– Где твои рабы?.. Ты один?..
– Да… Кто где… – пробормотал Мквенге. – Хозяйство маленькое, а дел почему-то очень много.
Брат развалился в кресле. Черных очков в пол-лица не снимал. Только тут хозяин квартиры разглядел, что выглядит Брат неважно.
– Что, уже убил кого-нибудь из них?.. – спросил Брат.
Мквенге встрепенулся.
– Да ты что?!.. Зачем же мне их убивать?..
– Как зачем? Рабы – это твоя собственность. Ты можешь продать, подарить, обменять любого из них. Отрезать у любого из них какую-то часть тела. Они твои. Целиком или по частям… Неважно. Лично я люблю убивать их… Дай что-нибудь попить… Ты знаешь, в Древнем Риме один из крупных рабовладельцев любил сбрасывать провинившихся рабов в бассейн на корм плававшим там муренам…
Мквенге засуетился.
– На корм?.. Слишком дорогой получается корм. Впрочем, если ты, конечно, значительно сбавишь цены. Но ты ведь не сбавишь… – бормотал он.
– Нет, не колу… Сок!..
Взяв из рук Мквенге стакан тыквенного сока, Брат стремительно выпил его. Утолив жажду, спросил:
– Что по поводу четыреста девятнадцатых писем?..
– Не понимаю, зачем убивать рабов? – пробормотал Мквенге. – Какой в этом прок?.. Платить за живое существо деньги, чтобы потом вот так вот просто взять его и без всякой пользы уничтожить. По-моему, это непрактично…
– Перестань. Практично – непрактично… Это все термины не из нашей с тобой жизни. Не уходи от вопроса. Я спросил тебя про четыреста девятнадцатые письма…
– Ты видела его?!.. – Вильям Вильямс чувствовал, что ему не следует так напирать, девочка могла испугаться. Но сдержать своего возбуждения он уже не мог.
Негр-переводчик, которого не посвящали во все подробности расследований, ничего не понимал: какой-то черно-белый человек, шеф отчего-то побледнел и явно очень сильно занервничал.
Девочка наконец разлепила пересохшие губы.
– Да, я его видела. Он сидел в кресле…
– Что он сказал? – Вильямс подался вперед.
– Ничего. Он молчал.
36
Иван Лувертюр был внимательным, терпеливым слушателем, и Джон продолжал рассказывать:
– Сам понимаешь, с тех пор, как покончил с собой или был убит мой дед и до начала моего собственного расследования прошло немало времени. Некоторых людей, мелькнувших в той истории, уже не было в живых. Я встречался со всеми, с кем только можно было: беседовал с сотрудниками «Кей-Ви-дабл-Кей», с полицейскими, проводившими расследование, даже с журналистами, писавшими в свое время об этой истории. Но все тщетно…
– А твоя бабушка? Что она? Не заметила ли она каких-либо странностей в жизни деда в тот месяц?
– Моей бабушки во время моего расследования уже не было в живых. Но знаю, что подобные вопросы задавали ей бессчетное число раз. Нет, она не замечала никаких странностей. Их жизнь катилась по привычной колее, до самого дня смерти дед оставался таким, каким она всегда его помнила. Все произошло совершенно неожиданно. Пожалуй, в этом-то и заключалась самая большая загадка истории… Скажу тебе честно, я приуныл – ни единой зацепки. Я полагал, что если хорошенько взяться за дело, то даже спустя столько лет можно распутать историю, но оказалось – был слишком самонадеян!..
Они брели по одной из центральных улиц. Поток машин рядом с ними был чрезвычайно плотным. Дышать было почти нечем.
– И вот когда с того момента, как я бросил свое расследование, прошло несколько дней, мне неожиданно позвонил какой-то человек… Голос был старческий, скрипучий. За то время, что я занимался этой историей, я уже привык к таким – все, с кем сталкивался в тот год мой дед, были уже немолоды. Но этот голос я не узнавал…
– Что это?!.. – оторопело пробормотал Уолт Кейн, рассматривая хорошо сделанные качественные полицейские фотографии, которые дал ему контрразведчик.
– Я же сказал вам: все началось с рок-н-ролла. Все эти снимки сделаны после разных рок-н-рольных концертов.
– Похоже на человеческие жертвоприношения, – пробормотал Кейн, продолжая разглядывать снимки.
– Культ смерти… Я бы назвал это так, – сказал контрразведчик.
– Да уж! Честно говоря, картинки не очень приятные. Жуть берет… Какие команды при этом выступали?
– Это не так-то просто установить. Сами понимаете, мы не можем с точностью до минуты определить, когда происходили убийства.
На фотографиях, которые держал в руках Кейн, были изображены нелепо изогнутые, словно перед смертью их сотрясали конвульсии, тела молодых людей – парней и девушек – с аккуратно перерезанным горлом. Антураж всюду одинаков – замусоренный пол концертного зала, проход между креслами, расступившаяся толпа перепуганных подростков.
– Сами знаете, зрители обычно выскакивают в проход и начинают танцевать, стараясь продемонстрировать друг другу свое искусство.
– Но ведь кто-то должен был сделать этот взмах бритвой или остро отточенным ножом. Потом жертва должна была упасть… Неужели никто ничего не заметил?..
– Вы рассмотрели не все фотографии… – мрачно упрекнул Кейна контрразведчик.
Кейн принялся смотреть дальше. Действительно, в тонкой пачке были фотографии, на которых на грязном полу валялись подростки, словно находящиеся в каком-то трансе.
– Что с ними?
– Мы предполагаем, наркотическое опьянение… Точнее, предполагали.
– Но что случилось дальше?
– Ничего, кроме того, что медицинская экспертиза не выявила никаких следов.
– Может быть, какое-то неизвестное вещество?
– Вероятность этого ничтожна. Все наркотические вещества давно известны. Мы предполагаем другое: психическая зараза!.. Вы спрашивали, какие группы выступали во время убийств? Точно мы этого не знаем. Но во время каждого из этих концертов выступала одна-две малоизвестные группы. Все остальные – популярные, раскрученные команды. Их песни крутят по радио, в том числе и по вашему, они выступают во многих местах – ничего не происходит. Вернее, на их концертах тоже происходит, как называют это противники рок-н-ролла, «беснование» молодежи и драки… Но вот такого вот… – контрразведчик ткнул пальцем в фотографии – никогда!..
– То есть вы считаете, что рок-н-ролл… Что рок-н-ролл служит как бы прикрытием.
– Я считаю, что ваша так называемая современная музыка уходит корнями в религиозные практики, существовавшие в Африке в течение тысяч лет. В этих практиках все было слито воедино – бой барабанов, заклинания, ритмичные танцы, религиозный экстаз. Затем из единого целого была выдернута одна маленькая часть.
– Скажем, бой барабанов… – продолжил мысль собеседника Кейн.
– К примеру. Хотя на самом деле не только это, и вопрос достаточно сложный, и трудно понять, какие части были взяты, поскольку сами религиозные практики нам известны лишь в их интерпретации теми потомками африканцев, которые оказались в Америке в качестве рабов. Но для примера скажем, что это – бой барабанов. Возникает новое музыкальное течение… Хотя здесь мы тоже упрощаем, потому что до рок-н-ролла был ритм-энд-блюз.
– А еще раньше – джаз…
– Да, Кейн… И как вы помните, белые расисты выступали против джаза так же, как они теперь борются с рок-н-роллом. И аргументы были практически те же – негритянская музыка распространяется среди белых, а в результате они станут такими же, как негры… Я согласен – это расистские бредни. Но в этом есть одно зерно, как это ни прискорбно, потому что не хочется, чтобы в речах расистов было даже одно-единственное рациональное зерно: культура, музыка – это мостик. И по этому мостику может перебежать не только хорошее.
– Теперь я вас понял. Вы считаете, что рок-н-ролл – это крючок. Сам по себе он невинен или, скажем более обтекаемо, не столь опасен. Но как только жертва заглатывает его, начитаются более серьезные дела.
– Нет, не так. Нечаянно, вы, музыканты, диджеи, вообще все, кто связан с музыкой, вошли в опасную область… Как вам объяснить… Заросли красивых цветов сами по себе прекрасны. Но это уже дикая природа. И под цветами, которые вдохновляют вас, может таиться змея, которая способна убить… Так и здесь.
Девушка была возмущена. Глаза ее горели праведным гневом.
Гилберт Стеффенс подумал: «Если бы Адела знала, насколько в такие минуты она хороша!»
– Нет, ты ничего не понимаешь!.. – произнесла Адела громко. – Это негативное общество. Оно ведет к отрицательному отбору, к деградации… Ты знаешь, что только недавно сказал мне один человек – хорошо бы ввести вновь рабство!..
Стеффенс снисходительно усмехнулся.
– Это нереально, Адела! Человечество проделало слишком большой путь, чтобы что-то подобное могло возникнуть. Рабство уже существовало однажды. Но оно умерло, исчезло, от него ушли…
Он отвернулся от Аделы и начал забавляться, включая и выключая свои электронные «дивайсы». Фигуры на экране смешно дергались. Пальцы Гилберта бегали по кнопкам пультов, как пальцы пианиста по двуцветным клавишам рояля – черные, белые, черные…
– Ты не прав!.. – горячилась девушка. – Даже если сказать, что от рабства ушли, то оно не умерло… На протяжении всей истории возникали рецидивы рабства. Вспомни трансатлантическую торговлю.
– Трансатлантическую торговлю?.. – Гилберт вскинул глаза.
– Да…
– Не понимаю… – он выключил «дивайсы» и положил пульты на широкий подлокотник кресла.
– Торговля черными невольниками. Она велась через Атлантический океан. Негров покупали на Африканском берегу и через океан переправляли в Америку. Потому торговля получила название трансатлантической.
– Ах, да! Как же я сразу не сообразил!..
– Знаешь, я должна выступить на одном конгрессе. Меня пригласил на него белый… Но сам конгресс – в нем принимают участие в основном черные африканцы. Он посвящен трансатлантической торговле. Ее последствиям. Хотя это было несколько веков назад, последствия ощущаются до сих пор.
Стеффенс испытал укол ревности: что это еще за белый, который пригласил Аделу выступить на конгрессе?.. Что ему от нее нужно?
– Белый?.. Что за белый? Какое отношение он имеет ко всем этим негритянским делам?.. – проговорил он, стараясь выглядеть как можно более спокойно, ничем не выдать собственной ревности.
Несколько часов назад он подкараулил ее на улице возле офиса. Как уже не раз бывало, она снизошла до того, чтобы помириться с ним. Вроде бы, ему нужно было радоваться, но он чувствовал – что-то здесь не так: каждый раз, когда они ссорились, ее раздражение и недовольство были искренними, примирения же с ее стороны были слишком равнодушными, словно заученными. Должно быть, у нее был очередной свободный вечер, а Гилберт был так настойчив… Что же это за специалист по негритянским делам появился на ее горизонте?..
Как всегда, она была искренна с ним и тут же все рассказала:
– Это очень странный белый. Приходится все время подчеркивать, что он белый, потому что в тех сообществах, в которых он вращается, большинство – черные африканцы. Он – хунган.
– Ничего себе! – искренне поразился Стеффенс.
– Я полагаю, кому-кому, а тебе не нужно объяснять, кто такой хунган, – проговорила она.
– Священник вуду!.. – воскликнул Гилберт.
– Вот видишь, как я и предполагала, ты знаешь это… Как это ни поразительно, но он белый хунган. Религия вуду обретает все новых и новых последователей. Некоторое количество их есть и среди белых лондонцев. Но мой знакомый, его зовут Хунган Асогве Капу из Порт-о-Пренса.
– Странное имя для европейца…
– Он долго жил на Гаити и, разумеется, то имя, которым он представляется теперь, не было дано от рождения. Он настолько проникся темой трансатлантической торговли и рецидивов рабства…
– Он что, занимается защитой прав чернокожих?..
– Разумеется!.. Именно этому и посвящен конгресс, на котором он пригласил меня выступить…
– Еще бы! Ты – не простая девушка! Ты – ученый!.. Мечтаешь сделать большую карьеру!.. Адела, нужно ли тебе все это?.. Мне кажется, ты слишком, болезненно самолюбива!.. – не смог он сдержаться. – Для того чтобы быть счастливой, не нужно…
– Перестань… – мягко остановила его она. – Все это не имеет никакого отношения ни к тебе, ни к нашим…
Она хотела сказать «ссорам», но удержалась.
– У этого белого Хунгана очень интересный взгляд на вещи… – продолжала рассказывать Адела. – Он полагает, истинный центр трансатлантической торговли находился в Лондоне.
– Ерунда! Преувеличение! – возразил Стеффенс. Любые высказывания этого постороннего мужчины раздражали.
Адела, казалось, чувствовала это. И старалась сильней подзадорить Гилберта.
– Нет, что ты! – проговорила она. – Лондон, во всех случаях, был одним из центров. Живой товар прибывал сюда транзитом. Здесь заключались сделки между купцами, занимавшимися грязной торговлей, невольники перегружались на другие корабли, которые плыли дальше. Поразительно, он утверждает, что обнаружил в порту одно место, служившее скорее всего пристанью для невольничьих парусников. Там же, в постройках на берегу, была тюрьма для рабов. И еще – маленькие конторки работорговцев. Белый Хунган обещал показать мне одну из них, чудом сохранившуюся. На чердаке он обнаружил почти нетронутые мышами учетные книги, всевозможные портовые записи. Откуда сколько человек прибыло, куда убыло, какие-то подробности, даже дневник…
– Не советовал бы я тебе с ним связываться. Знаю я этих черномазых и всех, кто с ними заигрывает… У всех у них одно на уме!..
– О, Гилберт! Никак не ожидала от тебя такого! – ехидно проговорила она, чувствуя, что достигла цели. – Ревность делает тебя расистом. А ведь ты им никогда не был…
– Никакой я не расист. Просто таскаться в порт, да еще с незнакомым…
– С плохо знакомым…
– Пусть и так: с плохо знакомым человеком – это безрассудство!.. Это опасно!..
– Обожаю опасные приключения! – с хохотом воскликнула Адела.
37
Между тем она не передала Стеффенсу немалую часть разговора, который произошел между ней и Белым Хунганом, – как она его называла, потому что выговаривать Хунган Асогве Капу из Порт-о-Пренса оказалось трудновато.
Адела Роджерс была ученым-экономистом. Работала при одном престижном университете и занималась исследованием влияния экономик стран третьего мира на мировую экономику и экономику Великобритании в частности. Ее успехи в области научных изысканий были несомненны – крупные, престижные газеты и журналы, освещающие вопросы политики и бизнеса, заказывали ей статьи, которые были замечены. Вот уже несколько раз люди из правительства обращались к ней за советом – речь шла, разумеется, все о тех же развивающихся странах.
На днях Адела принимала участие в фуршете, устроенном в закрытом лондонском клубе крупным правительственным чиновником. Белый Хунган оказался в том же клубе случайно. Каким-то образом они с устраивавшим завтрак чиновником были знакомы, перебросились парой реплик, а поскольку Адела оказалась поблизости, чиновник представил ее Хунгану как ученого и крупного публициста, пишущего в том числе и о проблемах африканских стран.
Хунган не преминул заметить, что читал статьи Аделы и нашел их весьма интересными. Адела уловила в его словах некую фальшь. Ей показалось, что на самом деле он ничего не читал, а просто хочет подольститься к ней. Но тут она, в свою очередь, узнала, кто перед ней, и ее охватило любопытство…
Как-то само собой получилось, что Белый Хунган присоединился к участникам фуршета. Оказавшись интересным и словоохотливым собеседником, он не отходил от Аделы ни на шаг…
Поделиться книгой: