Помоги проекту - поделись книгой:
Он посмотрел мне в глаза и ушёл, не проронив ни слова. Да и что тут скажешь? И потом, не такой уж это и щедрый жест. Кому теперь нужны деньги? Мне хотелось, чтобы парень отлично провёл время.
Жена на этот раз, похоже, была согласна со мной. Она улыбалась.
Минни пришла почти сразу же после ухода Фрэнка. Она снова принарядилась, и эту одежду она тоже купила не в моём магазине. Её сопровождал молодой человек. Не красивый, не страшный — из тех парней, каких видишь на каждом шагу. Но Минни, похоже, считала иначе, судя по тому, как она сжимала его руку.
— Ты тоже собралась в Техас? — спросил я.
— Конечно нет, — сказала она. — Я выхожу замуж.
— Правда? — оживилась Джейн.
— Да, мэм. Мы с Хербом ждали, когда он окончит стоматологический колледж, — чтобы пока он мог пожить у родителей. Но теперь…
Должен заметить, выглядела она премило. Светло-русые волосы были ей к лицу.
— Вот, Минни. — Жена вытянула две тысячи у меня из руки и передала ей. — Проведи эти дни в своё удовольствие.
— Эй! — сказал я жене, когда Минни и её жених ушли. — А как же мы? В банк идти бесполезно. И что теперь делать без денег?
— Да не переживай ты так, — сказала Джейн. — Разве ты не веришь в первую любовь?
Она уселась в единственное удобное кресло в зале, предназначенное для покупателей.
— Знаешь, я устала быть бережливой, — сказала она, когда увидела, что я смотрю на неё.
— Понимаю, — ответил я.
— И деньги пока имеют хоть какую-то ценность, — добавила она. — Разве у тебя совсем нет веры? Господь позаботится обо всех.
— Ну тогда всё в порядке, — сказал я и уселся рядом.
Дверь отворилась. В магазин вошёл незнакомый коротышка в годах, одетый как банкир. Я сразу понял, что он из наших. Одёжный бизнес накладывает на человека отпечаток.
— Дела не очень? — спросил он.
— Не очень. Ни одного покупателя за весь день… вчера тоже.
— Неудивительно. Все бросились в дорогие магазины. Хотят напоследок одеться во всё лучшее.
— Это можно понять, — сказал я.
— Понять — да, но это несправедливо. — Коротышка неодобрительно смотрел сквозь маленькое пенсне. — Почему большие магазины должны вытеснять с рынка мелких торговцев? Я представляю Бонзелли, и я здесь, чтобы возместить ваши финансовые потери.
Он положил на прилавок толстый конверт, улыбнулся как мог и ушёл.
— Бонзелли, — рассеянно заметила жена. — Большой дорогой магазин…
В конверте лежало восемь тысяч долларов.
Впрочем, этим дело не кончилось. Каждые несколько минут в магазин заходили незнакомые люди и оставляли деньги. Через некоторое время я решил их раздавать. С двадцатью тысячами долларов в бумажном пакете я отправился в магазин Олли Бернштейна. Через квартал я с ним столкнулся. Он шёл мне навстречу с пачками банкнот в руках.
— У меня для тебя подарочек, экс-конкурент, — сказал он.
Он нёс около пятнадцати тысяч. Все, у кого были деньги, раздавали их — и получали назад от других людей.
— Кажется, придумал, — сказал я. — Может, осчастливим несчастных?
— Ты имеешь в виду магазины одежды в Бронксе?
— Нет, я имею в виду нищих и бомжей. Почему бы не поделиться с ними?
Он согласился без колебаний. Мы обсудили план. Идея спуститься в квартал дешёвых притонов и там раздавать деньги показалась нам не очень удачной. Улицы по-прежнему были забиты народом, и я не хотел надолго оставлять Джейн в магазине. В конце концов мы решили пожертвовать деньги ближайшей церкви. Кому, как не им, знать, куда их пристроить.
Церковь на пересечении Шестьдесят пятой улицы и Мэдисон была ближе всего, поэтому мы отправились туда и встали в конец очереди. Она растянулась на полквартала, но продвигалась быстро.
— Вот уж не думал, что это так сложно, — сказал Олли и покачал головой. Пот ручейками сбегал по его лицу. Жертвуя деньги, он прилагал больше усилий, нежели когда их зарабатывал.
— Что это за церковь? — спросил он.
— Не знаю. — Я похлопал по плечу мужчину впереди. — Уважаемый, что это за церковь?
Мужчина обернулся. Он весил не меньше Олли, но был старше и выглядел совсем измученным.
— Откуда мне знать, — пожал он плечами. — Я из Бруклина.
Наконец мы вошли в церковь, и священник взял у нас деньги. У него не было времени даже поблагодарить нас — позади гудела длинная очередь. Он просто бросил деньги на стол. Другой священник сгрёб банкноты и унёс, потом возвратился за новой порцией. Мы пошли за ним, просто из любопытства. Я не сомневался, что церковь распорядится деньгами как надо, однако человеку свойственно стремление знать, куда идут его пожертвования. Кроме того, Джейн наверняка меня об этом спросит.
К боковому входу в церковь выстроилась очередь красноносых людей в лохмотьях. Их лица светились от радости. Священник вручал каждому по несколько пачек банкнот, потом торопливо уходил за новой порцией.
— Проще было б впустить вторую очередь внутрь, — сказал Олли, когда мы шли обратно. — Парни с деньгами встречались бы с парнями без денег, и процесс бы ускорился. Но всегда есть посредник, которого не обойдёшь. — Он закашлялся. Физическая нагрузка добивала его. Человеку комплекции Олли не следовало бегать, раздавая деньги таким способом.
По пути в магазин мне вручили пять тысяч долларов. Человек просто улыбнулся, сунул мне пачку денег и поспешил прочь. Запоздало я узнал в нём одного из бомжей, стоявших в очереди у церкви.
На прилавке меня ждал целый ворох банкнот. Жена сидела в кресле и листала журнал.
— Вот, накопилось, — кивнула она на деньги.
Я бросил пять тысяч в общую кучу.
— Ты бы послушал радио, — сказала она. — За последний час конгресс принял около двадцати законов. Они дали нам все права, о которых мы не могли и мечтать, и ещё несколько, о существовании которых я даже не подозревала.
— Наступила эра простого человека, — констатировал я.
Следующий час я простоял в дверях, раздавая деньги. Это была очевидная глупость. Множество людей на улицах пытались всучить деньги друг другу. Это было что-то вроде игры: богатый отдавал деньги бедному, а бедный поворачивался и отдавал их другому богатому. К двум часам дня уже невозможно было сказать, кто богат, а кто беден.
Джейн держала меня в курсе того, что передавали по радио. Страны мира одна за другой принимали гуманные законы, как только собирали кворум. Эра простого человека действительно наступила — за два дня до конца света.
В три часа дня мы пошли обедать. И я, и Джейн понимали, что видим магазин в последний раз. В качестве прощального жеста мы рассыпали по стойке пятьдесят тысяч долларов и оставили дверь нараспашку. Это единственное, что мы могли сделать.
Мы перекусили в ресторане на Шестьдесят третьей улице. Персонал покинул заведение, и посетители обслуживали себя сами. Приготовив что-нибудь с запасом, они ели и уходили. Джейн соорудила несколько десятков трёхслойных сэндвичей как наш вклад в общее дело, а потом мы поели. Следующий вопрос — ночлег. Я не сомневался, что все отели заняты, но попытаться стоило. В крайнем случае мы могли переночевать в магазине.
Мы пошли в «Стэнтон-Карлер», один из самых больших отелей Нью-Йорка. Молодой человек за стойкой читал «Мир как воля и представление» Шопенгауэра.
— Есть свободный номер? — спросил я.
— Вот ключ, он подходит ко всем дверям. Занимайте любой свободный, если найдёте.
— Сколько? — спросил я и развернул веер из тысячедолларовых купюр.
— Вы что, шутите? — сказал парень и снова уткнулся в книгу. Очень серьёзный юноша.
Мы отыскали свободный номер на пятнадцатом этаже и сразу упали в кресла. Джейн тут же подскочила.
— Мы забыли про пластинки! — воскликнула она. — Я хочу провести последний день, слушая хорошую музыку.
Я устал как собака, но наши желания совпали. Нам с Джейн вечно не хватало времени, чтобы послушать всё, что мы хотели. Можно сказать, мы ещё и не начинали.
Джейн выразила желание пойти со мной, но я решил, учитывая толчею на улицах Нью-Йорка, что будет проще, если я пойду один.
— Запри дверь, — сказал я. — Может, до Страшного суда и остался один день, но люди пока ещё не ангелы.
Она подмигнула мне. Она не подмигивала мне уже несколько лет.
С трудом протискиваясь сквозь толпу, я добрался до музыкального магазина. Внутри не было ни души. Я взял проигрыватель и пластинки — столько, сколько мог унести. В отеле мне пришлось подниматься на пятнадцатый этаж пешком, потому что кто-то вздумал кататься на единственном работающем лифте.
— Поставь Дебюсси, — попросил я Джейн и без сил рухнул в кресло. Какое наслаждение — вытянуть усталые ноги!
Остаток дня и весь вечер мы слушали музыку. Понемногу Баха, Дебюсси, Моцарта, Гайдна и тех композиторов, которых я ещё не знал. В тот день я прослушал музыки больше, чем за последние пять лет.
Проснулись мы поздно, примерно в половине второго. Я чувствовал себя виноватым. Так глупо проспать свой последний день!
— Привычка поспать не хуже любой другой, — утешила меня Джейн. Возможно, она была права.
Как бы то ни было, мы ужасно проголодались. Оказалось, что у Джейн натёрты ноги — она не ходила так много со времён моего ухаживания за ней.
— Не вставай, — сказал я. — Твой рыцарь в сияющих доспехах принесёт тебе завтрак. Моё последнее доброе дело.
— Первое, — улыбнулась она.
— Запри дверь, — сказал я и ушёл. Я вообще никогда не доверял людям. Не знаю почему. Даже накануне Страшного суда я не мог доверять никому.
Город поразил меня непривычной тишиной. Лишь несколько человек нарушали мёртвый пейзаж: одни шли, нервно оглядываясь по сторонам, другие — с довольными улыбками на лице. Улицы были пусты. На проезжей части стояли брошенные автомобили, такси и автобусы. Светофоры по-прежнему перемигивались, но им нечего было регулировать.
Я не заметил ни одного полицейского и вдруг осознал, что со времени первого объявления не встречал ни одного копа. Не помню, понравилось мне это или нет, но я подумал, что копы тоже люди. Наверное, решили провести последние дни в кругу семьи. Да и кому что тут красть?
Может, стоит заглянуть в церковь и помолиться, подумал я. Не то чтобы это могло изменить мою жизнь или я как-то особенно этого хотел. Но я подумал, что Джейн бы одобрила мой поступок. Я обошёл три церкви, но все они были битком набиты, и снаружи стояли длиннющие очереди. Стало ясно, куда все подевались.
Конечно, я тоже мог постоять в очереди, но Джейн ждала завтрака, и я отправился в ресторан.
По дороге из ресторана меня несколько раз останавливали и пытались всучить деньги. Казалось, люди были в отчаянии. Они объясняли, что пытаются избавиться от денег, но не знают, как это сделать. Они копили их всю жизнь и теперь не могут просто взять и выбросить. Но деньги никому не нужны. И они не знают, что делать.
Один человек меня поразил особенно.
— Будь добр, возьми деньги, старик, — сказал он. — У меня горе, понимаешь? Я скопил их так много, что теперь не знаю, куда девать. Не хочу, чтоб они у меня оставались. Правда, не хочу. Может, возьмёшь?
Я узнал его. Это был известный актёр. Мне он нравился, поэтому я взял у него пачку долларов и оставил на стойке в отеле. Юноша, который читал Шопенгауэра, исчез.
Мы с Джейн поели и снова включили музыку. И слушали её весь день, не тратя времени на разговоры. Ближе к вечеру глаза Джейн предательски заблестели. Я понял: она вспоминает нашу жизнь. Я тоже углубился в воспоминания. Прожитая жизнь показалась мне не такой уж и плохой. Хотя и не без изъянов. В жизни я совершил несколько ошибок, но не фатальных.
Вечером мы поужинали остатками обеда. Мы не хотели выходить из номера и не хотели спать.
— Это случится на рассвете, — сказала Джейн.
Я попытался возразить, мол, пути Господни неисповедимы. Но Джейн слишком полагалась на женскую интуицию.
Ночь была долгая и не самая приятная. Я чувствовал себя, как заключённый перед казнью. Недостойное чувство, но я был напуган. Полагаю, не я один.
Стоя у окна, я смотрел, как разгорается заря несбывшихся надежд. День обещал быть хорошим. Звёзд на небе не было, зато в городе горели все фонари и все окна. Казалось, Нью-Йорк зажёг свечи накануне шага в неизвестность.
— Прощай, Джейн, — сказал я и понял, что она права. Объявление прозвучит на рассвете. Я надеялся, что Минни сейчас в объятьях своего мужа, а Фрэнк… скорее всего, он на лошади — привстал в непривычном седле и смотрит на восток. Я надеялся, что именно так всё и обстоит.
— Прощай, дорогой, — сказала Джейн и поцеловала меня.
Из окна веял прохладный ветерок, чёрное небо казалось бархатным. Это было красиво. Вот так всё и должно было закончиться.
—
Я стоял у окна, обнимая Джейн. Наверное, минут десять мы не могли произнести ни слова.
— Да уж, — сказал я наконец. — Да уж.
— Да уж, — вздохнула она.
Мы помолчали ещё несколько минут. Потом она повторила:
— Да уж.
А что тут ещё скажешь?
Я выглянул в окно. Город искрился огнями. Солнце выползало из-за горизонта, стояла мёртвая тишина. Единственный звук, который её нарушал, — гудение неоновых вывесок: они жужжали, как сломанный будильник. Или как бомба с часовым механизмом.
— Тебе надо на работу, — сказала Джейн и заплакала. — Хотя десять лет — всего лишь мгновенье в масштабе вечности. Одна секунда — для Неё.
Поделиться книгой: