Призрак в мундире

– Ну что, Виктор, – позвал Шелестов. – Уходим!

– Подожди-ка, – вдруг напрягся Буторин и удержал одного из партизан, который начал вставать на ноги. – Максим, посмотри вон туда! Видишь три березки, а слева небольшой холмик?

Шелестов стал всматриваться. В лесу становилось заметно темнее, но он все же уловил движение. Нет, это не собака, не зверь. Это человек. Он то стоял подолгу за деревом, то медленно проходил несколько шагов и снова надолго замирал на одном месте. Кто мог там так осторожно бродить? Партизан? Может быть, кто-то из местного населения? А что ему делать в нескольких километрах от села? Идет из города домой? Немцу там точно нечего делать. Если он один. А если их там несколько человек, если их много?

– Да один он, один, – как будто прочитал мысли Шелестова Буторин. – Давай я возьму его?

– Ладно, Виктор, давай! – разрешил Шелестов. – Но смотри, убедись сначала, что он один.

Буторин кивнул и исчез за деревьями справа. Шелестов ждал, продолжая наблюдать. По цепочке партизаны передали друг другу команду наблюдать и оповещать обо всем подозрительном. Как ни старался Максим, но он так и не увидел, когда Буторин пересек дорогу. Темнело быстро. Через полчаса в лесу было уже так темно, что Шелестов перестал видеть что-либо за первым же рядом деревьев на другой стороне дороги.

А Буторин, спустившись чуть правее к дороге, скрываясь за высоким кустарником, выждал немного, приглядываясь к одинокой фигуре в лесу напротив. Убедившись, что незнакомец больше смотрит под ноги, чем по сторонам, он быстро прополз по дороге и затаился в кювете. Потом он выбирал момент, когда незнакомец двигался, и сокращал расстояние до него. Когда стемнело и до человека оставалось всего метра три, Виктор разглядел на незнакомце немецкую шинель без ремня. «Попался, голубчик!» – обрадованно подумал он, вешая автомат на ремне на шею. Несколько почти неслышных шагов – и он почти догнал немца. Тот все же услышал шаги и резко обернулся, но было уже поздно что-то предпринимать или бежать.

Буторин перехватил поднятую руку немца, в которой оказался пистолет, и сильной подсечкой опрокинул его на землю, одновременно выкручивая руку. Немец вскрикнул, вцепился пальцами в землю, но Буторин вырвал из его руки пистолет, отбросил в сторону и перехватил пленника под горло. Прижимая вывернутую руку коленом, он быстро похлопал немца по карманам, ощупал его ноги и рукава. Оружия не было. Низко наклонившись, Буторин разглядел на левом виске немца небольшой шрам. Но погоны на шинели были не унтер-офицерские. Обычные погоны рядового солдата. До сих пор во время схватки незнакомец лишь кряхтел и хрипел. И Буторин не слышал ни одного слова. Теперь он просто с силой ударил пленника по ребрам костяшками пальцев, и тот вскрикнул, тихо выругавшись по-немецки. Порядок, немец. Лишь бы это был тот самый немец.

Они отошли от дороги на несколько километров, а затем, на дне большого оврага усадив пленника на землю, Шелестов включил карманный фонарик и осветил им лицо немца. Школьная программа немецкого языка и словарный запас, пополненный во время войны, позволяли ему задать несколько понятных вопросов этому человеку.

– Назовите свое имя, – приказал Шелестов по-немецки.

– Не стреляйте, – взмолился немец. – Меня зовут Майснер. Карл Майснер. Вы партизаны?

– Что вы там искали? – проигнорировав вопрос немца, спросил Шелестов, присматриваясь к шраму на виске у пленника.

– Я не нацист, – заговорил немец, – меня арестовали. Меня могут расстрелять. Я сбежал и прячусь.

– Я вас убью, если вы будете кричать. Вы пойдете с нами.

До города они добрались лишь под утро. Сосновский и Коган ждали на базе. Они обрадовались, когда Шелестов и Буторин наконец появились. Оба бросились было обнимать и хлопать товарищей по спинам, но тут увидели, что те пришли не одни.

– Это еще кто? – удивился Сосновский и немного выкрутил фитиль керосиновой лампы.

Немец прикрыл глаза от яркого света. Коган присвистнул от удивления, сразу поняв, кто перед ним. Шелестов подтолкнул немца вперед к лавке и велел садиться.

– Дайте чего-нибудь пожрать, ребята, – попросил он.

– Всем? – спросил Сосновский. – И ему тоже? Кто это?

– Судя по всему и по его признанию, это Карл Майснер, – ответил Буторин, сидевший на лавке у двери. Он вытянул ноги, наслаждаясь отдыхом. – Мы его взяли, когда он шлялся вдоль дороги по лесу в том месте, где и произошел тот злосчастный бой и когда пропал портфель. Давай, включайся, лингвист! Поговорим с ним. Не врет ли.

И пока Коган подогревал чайник на самодельном очаге, Сосновский начал допрос. Майснер точно ответил: где, в какой части и в какой должности он служил. Когда, во сколько и в каком месте сбежал от охраны во время нападения партизан. И где его держали с другими арестованными, кто выжил во время боя, когда пропали важные документы.

– Мы прибыли сюда специально, чтобы освободить вас из-под ареста, – сказал Сосновский. – Советскому командованию нужен тот портфель с документами, который не удалось захватить нашим разведчикам. Группа погибла, как вы знаете, а портфель пропал. Где он? Вы знаете?

– Я просто немецкий солдат, – заговорил Масйнер, – я даже не нацист. Меня призвали в армию, и, как гражданин, я исполнил воинский долг в соответствии с конституцией. Вы меня будете осуждать за это?

– Вы не солдат, вы унтер-офицер, – напомнил Сосновский. – Я могу вам напомнить про вербовку вас советским разведчиком еще в прошлом году. Вы дали согласие работать на советскую разведку. Пришло время активных действий. Где портфель с документами?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – пожал Майснер плечами.

– Не валяйте дурака, – усмехнулся Михаил. – Советский разведчик вышел на связь, и вы по его заданию подменили водителя в машине адъютанта командующего группой армий «Центр». Вы заняли его место в машине, вы везли генерала из Рославля, забрав его на военном аэродроме. Вы, когда началось нападение перед въездом в Брянск, застрелили в упор из пистолета генерала, нашли в его кармане ключ, отстегнули цепочку и скрылись с портфелем. Было бы проще, если бы вам задавал вопросы тот самый разведчик, который вас вербовал. Но капитан Алексей Анохин погиб в оккупированном Брянске, когда пошел на контакт со связником. Их выследило гестапо, и он погиб, подорвав себя гранатой.

– Я не понимаю, – пробормотал снова Майснер, но уже без прежнего энтузиазма.

– Все ты понимаешь, – заверил Сосновский. – И когда победным маршем в нашу страну шел убивать и насиловать, ты все понимал. И когда по соплям получили в Сталинграде, когда армия ваша стала катиться назад, ты тоже понял, что победы и торжества нацизма не будет. И ты решил переметнуться, жизнь свою купить сотрудничеством с советской разведкой. Правильно, так у тебя будет шанс остаться в живых и вернуться после войны в Германию. А люди все еще гибнут! И подпольщик погиб, и Анохин погиб, и группа, которая атаковала колонну, тоже погибла. А ты тут сидишь и ваньку валяешь перед нами.

– Я правда не знаю, где портфель с документами, – вдруг признался Майснер. – Вы все правильно рассказали, так и было. Только с портфелем убежал не я, а сменный водитель Рудольф, который сидел на переднем сиденье. Я передал ему портфель. Но он исчез. Пропал без вести. Рудольфа нет среди убитых, нет среди арестованных.

– Мы пытались вас освободить, но вы сбежали во время нашего нападения. Вы меня узнаете? Это ведь я за вами бежал тогда и уговаривал остановиться.

– Да, я вас узнал, – кивнул Майснер. – Но я вам не поверил, думал, что это провокация гестапо. Вы слишком хорошо говорите по-немецки. Я подумал, что вы действительно немец, или это так и есть?

– Для дела это не важно, – отрезал Сосновский. – Вас возили на допросы в гестапо?

– Да, каждый день. Пытались запутать, пытались очными ставками поставить под сомнения показания и понять, кто из нас говорит неправду. Им тоже нужен портфель.

– Значит, Рудольф с портфелем скрылся, а вы думали, что он его спрятал где-то здесь?

Сосновский допрашивал Майснера и тут же переводил его ответы Шелестову. Максим слушал внимательно, сопоставляя факты, пытаясь уловить логику событий. Но в общую картину исчезновения документов, которая сформировалась раньше, стали вплетаться все новые и новые элементы. Теперь вот этот Рудольф. Значит, надо искать Рудольфа. Вычислить, где он может прятаться, как он себя повел в этой непростой ситуации.

– Расскажите нам об этом Рудольфе, – попросил Шелестов.

Буторин вернулся через две минуты и махнул рукой. Все спокойно. Шелестов вышел из-за угла дома и подошел к товарищу. Коган пролез в щель забора и тоже встал рядом. В доме, где на первом этаже располагалась явочная квартира, не светилось ни одно окно. Дом как будто вымер. Неприятное зрелище – дом-мертвец. Весь город как мертвец. Хоть бы одна собака залаяла. Так и собак нет.

– Значит, так, – тихо заговорил Шелестов. – Повторяем еще раз: Виктор идет на конспиративную квартиру. Я отслеживаю путь отхода от угла дома через развалины и к оврагу. Ты, Борис, если что, помогаешь уходить твоим лазом у забора и через парк, а потом по мосткам через реку. Помните, что возможно наблюдение гестапо за квартирой, поэтому даже если ничего и не произойдет, то Виктор уходит своим путем, а мы прикрываем его до места встречи у разрушенной водонапорной башни. Осторожнее, ребята. Без помощи подполья нам никак нельзя, нам нужны люди, которые хорошо знают город. Мальчишки нам хорошо помогают, но опытные подпольщики имеют больше представления о положении дел в городе и более осторожны. Могут дать более дельные советы. Друзья Пашки – хорошие исполнители, а нам нужны опытные умные головы и их советы. Так что вперед.

Прикрывая автоматы полами брезентовых рабочих курток, все трое разошлись в темноте, занимая позиции. Буторин убедился, что все на местах, и двинулся вдоль дома, то останавливаясь, то снова осторожно передвигаясь. И вдруг он присел на корточки и буквально слился со стеной. Шелестов напрягся. Что случилось, что Виктор заметил? И сразу увидел темные фигуры, услышал звуки тихих осторожных шагов. Один, два, три… «Человек десять», – подумал Шелестов. Темные фигуры промелькнули во дворе дома. Несколько человек притаились в темноте на улице: кто у стены дома, кто слившись с темными стволами старых деревьев. Кто это? Партизаны или фашисты? Положение у Буторина опасное. Его могут заметить в любой момент. Только перестрелки с партизанами нам не хватало! Вдруг это они наведались на конспиративную квартиру? А если немцы? Если кто-то выдал гестапо подпольщика? Сложно что-то предпринять в такой ситуации. Тем более что группа рассредоточена и команду не передашь, не посоветуешься.

В глубине темного дома раздался удар, что-то громко треснуло. Топот ног – и снова тишина. Затем там что-то разбилось большое и стеклянное, снова шум, видимо, в стену ударился табурет. Шелестов прислушивался. Наверное, Буторин слышит больше, он находится у самого окна. И это звуки не мирного разговора. Это арест! И вот затопали ноги, теперь уже в коридоре. Из подъезда буквально выволокли человека, который не мог стоять на ногах. Четверо подняли его за руки и за ноги и потащили к парку, за которым, видимо, гитлеровцев ждала машина. Попарно от деревьев и от стены дома стали отделяться фигуры, которые тоже стали исчезать в парке. Шелестов неслышно двинулся в том же направлении. Сейчас он мог идти к дороге, прикрываясь деревьями и непроглядной темнотой. Нужно было что-то предпринять. Этот человек не должен попасть в руки гестапо.

Вот и улица. Здесь светили два фонаря на столбах. Несколько освещенных окон в зданиях. Шелестов присел за каменной тумбой, оставшейся после рухнувшего памятника. Две легковые машины, около них топчутся двое. Видимо, водители. А вот и те, кто захватил подпольщика. Из парка выбежали сначала двое и отдали какой-то приказ. Водители сразу бросились занимать места за рулем. Теперь из парка четверо вытащили тело связника. Рядом послышались шаги. Шелестов быстро обернулся и увидел Когана.

– Что делать будем? – спросил Борис, присаживаясь рядом. – Виктору никак не смог сообщить. Не знаю, как он будет реагировать. Хорошо, тебя нашел.

– Будем действовать вдвоем, – решительно заявил Шелестов. – На тебе головная машина. Она тронется первой. Я беру вторую, в которой подпольщик.

Разведчики смотрели, как во вторую машину затолкали беспомощное тело. Один из гестаповцев сел на переднее сиденье, остальные убежали куда-то по улице и скрылись в темноте. Там вдруг мелькнул свет фар, и заработали автомобильные двигатели. «Ясно, не хотели привлекать внимание к большому количеству машин ночью и оставили машины в стороне», – понял Шелестов, загоняя патрон в патронник и снимая с предохранителя пистолет, находившийся за ремнем. Обе машины включили фары, и первая тронулась. Шелестов толкнул локтем Когана, тот сразу исчез, отодвинувшись за дерево. «Теперь мое дело», – подумал Шелестов и поудобнее поставил ногу, чтобы толчок был сильным и он выпрыгнул на улицу быстро и неожиданно.

Тронулась и вторая машина, и тут же раздались автоматные очереди. «Шмайсер» Когана бил короткими очередями. Борис оставался за деревом и стрелял, вскинув оружие к плечу. Первой очередью он убил или ранил водителя и того, кто сидел на переднем сиденье. Машина сразу нелепо вильнула из стороны в сторону и врезалась в дерево. Еще две короткие очереди по кабине, по тем, кто сидел на заднем сиденье. Двери распахнулись. Один гестаповец в гражданском выскочил и тут же свалился на асфальт, второй попытался отбежать от машины, но автоматная очередь прошила его грудь, и он повалился набок, ударившись головой о камни.

Шелестов происходящего не видел. Он только слышал звуки стрельбы. Коган делает свое дело, и надо надеяться, что с этой стороны угрозы не будет. Надо надеяться, что Борис справится.

Как только поднялась стрельба, вторая машина сразу остановилась. Мгновенно открылась передняя пассажирская дверь, и из машины показался человек с автоматом. Шелестов ждал этого момента, поэтому выстрелил в него длинной очередью, старясь бить так, чтобы пули не задели лежавшего на заднем сиденье подпольщика. Вторая очередь по водителю. Дверь с его стороны открылась, но оттуда только свесилась голова убитого шофера.

Выхватив пистолет и держа автомат в левой руке, Шелестов бросился к машине. Задняя дверь приоткрылась, и блеснули две вспышки пистолетных выстрелов. Максим кинулся вправо, прикрываясь капотом машины, потом сразу влево. Этим маневром, не сбавляя скорости, он смог сократить расстояние до автомобиля. Ему повезло, что у гестаповца сдали нервы. Видя, что все его товарищи в первой машине перебиты, что помощи ему ждать неоткуда, он открыл дверь и бросился на землю. Довольно умело перекатившись, он вскочил и метнулся в сторону темного парка. Шелестов услышал только громкий вскрик. Он снова взялся за автомат, но из парка выбежал Буторин, отряхивающий колени брюк.

– Ну вы циркачи! – громко крикнул он. – Давай, Максим, в машину. Сейчас остальные будут здесь. Я прикрою. Черт, уходите!

По стенам пробежал быстрый луч света, взревел мотор. Это по соседней улице летели машины. Коган подбежал и выбросил на асфальт тело гестаповца. Шелестов вытащил водителя, протянул руку, пощупав шею подпольщика. Уловив пульс, он сел за руль. Жив. Теперь бы оторваться. Коган запрыгнул на переднее сиденье, и машина сорвалась с места. Сзади сначала ударил пучок света, а потом поднялась страшная стрельба. Кажется, Буторин стрелял сразу из двух автоматов. Ему начали отвечать. Сильный удар, фары погасли. Шелестов в зеркало увидел, что вторая машина пыталась объехать столб, но попала под огонь Буторина и остановилась. Значит, попал в водителя. Только бы Виктор сумел уйти! «Уйдет, – оборвал себя Шелестов. – Обязательно уйдет. У него опыта не занимать. Не в таких переделках бывал!»

Глава 5

За сегодняшнее утро патрули проверили документы у Сосновского дважды. Плохой признак. Настороженность патрулей или приказ командования, предписывающий быть более бдительными? Через город на запад и северо-запад за вчера и сегодня прошли примерно два батальона пехоты и две минометные батареи. Это явление можно списать на обычную ротацию войск, но наличие среди этих частей трех машин радиопеленгации говорило о другом. Готовилась какая-то операция. И, очевидно, против партизан. «Надо сообщить о моих наблюдениях, – решил Сосновский. – И как можно скорее. Надо предупредить партизан о возможных массовых карательных операциях. И пора сменить документы. Примелькался я уже».

Здание, в котором до войны располагался городской отдел милиции, теперь стало тюрьмой. За два дня Сосновский присмотрелся к нескольким зданиям, в которых содержались арестованные. Наверняка там есть не только невинные, схваченные во время облав и по каким-то подозрениям. Там есть и настоящие подпольщики. Вот кто нам нужен, вот кто нам поможет найти этого загадочного Рудольфа, у которого может находиться портфель с документами. Если Майснер, конечно, не врет. Что-то с каждым днем все меньше у Михаила оставалось к нему доверия.

Стараясь не привлекать к себе внимания немцев, Сосновский сделал крюк, обходя квартал, и снова вернулся к зданию милиции, но уже пройдя через развалины. И осторожно, чтобы не хрустел под ногами битый кирпич, Михаил подошел к разбитому оконному проему и сразу увидел двоих в гражданской одежде правее и ниже от себя. Он сразу замер, медленно поворачивая голову и осматриваясь. Что за чертовщина, кто это? Партизаны? Что они задумали? Наблюдают или хотят напасть? С автоматами, и у одного за поясом две гранаты. Сосновский машинально нащупал пистолет в кармане и открыл кобуру на ремне. «Убраться бы мне отсюда, пока я не влип в историю, – подумал Михаил. – Нельзя мне светиться, у нас свое задание».

Сделав шаг назад, Сосновский понял, что опоздал. К входу в здание подъехала машина. Двое автоматчиков выволокли из кузова избитого человека со связанными за спиной руками. Офицер выпрыгнул из кабины, подошел к солдатам и приказал им что-то, энергично взмахивая рукой. Из здания вышел еще один офицер, отсалютовал нацистским приветствием, выбросив вперед вытянутую руку. За ним появились еще несколько солдат. И тут на большой скорости к зданию подлетела легковая машина, из нее поверх опущенных стекол ударили автоматные очереди. Один из офицеров и несколько солдат упали как подкошенные, двое успели забежать внутрь здания, но в дверь тут же влетела граната. Грохот взрыва, полыхнуло огнем, полетели стекла, из здания вырвались струи дыма и пыли. Неизвестные подхватили связанного пленника под руки и затолкали в машину. Со стороны развалин напротив и бокового рухнувшего дома по окнам здания стали бить автоматными очередями, побежали люди. Еще две гранаты полетели в окна, и снова оттуда полыхнуло огнем, поднялось облако пыли и дыма.

Улицу затянуло пылью так, что Сосновский с трудом различал брошенный у входа грузовик. Бой шел уже на первом этаже здания, и Михаил решил, что сейчас, в дыму и пыли, ему следует постараться убраться отсюда. Разгоряченные боем партизаны не станут разбираться в том, свой он или нет. Достаточно немецкой формы на Сосновском, чтобы просто получить пулю без предупреждения. Низко пригибаясь, он стал выбираться из развалин, чтобы краем улицы добраться до перекрестка и скрыться за углом. Там близко выход из города. Сюда вот-вот съедутся немецкие подразделения и оцепят весь район. И тогда, с его липовыми документами, Михаил может запросто угодить в гестапо.

Несколько шагов по битому кирпичу – и тут Михаилу пришлось упасть на землю. Автоматная очередь прошла рядом с его головой. Пули били в кирпичную стену, выбивая из нее град мелких осколков. Сосновский достал пистолет и осмотрелся: нет, стреляли не в него, это отстреливаются из здания блокированные там немцы. Вскочив, Михаил пробежал несколько метров и снова упал в небольшое углубление, образованное двумя грудами кирпича. И тут он заметил, что впереди кто-то шевелится. Присмотревшись, он разглядел ноги в хороших, дорогих офицерских сапогах. «Пристрелить гада, – мелькнула первая мысль в голове. – Скрыться решил!» Но, подобравшись ближе к фрицу, Михаил узнал в нем того самого молодого офицера, что вышел из здания перед самым нападением встречать машину с арестованным. И тут профессиональное чуть подсказало, что надо не убивать этого фашистского молокососа, а, наоборот, следует помочь ему спастись.

Одним броском Сосновский добрался до ямы и упал рядом с немцем. Тот вскрикнул от испуга и попытался повернуться на бок. В его руке мелькнул пистолет. Михаил ударил офицера по руке, сжал его кисть и прижал к земле.

– Не шумите! – грозно сказал Сосновский по-немецки. – Вы выдадите нас партизанам.

– Кто вы? – сдавленно спросил немец, бегая округлившимися от страха глазами.

– Гауптман Юрген Бойтель! Вы что, ранены?

– Нога… – простонал немец.

Сосновский посмотрел на ноги молодого человека и увидел, что одна штанина выше колена в крови. Но пуля не пробила мягкие ткани, она лишь прошла вскользь, порвав кожу и вызвав кровотечение, причем не очень обильное. «А парень-то слабак», – подумал Михаил и дернул немца за руку.

– Держите себя в руках. Рана неопасная, сейчас выберемся в безопасное место, и я вас перевяжу. Ползите за мной, если хотите остаться в живых. Партизан много, они захватили часть города, и нам надо выбираться на окраину, к лесу. Я знаю куда. Держитесь за мной и останетесь живы.

Сосновский пополз между кучами битого кирпича, по развороченной земле. Он полз очень осторожно и внимательно осматривался. Шанс быть убитым партизанами был велик. Глупая смерть и очень вредная для их задания. Немец со стонами и проклятиями полз следом, старательно прижимаясь к камням. Жить ему хотелось, очень хотелось, и вел он себя поэтому как надо. Добравшись до конца разрушенной улицы, где в воздухе было уже меньше пыли, Сосновский помог немцу подняться, забросил его руку себе на плечо и быстро перетащил ослабевшего спутника на другую сторону дороги. Здесь, между сараями, сгоревшими заборами и воронками, он потащил раненого через кустарник подальше от окраины города. На опушке леса Сосновский снова оглянулся. Он видел, как к месту боя летят мотоциклы, как двигается немецкий бронетранспортер и грузовики с солдатами, но говорить об этом раненому не стоило. И видеть этого он не должен. Сосновский поспешно потащил немца в лес и минут через десять на полянке уложил его на землю, усыпанную толстым слоем хвои.

– Уф, – Михаил упал рядом с немцем на землю, тяжело дыша и вытирая ладонью лоб. – Ну, так кто вы, мой друг по несчастью?

– Унтерштурмфюрер Рихард Кранц. Я сотрудник четвертого отдела РСХА.

– Гестапо, – понимающе кивнул Сосновский. – Ну, давайте я вас перевяжу, Рихард.

Михаил не стал снимать свой китель и рвать собственную рубашку. Даже неопытный гестаповский лейтенант сообразит, что незнакомый гауптман под кителем имеет советское нижнее белье, но никак не рубашку, которую носят все офицеры рейха. Поэтому Сосновский распорядился, чтобы китель снял немец. Он оторвал рукав от его рубашки, разорвал по длине вдвое и перебинтовал рану на ноге гестаповца. Затем он снял с раненого брючной ремень и перетянул ему ногу выше раны, в чем не было абсолютно никакой необходимости. Просто Сосновскому надо было, чтобы немец не смог убежать, когда поймет, кто перед ним. А со штанами, которые норовят свалиться, далеко не убежишь.

– Спасибо вам, Юрген, – устало кивал немец. – Вы спасли мне жизнь, я ваш должник.

– Это долг каждого честного человека, – буркнул Сосновский, соображая: то ли начать допрашивать немца сейчас и здесь, то ли найти способ доставить его на базу группы. – Вот что, мой друг, лежать нельзя, надо уходить и искать любую немецкую часть или подразделение. Нужна связь с командованием. Мы с вами были свидетелями нападения партизан, и наш долг рассказать все, что знаем. Мы ценные свидетели. Там погибло слишком много людей. Вперед, дружище!

Унтерштурмфюрер с готовностью подал руку своему старшему товарищу, снова оперся о его плечо, и оба двинулись через лес к другой окраине города, где располагалась база группы. Дважды Сосновский едва не сбился с дороги, но, вовремя заслышав звук автомобильных моторов, снова углублялся в лес. Гестаповскому лейтенанту было плохо. Он явно не особенно сильно соображал сейчас из-за страха, из-за своего ранения, которое считал опасным. Он все время спрашивал, найдется ли врач, будет ли оказана ему медицинская помощь. Они плутали до вечера, долго отдыхали в чащобе. Сосновский поил раненого из родника, зачерпывая воду его же фуражкой.

Наконец они добрались до первого секрета, который выставили партизаны вокруг базы разведчиков. Немец был в шоке, когда увидел двух бородатых мужчин с автоматами. Они обыскали его, отобрали пистолет и повели куда-то по пустырю. Он все понял, но шок, видимо, был так силен, что Кранц вел себя как послушный теленок. И когда немца ввели в переоборудованный сарай, служивший базой советской разведгруппы, он просто упал на лавку у стены, едва не потеряв сознание.

Сосновский снял шинель, с сомнением осмотрел ее и повесил на гвоздь.

– Замучаешься чистить, – проворчал он. – Пришлось из-за этого гада ползать там по кирпичам. Еще неизвестно, будет ли от него какая польза, а вот единственный мундир я, кажется, изгадил основательно. Теперь в таком виде и не покажешься в приличном месте.

– Ничего, найдем тебе новую шинель и штаны, – пообещал Шелестов. – В крайнем случае, заплатки на колени нашьем. Начинай допрашивать нашего гостя. Он из гестапо? Вижу по петлицам, что не армейский офицер.

Сосновский уселся за стол, накинул на плечи старый ватник и стал смотреть на немца. Тот сидел съежившись, бледный от страха.

– Рихард Кранц, вы находитесь в плену у советских партизан, – объявил Михаил. – Я знаю, что в вашей среде партизан называют как угодно, даже бандитами. Сразу расставлю акценты: у вас, как представителя Германии, которая напала на нашу страну, развязала эту войну и оккупировала часть территории Советского Союза, нет права обвинять советский народ в том, что он поднялся с оружием в руках и воюет с вашей армией всеми доступными способами. Вы агрессор, а мы защищаем свою землю. Это понятно? Мы на вас не нападали, поэтому бандитами мы считаем вас. И относиться к вам как к бандитам у нас есть право защитников Отечества. А теперь первый вопрос. Что за атака была сегодня на вашу тюрьму?

– Но это же ваши, партизаны, напали, я так понял, – взмолился немец. – Почему вы меня спрашиваете?

– Потому что партизан так много, что они вполне не могут знать друг друга в лицо, – усмехнулся Сосновский. – Отвечайте, если хотите жить!

– Я… – замялся немец, – я не знаю. Я могу только предполагать. Я всего лишь младший офицер и не владею полной информацией. Я просто знаю, что в камере содержался один из лидеров… э-э… вашего партизанского движения. Его фамилия Лиственчук. Видимо, целью нападения было его освобождение.

– Кого привезли ваши солдаты на грузовике непосредственно перед самым нападением?

– Связного партизанского отряда. Он владел информацией о подполье и местах дислокации партизан в этом районе.

– Сколько ваших военнослужащих содержится под арестом после нападения партизан на адъютанта командующего группой армий «Центр»?

– Двенадцать человек из группы сопровождения. Все, кто остался жив, – неохотно ответил Кранц, начинавший понимать, что его допрашивают не просто партизаны. – Есть подозрение, что кто-то из них предатель и работает на вашу разведку. Я все вам расскажу, но вы же меня не убьете?

– Все зависит от того, насколько вы будете ценным источником информации, – развел руками Сосновский. – Перечислите имена, фамилии и звания всех арестованных.

– Значит, все же был предатель, – горько усмехнулся гестаповец.

Лицо Кранца дернулось, как от острой боли, он стиснул зубы, видимо, чтобы унять дрожь, и стал перечислять всех арестованных. Сосновский слушал, стараясь не выдать своего волнения. Ему не хотелось называть фамилию Майснера, не хотелось самому расспрашивать о нем. Но гестаповец закончил перечислять, так и не назвав фамилии агента. Будто поняв немой вопрос разведчика, немец добавил, что всех фамилий погибших в том бою он не знает. У него не было такой информации.

Сосновский перевел разговор Шелестову. Тот подумал немного и решил:

– Ладно, спрашивай про Майснера в открытую. Все равно придется от этого языка избавляться. Никому про наши вопросы он не расскажет.

– Что вы знаете об унтер-офицере Карле Майснере? – спросил Михаил.

Гестаповец быстро поднял на русского глаза, потом снова опустил. Лицо его сделалось угрюмым.

– Майснер числится пропавшим без вести. Среди арестованных немецких военнослужащих его нет. Я все вам честно рассказал. Вы не убьете меня? Я могу сказать еще много такого, что вам будет интересно. Майснера подозревают в связи с советской разведкой.

– Еще кого? Есть среди арестованных или погибших некто по имени Рудольф?

– Рудольф? – повторил гестаповец. Он нахмурил лоб, перебирая в уме фамилии. – Нет, среди арестованных Рудольфа нет. А среди погибших… я не знаю имен всех погибших в том бою с партизанами. Но я знаю, что появились сведения, что в город прибыла советская разведгруппа. И она ищет Карла Майснера и пропавший портфель с документами.

– Прошло столько времени, – Сосновский изобразил на лице сомнение, – неужели те документы имеют теперь хоть какую-то ценность? Наверняка штаб группы армий «Центр» доложил в Ставку, что документы похищены, и теперь все планы вермахта на этом участке изменены.

– Не совсем так, – Кранц помолчал, глядя себе под ноги, потом добавил странным голосом: – Поймите, что я пытаюсь спасти свою жизнь.

– Мы это еще обсудим, – кивнул Сосновский. – Так что вы хотели сказать, что не совсем так. О чем вы?

– О похищении документов действительно доложено в Ставку, но фюрер никого не слушает, он не послушал генералов, которые были против этих планов на данном участке фронта. В Ставку доложено, что документы исчезли, но и к русским они не попали. Ставка и РСХА распорядились продолжать розыск документов и уничтожить их. Продублированные документы пришли снова. Они уже в штабе группы армий «Центр».

Михаил снова перевел разговор Шелестову. Тот вздохнул и устало потер лицо руками. Да, получалось примерно то, о чем он и думал. Менять планы никто не стал, да и не успеть поменять. Сочли портфель пропавшим, убедили в этом командование. Генералы, значит, изначально были против, но у Гитлера, кажется, уже паранойя. Он уже никого не слушает. Что ж, нам это на руку.