистолета.

– Кажется, вот здесь, – после долгого раздумья немец ткнул пальцем в северо-восточную окраину села Колтово.

Но неожиданно сам Майснер вдруг обрадовался. Наверное, интуитивно чувствовал, что угроза смерти идет за ним по пятам. Если русские не получат документы, то им незачем оставлять свидетеля их операции. Немец подбежал к раздвоенной березе, у основания которой образовалась приличная яма, прикрытая сверху обнажившимися корнями. Наверняка в прошлом году здесь была медвежья берлога.

– Здесь я шел, точно здесь шел, – торопливо заговорил Майснер. – Я еще хотел здесь портфель спрятать, а потом подумал, что от дождя документы могут испортиться, и тогда я зря их забрал из машины. Хотел место посуше найти. Вон туда надо идти!

Шелестов остановил Майснера, который бросился, было, вперед напролом через кустарник. Оставив немца под охраной Сосновского, он знаком предложил Когану и Буторину следовать за ним. Отойдя метров на тридцать, Шелестов заговорил:

– Ребята, понимаете, что мы близки к цели выполнения нашего задания? Сейчас главное избежать всевозможных неожиданностей. Давай, Виктор, ты направо, а ты, Борис, налево. Выйдите на опушку, осмотритесь. Я прикрываю тыл. Мало ли? Может, кто-то уже по пятам идет за нами в предвкушении заветного портфельчика. Не знаю, как вы, а я уже никому не верю. Слишком много на кон поставлено.

Вернувшись к Сосновскому, Шелестов тихо приказал ему идти с Майснером к дереву и взять портфель. Группа будет прикрывать. Действовать Михаилу придется по обстоятельствам. В крайнем случае Майснера следует ликвидировать. Но самое главное, если что-то пойдет не так, попытаться все же понять, кто Майснер. Антифашист, трус, предатель, агент гестапо?

Сосновский кивнул и махнул Майснеру рукой. Пошли! Немец двинулся вперед, оглядываясь на русских, которые разошлись по лесу, а потом совсем исчезли. Он шел, восстанавливая в памяти местность, какой видел ее тогда, во время боя на дороге. И в какой-то момент Майснер испугался. А как быть, если портфеля сейчас не окажется на месте? Но на то она и война, что бывает на ней всякое, и поворачивать с полпути назад нельзя. Как та русская разведгруппа, что погибла на дороге, пытаясь завладеть документами. Наверняка ведь знали советские разведчики, что не одна, а две колонны идут, а отступать было уже нельзя, не повернешь назад. И не повернули.

Немцев было двое. Сосновский остановил Майснера, положив ему руку на плечо. Что-то больно уперлось в ключицу. Немец понял, что это ствол пистолета. Михаил прижал палец к губам и осторожно выглянул из-за дерева. Может, их всего двое? Буторин и Коган знаков не подают, шума не поднимают. Не видят этих двоих? Или потому и не поднимают шума, что немцев всего двое? Майснер, стоявший рядом, молчал и только натужно сопел. «А ведь это связисты, – догадался разведчик. – Проверяют провод полевого телефона, проложенного прямо по земле. Временная связь, и вдруг здесь? Значит, готовится какая-то передислокация». Один из немецких связистов неожиданно заговорил о меде лесных пчел. Сосновский услышал их разговор, а потом увидел, что солдаты подошли к дереву с большим дуплом.

Рукой с зажатым в ней пистолетом Сосновский надавил Майснеру на плечо, заставляя его лечь. Михаил пригрозил немцу: если тот только пошевельнется или другим способом выдаст свое присутствие, то он его пристрелит. Майснер послушно лег на прошлогоднюю траву. Сосновский сунул пистолет в карман шинели, поправил ремень и двинулся к опушке. Он понял, что едва не опоздал. Потому что один из немцев, любитель меда диких пчел, сунул палку в дупло, рассказывая, как надо добывать мед. Он сразу понял, что в дупле что-то лежит. До солдат оставалось всего метров пятнадцать, когда один из связистов сунул руку в дупло и извлек наружу кожаный портфель.

– Что это? – опешил второй связист и взял цепочку, которая была приделана к ручке портфеля. – Откуда здесь портфель?

– Прекратить! – гаркнул Сосновский, подходя к солдатам и глядя на них суровым взглядом. – Кто разрешил?

Низко натянув на лицо фуражку и похлопывая по голенищу сапога прутиком, он сверлил солдат суровым взглядом, отчего у обоих по спине пробежали мурашки. Кто он, из какой части, что здесь делает? Вроде не из СС. Может быть, из абвера? Оба связиста подумали примерно одинаково, что черт их дернул лезть в это дупло! Проверяли бы себе провод и проверяли. Теперь объясняйся, откуда у них портфель, оправдывайся! Сосновский успел окинуть взглядом окрестности и заметить, что связисты приехали на мотоцикле с коляской и что поблизости других людей, кажется, нет. Мотоцикл стоит метрах в пятидесяти отсюда. «Надо как-то разлучить этих солдат», – решил Михаил. Он поднял свой прутик и с высокомерным видом ткнул в грудь одного из связистов.

– Ты! Мне нужен бензин для зажигалки. Налить и принести!

– Слушаюсь, господин гауптман! – вытянулся солдат и бросился выполнять приказ.

Второй связист, вытянувшись в струнку, продолжал торчать рядом, все еще держа в руках портфель. Сосновский, не убирая с лица спесивое выражение, протянул руку и щелкнул пальцами. Солдат с готовностью и даже с каким-то облегчением протянул ему портфель. Михаил взял портфель, покрутил его в руках и сделал вид, что лезет в карман за сигаретами.

– Спички! – приказал он холодно.

Немец поспешно сунул руку в карман, но в этот момент Сосновский сильно и коротко ударил солдата в горло. Тот захрипел, схватился руками за шею и упал на колени. Разведчик мгновенно схватил его за голову и, бросив взгляд по сторонам, резко дернул голову немца вверх и в сторону. Хрустнули позвонки, тело обмякло, и Сосновский потащил связиста за кусты. Когда вернулся второй солдат, держа в руках небольшой пузырек, наполненный бензином, гауптман стоял и лениво курил, глядя на пасмурное небо. Портфель лежал у его ног.

Когда подбежали Коган и Буторин, Сосновский снимал ремень с трупа. Рядом лежали два автомата и подсумки с обоймами.

– А если их хватятся? Ведь будут искать? – с сомнением проговорил Коган.

– До вечера не станут искать, – покачал Сосновский головой. – Они не особенно торопились. Это просто осмотр линии. Они приехали не восстанавливать связь, а проверять. Вы лучше возьмите мотоцикл и отвезите тела подальше в лес, забросайте ветками. А я пока экипирую Майснера.

– А портфель? – вдруг спросил Буторин. – Портфель есть в дупле?

Сосновский, улыбаясь с торжеством, шагнул в сторону, взял из-за куста портфель и бросил его Виктору. Буторин и Коган сразу же стали расстегивать замки. Когда Шелестов, услышав сигнал, прибежал и сообщил, что немцев поблизости нет, то увидел, что на земле сидит угрюмый Майснер, а Сосновский рядом с ним увлеченно просматривает документы, извлеченные из кожаного портфеля. Рядом лежали два автомата. А Майснер теперь не выглядел арестованным. Как и положено, его шинель перетягивал ремень, на котором красовался подсумок с автоматными обоймами. Усевшись рядом, Шелестов стал лихорадочно просматривать документы.

– Они, Миша, это ведь они? Оригиналы?

– Они, не сомневайся, – согласился Сосновский. – Если бы фрицы решили нам подсунуть липу, то не стали бы так заморачиваться. Они поступили бы проще и надежнее. И, кстати, я хорошо знаю, как в рейхе оформляется документация. Подписи тоже настоящие.

– А что с Майснером? – кивнул на немца Шелестов.

– Терзания, – усмехнулся Сосновский. – Переживает, что я только что убил двух немецких солдат. Видите ли, когда абстрактно где-то на огромных просторах страны гибнут немцы, этот факт его не особенно трогает. Он даже нам помогает, чтобы Германия побыстрее проиграла войну. А вот эти два человека вызвали, видите ли, в нем сострадание. Себя лично считает виновным в их смерти, чуть ли не убийцей.

– А ты что?

– А я объяснил ему, что теперь у него нет иной дороги, кроме как ехать в Советский Союз. Получить у нас политическое убежище и строить новую жизнь. Хотя что будет в Германии после Гитлера, мы с тобой не знаем, но догадываемся. Он может вернуться на родину и помогать строить новую Германию. Как-то так я ему и объяснил.

Майснер неожиданно поднялся, одернул шинель и закинул на плечо ремень «шмайсера».

– Я прошу простить мне эту слабость, – заговорил он спокойно. – Поймите меня правильно, что это нелегко. Там, когда был бой и когда ваши разведчики убивали немцев, это был бой, там каждый стрелял в каждого. И там мне было страшно, там преобладали иные ощущения. Сейчас и здесь вы просто убили двух доверившихся вам немцев. Обманули и убили. Но это тоже война, однако с такой формой войны не может мириться сознание солдата. Я вас не осуждаю. Я просто пытаюсь объяснить вам, что пережил. Это мой долг, в том числе и перед погибшими здесь немцами. Долг приложить все усилия, чтобы прекратилась эта война, чтобы перестали гибнуть солдаты, чтобы правительство Германии поскорее поняло бессмысленность этой бойни и подписало мир с вашей страной. И вывела войска из Советского Союза.

Сосновский перевел Шелестову слова Майснера и собрался, было, объяснить немцу все его заблуждения по поводу мира. Но Максим остановил его.

– Не надо, Миша, пусть пока пребывает в плену собственных заблуждений и иллюзий. Они еще пока не поняли, что эта война закончится, но только не так, как они думают. У нее только один финал – разгром немецко-фашистских войск и войск их союзников, наши войска в Берлине, арест всех военных преступников и международный военный трибунал над ними. Мира подписывать в Германии не с кем. Это не правительство, это нелюди, нечисть, которых земля не должна носить.

Кузнецов не знал, но чувствовал, что грядет новая череда карательных операций. В населенные пункты стягивались войска. Причем пехотные части, егеря. Собирались по селам сводные отряды полицаев. Вдруг ужесточился пропускной режим на дорогах, участились обыски в городах и селах. Немцы неожиданно перекрывали целые кварталы и всех, кто оказывался внутри оцепления, старательно обыскивали, осматривали, допрашивали. В селах облавы и обыски по домам стали обычным делом. И когда на базу прибежал наблюдатель с опушки леса и доложил, что на дороге остановилась колонна немецких машин и высаживаются солдаты, командир партизанского отряда, не медля ни минуты, приказал сворачивать лагерь, брать только оружие и самое необходимое.

И тут в воздухе засвистели мины. В панике закричали женщины и стали хватать детей, заржали и стали рваться с поводов кони. Партизаны выбегали из землянок, на ходу забрасывая за спины вещмешки, застегивая ремни. Мины рвались, выворачивая комья не оттаявшей до конца земли, сбивали молодые неокрепшие осинки, они попадали в крыши землянок, разбрасывая бревна, калеча людей. То там, то здесь стали слышны крики раненых. А со стороны опушки уже раздавались автоматные очереди, длинными очередями били «дегтяри» и немецкие МГ. Это заслон вступил в бой с карателями, давая возможность отряду оторваться и уйти дальше в леса.

– Пашка, уходи, – заорал Кузнецов, увидев, что среди деревьев появились серые немецкие шинели. Враг охватывал базу отряда с двух сторон, отрезая от глухих брянских лесов. – Уходи, пока можно!

– Я с вами! – упрямо ответил паренек и, встав боком к дереву, дал несколько очередей в сторону атаковавших фашистов.

Несколько пуль попало в ствол, осыпав Пашку сбитой корой и мелкими ветками. Он пригнулся и бросился в сторону, к другому дереву. Все как учили: менять позицию почаще, не давать врагу обойти тебя, маневрировать. Женщины бросали на телеги нехитрый партизанский скарб, сажали детей и, нахлестывая коней, двигались дальше в лес. Но и с этой стороны появились фашисты, вон упала женщина в поварском переднике, повалилась на передние ноги и забилась раненая лошадь, в ужасе закричали дети. Кузнецов увидел, как комиссар отряда поднял нескольких бойцов и с криками «ура» бросился навстречу врагу в контратаку. Женщины хватали детей и на руках уносили дальше от поляны.

Партизаны сцепились с карателями. Началась дикая рукопашная, когда бились один на один, как звери. Удары наносили автоматами, ножами, лопатами, даже подвернувшимися под руку камнями, а когда не было ничего, то руками рвали рты, выдавливали глаза, кусали зубами. Самое страшное на войне – это рукопашная схватка, когда в один миг люди перед лицом неминуемой смерти перестают быть людьми. Убить врага любой ценой, любым способом, иначе умрешь. И люди дрались, дрались, дрались!

Упал комиссар с прошитой автоматной очередью грудью, один партизан, на которого навалились трое гитлеровцев, подорвал себя гранатой. Лес затягивало дымом от горевших землянок, хрипом и стоном дерущихся людей. Стрельбы почти не было, только крики, хруст костей, предсмертные вопли раненых. Кузнецов, судорожно вцепившись пальцами в окровавленное бедро, схватил Пашку за воротник и притянул к себе.

– Дурак, дурак! Беги в город, – выдохнул командир. – Передать надо, что случилось, что связи нет с большой землей, рации нет… беги, Пашка! На тебя вся надежда… Ты только добеги, сынок…

Пашка посмотрел на поляну, в глаза командира и, наконец, по-взрослому все понял. Он только кивнул, облизнув пересохшие губы, и бросился в сторону кустарника. Вслед ударила автоматная очередь, но пули злобно и с опозданием вгрызлись в мерзлую землю. Паренька на поляне уже не было.

Теперь Шелестов установил круглосуточное дежурство. Он чувствовал, что обстановка накаляется. Надо было срочно, любым способом вырваться из тыла немецких войск и вернуться с документами к своим. Пашки не было вторые сутки. После нападения гестаповцев на конспиративную квартиру связи с подпольем не было никакой. Надежда только на партизан и на прежний план эвакуации группы и секретных планов гитлеровцев. На лесной поляне должен сесть маленький У-2, забрать документы и двух членов группы. Второй самолет заберет остальных. Партизаны держали расчищенной небольшую площадку, которая позволяла сесть и взлететь легкому фанерному самолету. Правда, два человека в задней кабине утяжеляли машину, но все равно поляны должно было хватить для взлета.

– Максим, – Сосновский подошел и встал рядом с Шелестовым, глядя вдаль на речушку. – Надо рисковать. У нас мотоцикл, оденемся в немецкую форму и вдвоем прорвемся к партизанам.

– А если не прорветесь, если вас убьют? – возразил Шелестов. – Тогда и документы будут утеряны навсегда.

– Без документов, для налаживания связи, за помощью к партизанам прорвемся, – упрямо проговорил Сосновский.

– Обескровить группу? Четверо еще могут прорваться через линию фронта, просто хоть дойти до нее смогут. А двое?

– Куда, Максим? Фашисты явно стягивают войска на Орловско-Курском направлении. Нам не проскочить. Нужна связь с командованием, нужен самолет. А не будет связи, значит, и самолета не будет. Нужно искать рацию, нужно выходить в эфир по дежурному каналу.

– Если немцы готовятся к активной фазе операции на этом участке, они сейчас будут в своих тылах забивать морзянкой весь эфир. Боюсь, и с выходом в эфир мы опоздали, даже если и найдем рацию. Смотри!

Шелестов показал рукой вниз, где по берегу речушки у самой опушки леса кто-то бежал, то падая, то снова вставая на ноги. Темная фигура, так хорошо заметная на остатках снега, наметенного за зиму на опушке с подветренной стороны, исчезла. Максим приказал Сосновскому взять автомат и спуститься ниже к реке. Это мог быть кто-то из своих, а по его следам могли следовать и фашисты. Михаил кивнул и стал торопливо спускаться от развалин деревушки к речке. Шелестов встал за толстым стволом старой березы и стал осматриваться. Никакого движения, ни звуков моторов, ни лязга железа.

А потом из-за деревьев буквально вывалился грязный, закопченный паренек. Он упал, поднял голову и, тяжело дыша, стал смотреть на Шелестова. На его грязной щеке засохла струйка крови.

– Пашка! – крикнул Максим и побежал к пареньку, схватил его, поднял с земли, но, чувствуя, что Пашку не держат ноги, сам опустился рядом с ним на колени. – Откуда ты, чертенок чумазый? Откуда кровь? Ты не ранен?

– Не-е, – замотал Пашка головой, судорожно сглатывая сухой ком в горле. – Это пустяки, Максим Андреевич. Царапина. Осколком, что ли, зацепило, или я сам в лесу об сучок…

Подбежали Коган и Буторин, стали теребить Пашку, проверяя, не ранен ли он в самом деле, но тот только отмахивался и торопливо говорил:

– Меня командир послал. Кузнецов. Каратели в лесу. Связи нет, и рации нет. Там такое происходит, Максим Андреевич! Базы тоже больше нет. Кто в живых остался, ушли дальше в лес с бабами, с детьми. Убитых очень много.

Пашку усадили на бревно у входа в землянку. Коган смачивал тряпочку и протирал кожу на Пашкиной голове возле раны. Она и правда оказалась не такой уж страшной. Просто глубокая царапина. Смочив кусок чистой ткани водкой со словами «терпи, казак», Коган прижал ее к ране на голове мальчишки. Тот зашипел от жжения, втянул голову в плечи, но терпел. Аж слезы из глаз потекли.

– Ничего, зато заражения не будет, – одобрительно говорил Коган, продолжая прижимать тряпочку.

Буторин, молчавший все это время, держа сухую травинку во рту и задумчиво глядя на Пашку, тихо сказал:

– Значит, самолета у нас не будет.

– Не будет, – согласился Шелестов. – Придется ножками, самим топать. Времени у нас нет на поиски рации и попытки связаться со своим командованием. Боюсь, что и подполье в городе тоже подверглось нападению. Видать, у немцев информация появилась, где-то предатель. Хорошо, что Пашкины ребята с подпольем не связаны. Надеюсь, хоть они не попались.

– Не попадутся, – уверенно сказал Пашка, громко шмыгнув носом. Мы со взрослыми никак не связаны. Они нас гнали, говорили, что маленькие, вот мы и решили сами действовать. Это только я на связи был, мне доверяли.

– Вот что, Пашка, возвращайся домой, – Шелестов похлопал паренька по плечу. – Спасибо тебе за помощь. Ты нам правда очень помог. Не знаю, что бы мы без тебя и твоих ребят делали.

– Так я еще могу… – начал было Пашка, но Шелестов сжал его руку, и тот замолчал.

– Можешь, знаю. Но теперь обстановка сложилась другая. Твое дело сейчас, как командиру, вернуться в город к своим бойцам, к своим помощникам. Убедись, что все целы, что никто от карательных операций не пострадал. Осторожно выясни, насколько пострадало подполье. И самое главное, никаких активных действий. Сейчас ты владеешь очень важной информацией, и на тебе большая ответственность. Не исключено, что следом за нами придет еще одна разведгруппа. Они выйдут на связь с подпольем. А из подпольщиков только ты один знаешь, что мы живы, что документы найдены, что мы остались без связи и направляемся к линии фронта. В городе должен остаться человек, который это знает и передаст нашим. Понял задачу, боец?

– Так точно, Максим Андреевич, – серьезно ответил Пашка.

И Шелестов вдруг увидел, понял, как за эти дни повзрослел мальчишка. Сколько же крови, сколько горя прошло через его мальчишеское сердце, оставив раны! Когда они зарастут и зарастут ли?

Пашку накормили, и он уснул в землянке. Максим развернул карту на земле, и группа склонилась над ней. Теперь уже вместе со всеми в обсуждении принимал участие и Майснер.

– Первое, что мы должны сделать, – заявил Шелестов, это в логично обоснованном месте оставить распотрошенный портфель и следы уничтожения документов. Следы должны быть убедительными. Например, как результат взрыва гранаты. Или остатки портфеля и документов в потухшем костре.

– Я смогу скопировать, переписать несколько второстепенных документов, – предложил Сосновский, – а остатки оригиналов подбросим в обгоревшем виде на место «уничтожения».

– Согласен, – кивнул Шелестов. – Это будет убедительно. Дальше направляемся не самой короткой дорогой к передовой. На Орловско-Курском выступе со стороны немцев тоже ведутся работы по эшелонированию обороны, и туда, как мы видим из документов, стягиваются большие силы. Там немцев больше, чем в Берлине! Не пробиться!

– Если они стягивают войска с других участков фронта, – пожевывая сухую травинку, добавил Буторин, – тогда они снимут и перебросят сюда части с харьковского направления, с южной Украины, из-под Москвы. Единственное направление – севернее Орла. Больше дней потратим, но зато там оборона тоньше. Лазейку всегда можно найти.

– Внаглую надо, – неожиданно предложил Коган. – Нечего по кустам шарахаться.

– В каком смысле? – не понял Шелестов.

– В прямом. Мотоцикл у нас есть, два убедительных «немца» у нас есть – Миша с Майснером. Нам бы к мотоциклу еще легковушку, а лучше бронетранспортер не самый тяжелый. И по Калужской дороге внаглую попрем. Уж когда совсем прижмут, тогда отобьемся, бросим технику и налегке дальше пойдем. Но за день-другой мы запросто до своей передовой доехать сможем. Что там ехать до Калуги? Две сотни километров? Три часа ходу по шоссе.

– Ну, ты Наполеон, Боря! – усмехнулся Буторин. – А что, вариант не самый плохой. Можем и проскочить. Только документы надо упаковать так, чтобы влаги не боялись. Кто знает, где и как нам придется пробиваться?

– Карл, вы согласны с нашим планом? – спросил Шелестов, когда Сосновский перевел немцу суть идеи.

– Да, я иду с вами. Считайте, что с этого момента я боец вашей Красной армии.

Глава 7

Буторин вызвался проводить Пашку. И когда он с парнишкой ушел, Шелестов вместе с товарищами принялся готовиться к опасному переходу. Бойцы почистили оружие, разложили по вещмешкам патроны, продукты, сухое белье. Много с собой брать нельзя – группа должна быть мобильной и идти налегке. Каждый понимал, что либо удастся пробиться за один-два дня, либо не удастся совсем. Пару дней протянуть без еды не сложно. Сложнее без воды. И нужнее всего патроны и гранаты.

– Всем отдыхать. Будем ждать Виктора, – сказал Шелестов. – Наблюдателям меняться через каждый час. Я первым, потом Коган, затем Сосновский.

– Я четвертый? – спросил Майснер.

– Нет, – Шелестов помедлил. – Так долго ждать мы не можем. Если Виктор не вернется через три часа, мы уходим.

Прошел час. Шелестова сменил Коган. Максим спустился вниз, улегся на лежанку и закрыл глаза. Надо отрешиться от всего, надо отдохнуть, хотя бы час поспать. Напряжение изматывает нервную систему, мешает мыслить спокойно. А в ближайшее время придется принимать решения быстро, почти интуитивно. И они должны быть правильными. Он постарался, лежа с закрытыми глазами, думать отрешенно, вызывая в памяти просто голубое небо и белые барашки облаков, слышать пение жаворонка в этой бездонной синеве, чувствовать запах скошенных трав, вкус парного молока. Тишина и покой, покой на душе, безмятежность. И руки матери, наливавшей в кружку молоко, и сильные руки отца, нарезавшего крупными ломтями ржаной хлеб. Как это вкусно – ржаной хлеб и холодное молоко!

Сухой треск очередей «шмайсеров» ворвался в сознание сразу. Это было недалеко, совсем близко. Одни автоматы стреляли короткими очередями, другие били длинными. Шел бой! Шелестов вскочил с лежанки и выбежал наружу. Коган уже бежал к нему, показывая рукой в ту сторону, куда недавно ушел Буторин проводить Пашку.

– Метров пятьсот! Не больше! Идут сюда… Наверное, Виктор нарвался.

Из землянки выбежали Сосновский и Майснер. Шелестов приказал забрать с собой вещмешки, а в землянке, как они и договаривались, взорвать портфель гранатой, сжечь несколько листов бумаги и разбросать обожженные документы, те, что не являются особо ценными и которые скопировал Сосновский. Михаил кивнул и бросился вниз.

– Борис, выдвигайся правее лесом. Постарайся понять, что там происходит. Если есть возможность, помоги Виктору огнем. Мы закончим здесь и займем позицию в лесу. Самое главное, постарайся понять, сколько фашистов.

Снимая с плеча автомат, Коган побежал в лес. Появился Сосновский с тонким шнурком в руке. Он закрыл дверь в землянку, а потом дернул шнурок. Гулко ударил взрыв, уши заложило, а из щелей потянуло удушливым кислым дымом. Разбросав обожженные обрывки документов, разведчики побежали в лес навстречу выстрелам.

Небольшая промоина, протянувшаяся извилисто по лесу, сразу привлекла внимание Шелестова. В нескольких местах потоки воды подмыли корни деревьев, и те накренились, растопырив толстые корни как огромные лапы. В некоторых местах они создавали почти идеальные дзоты.

– Здесь встретим, – распорядился Шелестов. – И лесок впереди немного реже. Имейте в виду, что времени и патронов на долгий бой у нас нет. Стрелять наверняка и короткими очередями.

Трое разведчиков залегли, выбрав себе основные и запасные позиции. Разложили запасные обоймы к автоматам, гранаты. Где-то справа впереди находился Коган, и Шелестов очень на него наделся. Надо вытащить Буторина и дать немцам по зубам так, чтобы они отказались от боя и преследования. Сколько бы их там впереди ни было.

Шелестов сразу увидел Буторина, как только тот выскочил из-за деревьев. Виктор бежал зигзагами, бросаясь то в одну, то в другую сторону. Иногда он останавливался, если попадался толстый ствол дерева. Тогда он прятался за ним и давал из-за этого укрытия пару очередей. И потом снова бежал. До позиции группы ему было бежать метров двести, а Шелестов уже видел первых гитлеровцев. Те вели себя не очень осторожно. Бежали, не особенно прячась, только когда Буторин начинал стрелять, они прятались за деревьями, падали на землю. Но потом поднимались и снова гнали его. Это выглядело именно так: они гнали русского, как охотники – зверя. И, видимо, уверились в том, что он один и что у него сейчас кончатся патроны.

А потом Буторин увидел Когана. Видимо, тот крикнул, и Виктор мгновенно метнулся в сторону и скрылся за кустарником. Хорошо, сейчас Борис ему все объяснит. Немцы появились. Их было всего человек пятнадцать. Они перекликались, озирались, пытаясь понять, куда делся русский. Кто-то отдал приказ, и гитлеровцы стали стрелять по кустам, надеясь, что русский залег там. Им ответили два автомата. Один немец повалился как подкошенный, второй схватился за руку и опустился на землю за деревом. Фашисты мгновенно развернулись в сторону выстрелов, рассредоточились за деревьями и открыли ураганный огонь. Потом перебежками по два человека стали приближаться к позициям Когана и Буторина. Все они были как на ладони.

– Огонь! – крикнул Шелестов и прицелился.

Три автомата из засады били короткими очередями по немцам. Тем некуда было спрятаться на открытом месте. Шестеро уже упали, скошенные пулями. Остальные попятились, пытаясь как-то укрыться за деревьями, но огонь по ним велся теперь с двух сторон. И тогда немцы побежали. Разведчики дали им вслед еще несколько очередей, убив еще двоих гитлеровцев.

Подбежали и спрыгнули в промоину Коган и Буторин. Шелестов кинул Виктору его вещмешок.