Помоги проекту - поделись книгой:
ЖУКОВ
© Яковлев Я. Н 1992 г.
ОТ АВТОРА
В конце минувшего столетия в деревне Стрелковке Калужской губернии стоял осевший на угол дом в два окна с одной комнатенкой. От ветхости стены и крыша поросли мхом:. Оно и понятно, дом был поставлен где-то в начале XIX века. В кем в николаевское время, в царствование Николая I, жила бездетная вдова Аннушка Жукова.
Сердобольная бездетная женщина, она взяла из приюта двухлетнего мальчика, брошенного там трехмесячным младенцем с запиской: «Сына моего зовите Константином». Подкидыш! Это был отец будущего Маршала Советского Союза Георгия Константиновича Жукова, родившегося 19 ноября по старому, 2 декабря по новому стилю 1896 года.
Как все-таки в нашу эпоху сжалось время. От исторических событий нас, в сущности, отделяет немного, мы чуть ди не их современники. Отец Г. К. Жукова родился в расцвет царствования Николая I, его сын скончался в эпоху Л. И. Брежнева. И все потому, что Егор был поздним ребёнком и прожил, как и отец, почти все библейские восемьдесят. Аннушка Жукова, а в ее деревне было множество Жуковых, взяла ребенка в начале сороковых годов XIX века. Ему еще не исполнилось и восьми лет, как добрая приемная мать умерла.
Мальчик пошел в обучение к сапожнику и тем приобрел средства к существованию на всю жизнь. Он женился на матери Егора поздно — в 50 лет, ей было 35. Для обоих второй брак, в первом оба рано овдовели. Так что Егор появился на свет, когда отцу было хорошо за пятьдесят, а матери под сорок.
Деревня Стрелковка… Надо думать, название восходит к тем далеким временам, когда в ней жили стрельцы, стоявшие на страже русских рубежей. Едва ли жившие тогда в Стрелковке помнили об этом: сменилось слишком много поколений. В детстве Жукова деревня если и выделялась из тысяч русских деревень, то в худшую сторону. Бедность, земля — сплошной песок — рожала плохо. Мужчины — по большей части на отхожем промысле, в поле — женщины и дети.
Отца Жуков видел мало, он сапожничал в городах. Мать билась на тяжелой работе. Заработки… «Я думаю, — напишет на склоне лет Г. К. Жуков, — нищие собирали больше». Еще он напишет: «Спасибо соседям, они иногда нас выручали то щами, то кашей. Такая взаимопомощь в деревнях была не исключением, а скорее традицией дружбы и солидарности русских людей, живших в тяжелой нужде». Взращенной веками солидарности, проявлявшейся и на ратном поле, и тогда, когда нужно было выжить в неурожайные годы. На этом стоит жизнь человека. Просто и понятно, доступно разумению мальчика.
Когда пришел вечер жизни, Жуков часто возвращался к детству. Он отчетливо помнил, как в церковноприходской школе семи лет попал к «хорошему человеку», первому учителю Сергею Николаевичу Ремизову. Мудрый народный учитель, вводивший своих маленьких питомцев в XX век. Учивший их, как подсказывало сердце, и никогда не повышавший голоса на деревенских ребят. «Отец Сергея Николаевича, — еще припоминал Жуков, — тихий и добрый старичок, был священником и преподавал в нашей школе закон божий». Как подобает пастырю, он не уставал говорить о прекрасном мире божьем.
А тогда вокруг Стрелковки росли липовые рощи и березовые перелески. Разнотравье, земляника и полевая клубника, грибы. На мягком лугу, что недалеко за околицей, молодежь водила хороводы. В погожую погоду, а в ненастье собирались в крестьянских избах. Даже в восьмидесятые глубокие старухи в окрестных деревнях вспоминали огневого парня с трехрядкой. Жоржиком звали его. Анна Васильевна Синельщикова показывала заезжему корреспонденту книгу с дарственной надписью: «А. В. Синельщиковой — другу моего детства на добрую память». Сморщенная старушка — это та незабвенная для Г. К. Жукова певунья и плясунья на деревенском празднике цветов, где в центре внимания был он, ладный мастеровой, приехавший из Москвы.
Всякое бывало на тех деревенских посиделках. Как-то пригласил Георгий несколько раз подряд Маню Мельникову. А рядом ее обожатель Филя, работавший на почте и имевший право носить оружие. Он с наганом к Егору: смотри, если еще раз станцуешь с Маней! Георгий выхватил у ревнивца наган, забросил в крапиву и снова пошел в танце с Маней. Бывало, и обменивались тумаками, наш герой в долгу никогда не оставался.
В тридцатые годы он прислал лес, дал деньги, отстроил матери новый дом. Сожгли немцы. После войны Жуков поручил поставить пятистенок, две комнаты в три и пять окон, поблизости от места, где стоял домишко его детства. «Велел там устроить избу-читальню, — говорил маршал Жуков. — А вечерами чтобы девчата приходили плясать. Я, когда молодым был, очень любил плясать. Красивые были у нас девушки!»
В начале шестидесятых появление уже тогда архаичного ЗИС-110 наделало переполоха в Стрелковке. На могилу отца приехал Маршал Советского Союза Жуков. Поклонился, встретился с односельчанами. Терзающей сердце тоской пронизан его рассказ об увиденном: «Одни женщины! Бывшие мои приятельницы, с которыми плясал, — старые, одетые страшно бедно.
— Что же, — говорю, — так плохо живете, как нищие?
— Мы и есть нищие. После войны все еще не обстроились — не избы, а чуланы. Огороды порезали, коров отняли.
Я им говорю:
— Возьмите мой дом, пользуйтесь.
— Средств нет, чтобы поднять.
Я Ворошилову сказал:
— Ты пошел бы и рассказал Хрущеву, до чего деревня дошла.
А он мне: «Нет, я хочу, чтобы меня похоронили на Красной площади». Выслужил, как известно, заветное отличие».
А тогда, в горькую встречу с подружками юности, махнул маршал рукой, тяжело влез в ЗИС-110 и уехал. Уплыла назад нищая деревня, вокруг распаханные под посевы поля. На месте тех памятных по детству и юности липовых рощ и березовых перелесков, вырубленных под корень в краткосрочную немецкую оккупацию тех мест.
Сомнений не было, из самой что ни есть бедноты происходил маршал. Но все же на склоне лет Жуков нет-нет да и задавался вопросом: кто были его предки? Ответа так и не нашел. Но и не был обескуражен, что не мог проследить свою родословную по линии отца дальше его самого. Георгию Константиновичу было достаточно — отец родился в России, был главой небольшой, сплоченной семьи, воспитавшей по своему разумению трудового, честного человека. А если прибегнуть к обобщению — сыном русского народа.
Кровную связь с народом Г. К. Жуков пронес через всю свою жизнь. Судьбы Родины и семьи для него были неотделимы. В семье, в окружающей его жизни он черпал силы для служения Отчизне, а на священной службе Отчизне выполнял свой долг перед семьей, народом. Защищая Родину, он защищал жизнь родных и близких. Заглянем в одно из немногих писем Георгия Константиновича жене Александре Диевне и дочерям Эре и Элле в Великую Отечественную войну. Считанные строки этого письма лучше, чем библиотека книг, отражают внутренний мир прославленного полководца. Итак:
«Действующая армия.
Дорогая моя! 10.2.44
Шлю тебе свой привет. Крепко-крепко целую тебя одну и особенно вместе с ребятами.
Спасибо за письмо, за капустку, бруснику и за все остальное.
Дела наши идут, в общем, хорошо. Все намеченные дела армией выполняются хорошо.
В общем, дела Гитлера идут явно к полному провалу, а наша страна идет к безусловной победе, к торжеству русского оружия.
В общем, фронт справляется со своими задачами, дела сейчас за тылом, тыл должен очень много работать, чтобы обеспечить потребности фронта, тыл должен хорошо учиться, морально быть крепким, тогда победа наверняка будет за русскими.
Крепко, крепко тебя целую.
Твой Г. Жуков».
В коротком письме, как в капле — море, весь Жуков. Он жил только интересами войны, для него вдохновенный труд фронта и тыла — повседневная, тяжелая и опасная работа. Всего народа. Так и будет завоевана, обязательно завоевана Победа. А личный вклад в нее? Маршала мало заботила слава сама по себе. О ней позаботилась история, а уточнения еще за историками. Пока обделен по более чем понятным причинам наш национальный герой биографами.
Что до писателей, то тут дело проще и сложнее. Расцвет жизни Жукова приходится на десятилетия сталинщины, в которой писатели занимали особое и привилегированное положение. Сталин создал, если угодно, усеченное гражданское общество, но и оно не могло жить без полемики, разномыслия, анализа и самоанализа. Обширный надел для этого и отрезали на литературной ниве, и очень щедро — легионы читателей шли по следам Григория Мелехова, ходили по мукам с героями А. Н. Толстого. Да мало ли книг гремело тогда! Вспыхивали дискуссии по сути литературные, но эффективно заместившие политические дебаты. Писатели же принимали себя всерьез, как-то упуская, что их дело — быть мастерами слова, но не политиками. Они всерьез приняли горьковские дипломы инженеров человеческих душ.
Убежденный в непогрешимости и весомости своих суждений, Твардовский, по основной профессии поэт, изрек в феврале 1969 года по прочтении рукописи К. Симонова о Жукове:
— Это так хорошо и интересно. Конечно, Симонову не скажешь, зачем он пишет свои скучные романы, ему надо писать такое, он же может стать советским Моруа.
Рассказал верным журналистам (разговор происходил в редакции «Нового мира») разные эпизоды, почерпнутые из рукописи, и наставительно заключил:
— Понятно, что такие военачальники, как Жуков, пожалуй, всерьез думают, что серьезное в истории — это войны, а между войнами так, вынужденная пустота, и ничего важнее войн нет. Может, так прямо они и не думают, во всяком случае, не скажут, но все равно у них главная деятельность — это война, а между войнами они только готовятся к войне. Это страшная особенность их профессии.
Один из хроникеров считающегося ныне героическим периода жизни «Нового мира» тщательно заносил мудрейшие сентенции главного редактора на скрижали истории журнала, а в 1990 году напечатал в нем же эти записки. Боюсь, что претенциозная проза поэта мало помогает постижению смысла деятельности стратега. Писательское высокомерие, восходящее к особым льготам, дарованным им при сталинщине, оказалось поразительно живучим.
Тот же Симонов удивлялся, рассказывая о Жукове: «Мне пришлось впервые столкнуться в военной среде с теми же самыми спорами о талантах и способностях, и притом почти в той же непримиримой форме, в какой они происходят у братьев писателей. Я не предполагал встретиться с этим на войне и поначалу удивился… Была та же увлеченность и безапелляционность, которая нередко бывала в наших собственных разговорах, когда мы, молодые питомцы Литературного института, категорически настаивая на талантах своих любимых поэтов и учителей, попутно развенчивали всех остальных». Да, для оценки военного гения, каким был Г. К. Жуков, нужны иные профессиональные навыки, а не писательские суждения, замешенные на эмоциях. Коротко говоря, нужно обращение к истории.
Чем дальше в прошлое уходят годы Великой Отечественной войны, тем все рельефнее и крупнее вырисовывается на фоне величайших битв тех лет облик Г. К. Жукова. Как было принято писать при его жизни — верного сына нашей Родины и Коммунистической партии Советского Союза, четырежды Героя Советского Союза, Маршала Советского Союза.
Он в изобилии наделен теми качествами, которые делают великого полководца. Широта и глубина охвата явлений и событий при оценке военной и военно-политической обстановки, глубина проникновения в замыслы и действия противника, реализм в оценке соотношения сил. Таким он был при подготовке операций. А в горниле сражения — несгибаемая воля в достижении поставленных целей в самых сложных условиях (под его руководством невозможное становилось реальностью, как это было при обороне Москвы), величайшая активность и навязывание своей воли противнику (как это было под Ленинградом), решительность и отсутствие каких-либо колебаний при выполнении крупных оперативно-стратегических решений, когда обстановка была до предела сложной и запутанной, — всеми этими чертами выдающегося полководца во всей полноте обладал Маршал Советского Союза Г. К. Жуков.
Он никогда не пытался делать все сам. Он обладал важнейшим качеством — умением сплачивать и привлекать к самой активной работе подчиненных командующих и командиров, штабы и политорганы. Жуков был признанным организатором боевой работы крупных военных коллективов, руководивших фронтами и группами фронтов.
Общеизвестно и другое. Сколько упорного труда он вложил, чтобы развить в себе качества победоносного военачальника. Как он умел учиться сам и настойчиво, творчески и инициативно учить других в мирное время и на войне.
Об этом свидетельствовали его боевые друзья — видные советские полководцы. С ними у Г. К. Жукова была великая общность, с первых лет жизни. «Когда я написал воспоминания о своих детских годах и юности, — рассказывал Жуков, — я перечитал их и подумал: до чего ясе похожи биографии всех наших генералов и маршалов, почти каждый из какой-то далекой деревеньки или села, почти каждый из бедной, чаще крестьянской семьи. Удивительное сходство!» Они и выросли вместе в рядах Красной Армии.
Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский, служивший с ним плечом к плечу, вспоминал о двадцатых годах, когда их пути сошлись во время учебы в Высшей кавалерийской школе в Ленинграде: «Жуков, как никто, отдавался изучению военной науки. Заглянем в его комнату — все ползает по карте, разложенной на полу. Уже тогда дело, долг для него были превыше всего».
Так чему же он учился? Жуков овладевал теми знаниями, которые давала советская военная теория. Недавний кавалерист, он буквально вживался в теорию современного глубокого боя — проведение операций танковыми и механизированными соединениями. Пытался и очень успешно оценивать роль авиации в военном искусстве. Особенно действия на острие танковых клиньев. Он отлично знал футурологические по тем временам концепции западных военных теоретиков — Дуэ, Митчелла, Фуллера. Выделял рациональное зерно из их нередко произвольных построений, брал то, что применимо в боевых действиях, как они, по предвидению Жукова, должны были развиваться.
Он был человеком, отличавшимся «решительным и жестким характером», написал о Г. К. Жукове его другой боевой товарищ, Маршал Советского Союза А. М. Василевский. И далее: «Жуков решал вопросы смело, брал на себя полностью ответственность за ведение боевых действий… Думаю, не ошибусь, если скажу, что Г. К. Жуков — одна из наиболее ярких фигур среди полководцев Великой Отечественной войны». Так где же точно его место в плеяде прославленных маршалов, приведших нашу армию к Победе? В официальных случаях мы перечисляем их по алфавиту, но список-то открывает Жуков. Первый среди равных!
И еще. Время рождает своих героев. Г. К. Жукову было суждено жить в великое время, в расцвете сил и военного таланта он встретил испытание, обрушившееся на наш народ, — великую и тягчайшую войну против озверевшего фашизма. Он жил этой войной, сделал все, что было в его силах, для Победы. В суровом военном противоборстве и проявились качества характера, которые сделали Жукова тем, кем он вошел в историю.
Имя и дела Георгия Константиновича Жукова известны далеко за пределами наших рубежей. Возьмем Соединенные Штаты. Крупный американский публицист Гаррисон Е. Солсбери написал книгу «Великие битвы маршала Жукова». Она вышла в 1969 году и с тех пор многократно переиздавалась. В ней о Г. К. Жукове сказано: «Когда история завершит свой мучительный процесс оценки, когда отсеются зерна истинных достижений от плевел известности, тогда над всеми остальными военачальниками засияет имя этого сурового, решительного человека, полководца полководцев в ведении войны массовыми армиями. Он поворачивал течение битв против нацистов, против Гитлера не раз, а много раз».
Американский военный историк Мартин Кайден в книге «Тигры горят» (1974 г.) разъяснял своим соотечественникам: «У нас, на Западе, были крупные военные. На память приходит генерал Джордж Паттон. Были фельдмаршал Бернард Л. Монтгомери и генерал Дуглас Макартур. Были и другие военные гиганты. Адмирал Честер У. Нимиц, генерал Дуайт Д. Эйзенхауэр. По много ли исследователей теперь ушедшей в прошлое второй мировой войны сразу назовут имя Георгия Жукова? Сколько из них знают, кто он был и что сделал? Многие ли понимают, что Жуков действительно был, по самой точной характеристике Гаррисона Е. Солсбери, «полководцем полководцев в ведении войны массовыми армиями двадцатого столетия»? Он нанес немцам больше потерь, чем любой другой военачальник или группа их во второй мировой войне. В каждой битве он командовал более чем миллионом людей. Он вводил в дело фантастическое количество танков. Немцы были более чем знакомы с именем и сокрушающим мастерством Жукова, ибо перед ними был военный гений». Он был, заканчивает Кайден, «чудо-маршалом», а Солсбери особо выделил: «Он знал назубок всю классическую военную литературу от Цезаря до Клаузевица».
Калейдоскоп имен западных полководцев, звездопад на их погонах, почести и слава, причем прижизненная. Как резко отличался путь нашего русского военачальника. Выдающийся ученый-оборонщик, имя которого мы узнали только в последнее время, лауреат всевозможных премий и носитель высших ученых степеней и званий С. П. Непобедимый в 1990 году рассказал о том, что назвал «русской работой». Он, рассуждая о судьбах отчизны, заметил:
«Я немного отвлекусь в сторону военной истории. Один из ярчайших полководцев XX века — Георгий Константинович Жуков. Он не был утонченным интеллигентом с изысканными манерами — он был русским солдатом с маршальскими погонами на плечах, но превзошел всех немецких фельдмаршалов-аристократов с богатой рыцарской родословной, разбил их тевтонские армады. Когда в Г. К. Жукове пытаются выискивать какие-то недостатки и пытаются принизить его величие, я сразу вспоминаю чье-то меткое выражение: а попробовали бы его соперники повоевать под командованием Джугашвили! И как в конце концов обошлись с народным героем?..
Вспомнил я о маршале Жукове вот почему. Люди, добивающиеся выдающихся результатов в условиях наибольшего неблагоприятствования, несомненно, талантливее тех, кто работает в парниковых условиях, ни в чем не нуждаясь».
В этом и таится трудность любого исследования о жизни Георгия Константиновича Жукова. Ему приходилось наступать на горло собственной песни, пытаться жертвовать малым ради большего в глухих лабиринтах сталинщины. Увы, полководец никогда не обладал качествами царедворца, отсюда перманентный конфликт с конформистами. При ретроспективном взгляде он выигрывал, но от этого не было легче тогда, в жизни. Притеснявшие Жукова при жизни круто обходились с памятью о нем после кончины великого солдата. Они нашли последователей и подражателей. В этой книге один из ближайших верных соратников Г. К. Жукова, маршал авиации С. И. Руденко, видел прорыв заговора против памяти полководца. Приветствуя ее выход в 1986 году в «Роман-газете», С. И. Руденко написал:
«Давно назрело время получить объективный, впечатляющий рассказ о нашем полководце. В этой книге и сделана попытка показать Маршала Советского Союза Г. К. Жукова в зените его полководческой деятельности. Разумеется, о Г. К. Жукове написано немало, но в таком масштабе, как в книге Н. Яковлева, это первая попытка, и достоинство ее в том, что в ней рассказано о полководце Жукове в динамике боевых действий, в описании военных событий и влиянии полководца на ход и результаты этих событий…
Трудности, стоящие перед автором, понятны: ведь его работа — строго документальная биография. И нельзя, естественно, предъявлять к такой книге требования как к комплексному исследованию всей проблемы…
…Незабываемая весна 45-го. Свежий ветер Победы. Под Берлином 48-летний маршал Жуков собрал нас, генералов, командующих армиями (вступающих в четвертый десяток жизни), для отработки задач и действий завершающей Берлинской операции. Четкие и ясные указания нашего командующего, ни в чем не стесняющего инициативу подчиненных, были для нас организующим началом в планировании и проведении операции. Таким он был, таким остался в памяти и таким показан в этой книге.
Пусть встреча с Георгием Константиновичем Жуковым на страницах этой первой биографии прославленного полководца положит начало доброй традиции — любая публикация о нем будет рассказом о том, что дает труд, прилежание и сила характера русского советского человека».
ВОСПИТАНИЕ ХАРАКТЕРА
Если оглядеть местность от деревни Стрелковки, то откроется знакомый и дорогой сердцу каждого русского пейзаж средней полосы России. В широко раскинувшейся низине вьются и петляют две речки — Протва и Огублянка. Ничем не примечательные для постороннего, но как много говорившие Г. К. Жукову. Как-то упустив, что от детских лет ушло куда больше полустолетия, он, глубокий старик, наставлял в мемуарах: «Хорошо ловилась рыба в реках Огублянке и Протве».
Пошел, пошел знаток перечислять, что в Огублянке, мелкой тинистой речке, у ее истоков, что у села Болотского, местами было глубоко и там водилась крупная рыба. А у самой Стрелковки корзинами ловили множество плотвы, окуня и линя. Двоюродный брат и почти ровесник Егора Жукова Михаил Пилихин, переживший маршала, еще добавлял о детских забавах: «Время проводили на реке Протве. Ловили рыбу и тут же на костре ее жарили и с большим аппетитом ели». Забавы? Для Миши Пилихина, сына богача, очень возможно, Егору запало в память другое: «Случались очень удачные дни, и я делился рыбой с соседями за их щи и кашу».
Бедность, сокрушительная, унизительная, не дававшая головы поднять, была уделом семьи сапожника Жукова. Скорее по этому можно было выделить их детей — Егора и старшую сестру Машу — среди ребят пяти деревенских однофамильцев, а только потом уточнить по имени матери — Устиньины. Она была замечательной женщиной — Устинья Артемьевна Жукова, наделенная жестким, неуступчивым характером и невиданной в деревушке физической силой. Она родила погодков Машу и Егора, в возрасте сорока с небольшим лет мальчика, названного Алексеем. Около года болезненный малыш был в центре забот семьи. Ему предрекли: не жилец на этом свете, так и оказалось. На склоне лет Жуков припоминал материнские слезы и слова:
— А от чего ребенок будет крепкий? С воды и хлеба, что ли?
Егор с сестренкой часто посещали могилку брата в селе Угодский завод.
Отец сапожничал в Москве, а когда летом жил в деревне, то шил обувь односельчанам. Он никогда не брал много за свой труд, что не проходило мимо внимания Устиньи, корившей мужа за мотовство. Она, занимавшаяся всю зиму извозом, знала цену деньге. За ездку из Малоярославца до Угодского завода плата рубль — рубль двадцать. Своя лошадь и телега. И так всю осень и зиму. «Мы, дети бедняков, видели, как трудно приходится нашим матерям, и горько переживали их слезы», — напишет маршал Жуков.
Но детство есть детство, пусть голодное, бедное. Хотя отец признавал в качестве лучшего средства воспитания шпандырь (сапожный ремень) и без задержки пускал его в ход, а мать нередко была суровой, Егор горячо любил родителей и чтил их память всю жизнь. Мальчик рано понял, что отец и мать, пусть иной раз очень болезненно, стремились наставить его на путь истинный, в их понимании, разумеется. Пришло очередное лето. «Ну, Егор, ты уже большой — скоро семь, пора тебе браться за дело. Я в твои годы работал не меньше взрослого», — сказал отец.
Пошло приобщение к крестьянскому труду. Началось с волнующего сенокоса, а там — жатва. Серпом, мать специально купила для сына. Подошло и время в школу, в церковноприходскую, что в селе Величкове. Полтора километра через луг от Стролковки. В середине восьмидесятых неправдоподобно громадная ветла отмечает место, где стояла школа. Удар по детскому самолюбию — Егора отправили в школу со сшитой из холстины сумкой. Он было заартачился, с сумой ходят только нищие. Мать и отец в один голос объяснили: заработают денег, купят ранец. Ждать пришлось порядочно.
Егор учился на круглые пятерки, хотя на его не по возрасту широкие плечи постепенно переместился нелегкий труд домашнего хозяйства. Все же он находил время кататься на лыжах с Михалевых гор, а зимой гонять на самодельных коньках по льду Огублянки. Но радость из радостей — идти на охоту с «хромым Прошкой», братом крестной матери, половым в трактире. Страстный охотник, Прохор без промаха стрелял летом уток, которых из камышей доставал ловкий Егор. Зимой ходили на зайцев, которых тогда было не счесть. Практичный Прохор нередко бил зайцев из-под загона Егора. Надо думать, писал маршал, что страсть к охоте ему привил Прохор.
1906 год — рубеж в жизни мальчика. Он окончил трехлетнюю церковноприходскую школу отличником. Получил похвальный лист. В этом же году из Москвы вернулся навсегда в деревню отец. Сапожник отнюдь не был кротким человеком, полиция отметила его среди недовольных стачечников и демонстрантов. Константину Жукову отныне было запрещено проживание в столице. Он отметил успехи сына в учебе — сам сшил сапоги, мать подарила рубашку.
На семейном совете отец было рванулся отправить сына в Москву учиться ремеслу. Мать отговорила: хотя бы пожил в деревне «еще годик». То был печальный год, с щемящим чувством Егор размышлял о будущем. Тогда едва бы он точно сказал, что он хотел. Маршал Жуков коротко написал о своих переживаниях накануне отрочества: «Я понимал, что, по существу, мое детство кончается. Правда, прошедшие годы можно было лишь условно назвать детскими, но на лучшее я не мог рассчитывать».
Он прочитал множество книг, кажется, все, что были в скромной школьной библиотечке. Постепенно мальчик пришел к выводу, что вся мудрость жизни заключена в книгах, а если так, то нужно быть среди делающих книги. А где их готовят? Разумеется, в типографии! Посему Егор без малейших колебаний объявил отцу — он не видит для себя иного ремесла, кроме работы в типографии. Отец одобрил выбор сына, но, увы, пет знакомых, которые бы взялись определить Егора учеником в типографию. Отец к этому времени стал сдавать, когда выдавался приличный заработок, возвращался из Угодского завода, деликатно напишет сын, «подвыпившим», а «мать часто ругала отца» отнюдь не за это, а за то, что «так мало брал за работу». Вот такими глазами смотрел сын на родителей, бившихся в нужде.
Выход был рядом Родной брат Устиньи Михаил Пилихин, также выросший в страшной нужде, из мальчика-ученика в скорняжной мастерской бережливостью и оборотистостью превратился в мастера-меховщика. Теперь он имел собственную мастерскую. Мать сговорилась с братом, и отец повел Егора к будущему хозяину. Когда они пришли в село Черная Грязь, где Пилихин построил большой дом из красного кирпича (сохранился по сей день), отец показал сидевшего на крыльце человека и сказал:
— Когда подойдешь, поклонись и скажи: «Здравствуйте, Михаил Артемьевич».
Егор горячо возразил, что обратится к нему «дядя Миша».
— Ты забудь, что он тебе доводится дядей. Он твой будущий хозяин, а богатые хозяева не любят бедных родственников. Это ты заруби себе на носу.
Зарубил. Подвинулся Егор в понимании своего места в жизни. Дядя, к этому времени владелец капитала тысяч в пятьдесят, держал мастерскую в Москве, в которой трудились 8 скорняков и 4 мальчика-ученика. Он согласился взять Егора. Условия обычные — четыре с половиной года мальчиком, потом мастер. О чем отец с сыном и доложили матери по возвращении. Устинья Артемьевна поинтересовалась, угостил ли чайком братец?
Навсегда запомнил Жуков ответ отца:
— Он даже не предложил нам сесть с дороги. Он сидел, а мы стояли, как солдаты. — И зло добавил: — Нужен нам его чай, мы с сынком сейчас пойдем в трактир и выпьем за свой трудовой пятачок.
Едва ли с меньшей силой врезались в память подростка слова, которые заставил любимый Пушкин произнести впавшего в нищету рыцаря: «О бедность, бедность! Как унижает сердце нам она!» Он ехал в Москву отнюдь не потому, что не мог жить без иглы и наперстка скорняка. В иных обстоятельствах Егор мог бы приобрести другую профессию. Правда, традиционный выбор был невелик — из Малоярославецкого уезда мальчики приобретали в столице специальности скорняков и булочников. Если бы случилось чудо, он стал кем-нибудь другим. Но чуда не произошло. Единственно, что можно заключить достоверно, он ехал, чтобы разжать тиски нищеты, а потом видно будет. На первых порах хотя бы утолить терзавший с детства голод.
В Москве, как выяснил в первый же день по приезде Егор, чудес по этой части не предвиделось. Его привели в мастерскую Пилихина, познакомился с мастерами и мальчиками. Позвали обедать, и «тут случился со мной непредвиденный казус. Я не знал существовавшего порядка, по которому вначале из общего большого блюда едят только щи без мяса, а под конец, когда старшая мастерица постучит по блюду, можно взять кусочек мяса. Сразу выловил пару кусочков мяса, с удовольствием их проглотил и уже начал вылавливать третий, как неожиданно получил ложкой, да такой удар, что сразу образовалась шишка…
Старший мальчик Кузьма оказался очень хорошим парнем.
— Ничего, терпи, коли бить будут, — сказал он мне после обеда, — за одного битого двух небитых дают».
Итак, двенадцатилетний Егор поступил мальчиком-учеником в мастерскую Пилихина, помещавшуюся тогда во дворе рядом с квартирой хозяина в Камергерском переулке (ныне проезд Художественного театра), в доме № 5. Парадный ход с переулка, мастера и мальчики ходили только с черного. Ученики вставали в шесть утра и готовили все нужное для мастеров, которые приходили в семь и работали до семи вечера с часовым перерывом на обед, здесь же в мастерской. Рабочий день для них одиннадцать часов. Для мальчиков даже больше, вечером после ухода мастеров приборка помещения. Спать в одиннадцать на полу в мастерской, в холодные дни на полатях, устроенных в прихожей с черного хода.
В обязанности мальчиков-учеников еще входило обслуживание хозяйства Пилихина. Егор бегал в Охотный ряд за мясом, рыбой, зеленью. Жуков в воспоминаниях отзывался о годах ученичества как о времени, когда приходилось «тянуть тяжелое ярмо, которое и взрослому было не под силу». Он «стоически переносил нелегкий рабочий день». Конечно, Егора учили, начав с основательного знакомства с владением иглой. Конечно, рядом были опытнейшие меховщики, среди них нередко добрые и порядочные люди, приобщавшие учеников к сложному скорняжному искусству. Егор учился прилежно и настойчиво, быстро приобретая навыки умелого работника. Стимулы были перед глазами — некоторые из недавних учеников Пилихина уже завели собственное дело, а он быстро и сильно богател.
Но строй жизни и ученичества был страшным. Мальчика-ученика били все — хозяин, мастера и мастерицы, «не отставала от них и хозяйка». Били за провинность, оплошность или просто так, срывая дурное настроение. Егор, конечно, не был агнцем и во всяком случае давал отпор ровесникам. А когда он подрос, то сам стал раздавать подзатыльники младшим ученикам, благо судьба не обделила Егора силой.
Никто, конечно, не спросил бы с хозяина, по словам Жукова, «за нечеловеческое отношение к малолетним», но вот за духовное здравие хозяин строго спрашивал с себя. По субботам он поручал водить их в церковь к всенощной, к заутрене и обедне по воскресеньям. Нередко хозяин, особенно по праздникам, сам вел учеников в Успенский собор в Кремль. Он пробирался к алтарю, поближе к хору, которым руководил Н. С. Голованов, в советское время главный дирижер Большого театра. Голованов и его жена, знаменитая певица А. В. Нежданова, были хорошими знакомыми меховщика М. А. Пилихина.
Пока он истово молился и наслаждался хором, Егор с приятелями бродили по Кремлю, а, услышав перезвон колоколов и звуки «Отче наш», означавшие конец службы, они сбегались к входу в собор и благочестиво возвращались домой с хозяином. Иногда Пилихин, многомудрый хозяин, в святой простоте увлекал их в храм Христа Спасителя. Увы, красота величественного собора проходила мимо внимания будущих скорняков. Религия никак не трогала сердца мальчиков-учеников, церковь они не любили и, как могли, избегали служб. Их разве привлекал громоподобный голос протодьякона Розова, ревевший под сводами Успенского собора.
Если говорить о духовной сфере, то мысли Егора были устремлены к учебе, в чем он видел и практический смысл. Погодок, старший сын Пилихина Александр, взялся учить Егора тому, что он, видимо, не очень твердо знал, в том числе немецкому языку. Ученик оказался требовательным, а главное, знающим. Не только потому, что Александр признавал в своей педагогической системе помощь журналов, которые всучал Егору с туманными указаниями «познакомиться». Ученик жадно читал газеты после мастеров и покупал книги.
Крепкого парня, каким постепенно становился Егор, часто посылали к заказчикам отвезти меха. Давали пятак или гривенник на конку, иной раз путь предстоял далекий. Егор предпочитал мерить ногами московские версты, а на сбереженные монеты покупать книги. Конечно, хотелось бы, чтобы наш герой приобретал научно-познавательную литературу. Но соорудить стройную концепцию научных интересов тогдашнего Егора, к сожалению, не удастся. Он торопился следить за приключениями Шерлока Холмса и менее известного сыщика Ника Картера, проглатывая книги об их дивных приключениях.
Занятия с Александром, постепенно превратившиеся почти в самостоятельные, продолжались с год. Быстро взрослевший Егор понял, что без системы продолжать учебу невозможно. Он поступил на вечерние общеобразовательные курсы, окончание которых давало права выпускника городского училища. Трехгодичные курсы он окончил с отличием. С 1911 года, когда Егору исполнилось 15 лет, его стали величать Георгием Константиновичем. Он перешел в разряд старших мальчиков, которому подчинялись трое мальчиков-учеников.
Наблюдательный Пилихин открыл у Георгия талант — умение работать в магазине. На третьем году учебы на скорняка Георгий все больше времени работал в магазине. Хозяин послал его на знаменитую Нижегородскую ярмарку с приказчиком, который распустил руки и в ответ получил удар дубовой палкой по голове. Когда приказчик упал без сознания на пол лавки, Георгий порядком испугался — убил! К счастью, обошлось, но по возвращении в Москву Пилихин не стал разбираться, и Георгию в который раз пришлось почувствовать тяжелую руку хозяина. Но это было, пожалуй, в последний раз, обучение заканчивалось.
В 1912 году Георгий в первый раз получил десятидневный отпуск и навестил родных в Стрелковке. Родители за четыре года состарились, сестра заневестилась. 69-летний отец как-то непонятно встретил сына, не делясь своими мыслями, он только промолвил: «Взрослый, крепкий». Георгий дал ему рубль «на трактирные расходы». Суровая мать не одобрила — хватило бы двадцати копеек. Старик поморщился, мать омрачила встречу «разговором о нужде». Г. К. Жуков хорошо запомнил, что подарил матери в тот первый отпуск — три рубля, два фунта сахара, полфунта чая и фунт конфет.
В конце того же, 1912 года свершилось: обучение у Пилихина окончилось. По обычаю Георгию дали небольшую премию и полную экипировку — костюм-тройку, пальто демисезонное, пальто зимнее на меху с каракулевым воротником, белье, обувь. Так полагалось одеваться молодому мастеру, прошедшему обучение в известной к тому времени фирме Пилихина. Безукоризненно честный и предельно аккуратный, Георгий выделялся среди работавших у Пилихина, который стал давать ему все более ответственные поручения. Отправка товаров, получение денег в банке по чекам или внесение на текущий счет. Георгий для себя сделал выбор между мастерской и магазином, где «приходилось вращаться среди более или менее интеллигентных людей, слышать их разговоры о текущих событиях».
Поделиться книгой: