Помоги проекту - поделись книгой:
— Чья это земля?
— Ничья. Она принадлежит свободному народу Англии.
— Вы хотите сказать, что это общинная земля? — вмешался Фэрфакс. — Но общинные земли — такая же собственность лорда, как и все остальное.
— Это коронные земли, генерал, — возразил Уинстэнли. — Раньше они принадлежали королю. Но теперь король, владевший ими по праву нормандского завоевания, мертв. И земля эта вернулась к простому народу Англии, который может возделать ее, если пожелает. Любой может прийти сюда и работать вместе с нами.
— А что вы дадите тому, кто придет к вам работать?
— Они будут трудиться на тех же условиях, что и мы, и есть с нами хлеб.
— Говорят, они заставляют односельчан работать на их полях, — сказал другой офицер Фэрфаксу.
— Мы никого не заставляем, — тотчас же откликнулся Уинстэнли. — Мы придерживаемся золотого правила: «Поступай с другим так, как хочешь, чтобы поступали с тобой».
— И прекрасно, держитесь этого правила и впредь, — назидательно вымолвил кто-то из офицеров.
— Хорошо только, если вы так и поступаете, не замышляя ничего иного, — добавил другой.
— О, мы открыто готовы заявить о наших намерениях всему миру, и мы уже сделали это, — сказал Уинстэнли. — Мы никому не собираемся причинять зла. Многие из деревенских жителей в округе, которые были сначала обижены, теперь начинают смягчаться, видя справедливость в нашем деле.
— Но кое-кто из односельчан все же недоволен вашими действиями? — спросил Фэрфакс.
— Ну, разве что один или два алчных фригольдера, которые хотели бы иметь общинные земли в своем собственном распоряжении. Но мы надеемся, что эти наши сердитые соседи, которых мы никогда не обижали и не хотим обижать, увидят со временем, что их ярость — безумие. Они станут мягче и будут вести себя и говорить разумно, как подобает людям, а не бодаться рогами, как звери.
Фэрфакс усмехнулся. Ему нравилась подкупающая искренность этого бедняка. И нельзя сказать, что он глуп.
— Но, я надеюсь, вы не выступаете против того, что управляется законами и должностными лицами? — спросил он, желая еще раз продемонстрировать своим офицерам лояльность и миролюбие копателей и тем закончить беседу.
— Конечно, нет, — ответил Уинстэнли. — Мы не против ваших законов и правителей. Но с нашей стороны мы не нуждаемся ни в том, ни в другом виде правления, ибо раз наша земля — общая, то таким же общим должен быть и наш скот и общими должны быть злаки и плоды земли. Кроме того, какая нам нужда в законах, осуждающих на тюремное заключение, пытки и бичевания? На превращение одного — в раба, а другого — в господина?..
— Но как же вы собираетесь снять урожай, если эта земля бесплодна? — перебил Фэрфакс, желая сменить опасную тему.
— Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы она стала плодородной, — ответил Уинстэнли. — Мы верим, что бог вознаградит наши усилия. Он обещал превратить скудные земли в плодоносные. Может быть, нас, бедняков, он и выбрал для того, чтобы исполнить пророчества…
Фэрфакс промолчал. Эти убогие люди совсем не казались жалкими и презренными. Но его долг — долг одного из правителей Английской республики — предостеречь их.
— Я надеюсь, — сказал он, — что ваши действия не нанесут ущерба ни владельцам этого манора, ни спокойствию и безопасности республики. Лучше всего вам, для вашего собственного благополучия, разойтись по домам и вернуться к обычным занятиям. Но если вы настаиваете и если ваши действия будут и впредь носить мирный характер, что мы усматриваем в них теперь, — то армия республики не причинит вам вреда. Мы оставляем вас на попечение джентльменов вашего графства и законов страны.
Встреча с Фэрфаксом убедила Уинстэнли в том, что действия диггеров нуждаются в дальнейшем разъяснении. Манифеста «Знамя, поднятое истинными левеллерами» оказалось недостаточно. И первого июня из-под его пера выходит новое заявление, подписанное сорока пятью именами. Оно называется «Декларация бедного угнетенного люда Англии, обращенная ко всем именующимся или именуемым лордами маноров во всей нации, которые приступили к вырубке или, побуждаемые страхом и алчностью, намереваются рубить леса и деревья, произрастающие на общинных землях и пустошах».
Он снова повторял в нем свои главные принципы: что земля создана для всех людей, что нынешний порядок вещей, при котором существуют господа и рабы, сытые и голодные, — несправедлив; что бедняки начинают освобождаться от рабского страха перед власть имущими, выходят на общинные поля и начинают работать на себя, на общее благо, а не на господ и лордов.
А чтобы предупредить ваши мелочные возражения, писал он далее, знайте, что мы не должны ни покупать, ни продавать. Деньги не должны больше быть великим богом, который одних пускает за ограду, а других выбрасывает вон, ибо деньги — всего лишь часть земли и как таковые принадлежат всем людям сообща. Чье изображение помещено на деньгах? Короля. И имя его высечено на них по кругу. Но если подсчитать значения цифр, складывающихся из этих букв, получится число зверя — 666. Это значит, что время земное подходит ныне к образу зверя, к зениту дня, и печать зверя — число — 666 — должна стать последней тиранической властью; народ освободится от нее и будет жить, свободно пользуясь землею, не отдавая за нее монет с печатью зверя. Мы не будем покупать и продавать за деньги,
Он старался ясно и доходчиво изложить всем, чего же хотят диггеры. Мы хотим, писал он, чтобы привилегии, дарованные нам при создании нашем и до сих пор не признаваемые за нами и за отцами нашими, были возвращены…
Но мысли увлекали его, и он отклонялся от прямой цели для того, чтобы помянуть недобрым словом и «шаблонную, наподобие попугая, болтовню в университетах и колледжах», скрывающую от народа тайны творения; и власть тюрем и смертных приговоров, принуждающую народ слепо повиноваться тирании; и алчность великого бога, правящего миром сим; и опять же богачей и лордов, обладающих сокровищами земли, запертыми в их мешках, сундуках и амбарах, из которых они не хотят дать ничего в общественную казну.
И, наконец, добирался до сути. «Главное, к чему мы стремимся, — объявлял Уинстэнли от имени графства Серри, — это наложить нашу руку на леса и, так как мы находимся в нужде, валить, и рубить, и использовать, как мы лучше сможем, леса и деревья, произрастающие на общинных землях, в качестве материала для себя и для наших бедных братьев по всей стране Англии… для того, чтобы обеспечить себя хлебом, пока труды наши на земле не принесут плодов».
Чтобы их не сочли грабителями, он прибавлял, что владений лордов диггеры касаться не будут, пока сами лорды не захотят отдать в общее пользование свои земли. Нет, они станут валить лес только на общинных владениях. Ведь лорды тоже рубят леса, растущие на общинных землях, но делают это для личной выгоды. Тем самым они крадут права у бедного угнетенного люда. И еще задерживают тех, которые рубят лес или кустарник или собирают торф и вереск на общинной земле.
Мы решили осуществить свои права на деле, заявлял он, чтобы почувствовать себя свободными, ибо «свобода в стране в такой же мере наш удел, как и ваш, наравне с вами». И мы объявляем вам, что вы не должны сводить общинные леса, дабы не грабить бедняке® в округе. А если вы уже начали валить деревья и увозить их для своего частного употребления, то вы должны прекратить это и не идти дальше. И никто из истинных друзей республики не должен покупать ничего из этих общинных деревьев и лесов у этих так называемых лордов маноров. Мы надеемся, что все лесоторговцы откажутся от подобных сделок с лордами, а у бедных будут покупать то, что они предлагают.
Если же вы, лесоторговцы, будете покупать у лордов, то не взыщите: мы остановим посланные вами повозки и используем лес для собственного потребления, как требуют наши нужды. Не один и не два человека из нас будут продавать упомянутые леса. Мы собираемся публично, через печать объявить всем, за сколько продана та или другая часть леса и во что она обращена — в съестные ли припасы, злаки, плуги или другие необходимые материалы.
Декларация заканчивалась обращением к парламенту. От имени диггеров Уинстэнли требовал, чтобы общины поддержали их справедливые действия, ибо депутаты «выбраны нами на специальную работу и на определенное время из нашей среды не для того, чтобы стать угнетающими нас господами, но слугами, помогающими нам». Они, бедные копатели, осмеливались говорить с правителями, как с равными. Они выражали готовность отдать свою жизнь в темнице или на виселице во имя справедливости.
Декларация была выпущена
Они ошибались. Занятая шумными процессами над поверженными левеллерами, пресса пыталась использовать декларации диггеров в своих целях. Многие газетчики и памфлетисты старались дискредитировать левеллеров с помощью того, что было написано Уинстэнли. Их намеренно отождествляли, нанося этим вред и тем и другим. «Исследователь» обвинял политических левеллеров в намерении отменить частную собственность, а в качестве доказательств приводил цитаты из «Нового закона справедливости», манифеста «Знамя, поднятое истинными левеллерами» и «Декларации бедного угнетенного люда».
Левеллеры немедленно откликнулись. «Исследователь», заявили они, хочет навязать им воззрения другой партии и обмануть общественное мнение. «Какой-то человек, к которому мы не имеем ни малейшего касательства, написал книгу, содержащую много такого, что принадлежит столько же нам, сколько тому, кто их цитирует!» Они не согласны с бекингемширской группой. Они еще раз настойчиво объявляют, что не желают иметь с диггерами ничего общего.
Однако размежевание с копателями не спасло левеллеров: аресты и репрессии продолжались. По всей стране власти выискивали и хватали недовольных. Лилберн, заключенный в Тауэре, был объявлен находящимся «на особом режиме». К нему и другим узникам-левеллерам было приказано никого не допускать. Им запретили даже свидания друг с другом в тюремном дворе.
Но и диггеры не избежали возмездия. В начале июня несколько солдат из расквартированного в Уолтоне пехотного полка под командой капитана Стрэви поднялись на холм Святого Георгия и подошли к плантации диггеров. Там работал в то время только один человек с мальчиком. Не говоря ни слова, солдаты напали на этих двоих и, хотя те не сопротивлялись, отняли у мальчика куртку, сорвали рубашонку и жестоко избили. У взрослого они отобрали съестные припасы, находившиеся при нем, и, избивая, тяжело ранили. Хижину, возведенную неподалеку, подожгли, и только когда запылала и рухнула соломенная крыша, они, наконец, удалились, оставив лежать на поле двоих беспомощных людей.
Каково было пережить это Уинстэнли! Он, глава и вдохновитель коммуны, он, обещавший беднякам в самом скором времени поддержку всей страны, и освобождение от гнета лордов, и благоволение власть имущих, и царство справедливости наконец, — он, получалось, навлекал на колонистов сплошные беды. Узнав о зверском избиении и поджоге, он садится снова писать — на этот раз письмо лично Фэрфаксу и его военному совету.
Он пишет день и ночь, не отрываясь. С болью и гневом опять объясняет, растолковывает, на каком основании они вышли вспахивать общинные земли. Повторяет, что цель диггеров — мирная обработка пустошей. Что копатели не выступают против властей или законов, не собираются вторгаться в чью-либо собственность и разрушать изгороди… «Сэр, — пишет он, — вы видели некоторых из нас и выслушали нашу защиту, и мы встретили мягкое и умеренное отношение от вас и от вашего военного совета… Мы понимаем, что наше вскапывание общинных земель служит темой для разговоров по всей стране…» Враги клевещут, что будто мы посягаем на чужое добро, что на самом деле внушает нам ужас. Наши же стремления направлены на уничтожение угнетения и внешнего рабства, под которым стонет творение, и на возвышение, и сохранение чистоты нашего дела.
Впервые он отважился высказать генералу Фэрфаксу горькие упреки. Вы, наши старшие братья, написал он, называете огороженные земли своими и изгоняете бедняков за пределы изгороди. Вы желаете иметь должностных лиц и законы по чисто внешнему образцу других наций. Мы не выступаем против этого. Живите как вам угодно; что же касается нас, то мы просто уйдем от вас, оставим вас одних. Если же кто-либо из нас украдет ваш хлеб или скот либо повалит ваши изгороди, то пусть ваш закон наложит руку на того из нас, кто явится нарушителем.
Кто-то, может быть, еще Эверард, говорил ему: надо огородить диггерские посевы и запереть на замок орудия и хлеб, если мы хотим сохранить их для себя и своих детей. Но с этим нельзя соглашаться. Это значит идти по неправому пути тех же собственников. Все добро, принадлежащее «истинным левеллерам», должно быть открыто народу. «Наш хлеб и наш скот, — писал он с уверенностью, — не будут запираться на замок, как если бы мы были собственниками посреди народа; нет, нет, мы открыто заявляем, что наш хлеб, и наш скот, и все, что мы имеем, будет находиться открытым ради безопасности и сохранности народа».
Чего хотел Уинстэнли от Фэрфакса и его офицеров? Он не просил ни о покровительстве, ни о возмездии. Но он стремился объяснить наиболее доходчиво и ясно дело, которое начали диггеры. Он старался пробудить совесть в сердцах тех, к кому обращался. «И если после этого нашего письма вы или ваши подручные, именуемые солдатами, — писал он, — или кто-либо из тех, кто владеет землею по вашим законам, так называемые фригольдеры, оскорбят или убьют нас, мы объявляем, что мы умрем, исполняя наш долг по отношению к творцу, стремясь поднять творение из рабства, а вы и они будете оставлены без оправдания в день суда».
Он рассказал о чудовищных действиях капитана Стрэви против безоружных людей, мужчины и мальчика. «Мы считаем очень страшным и языческим поступком, — сетовал он, — что солдаты связались с безоружными, мирными людьми, которые не вмешивались в солдатское дело и не оскорбили их ни словом, ни действием… Но что касается вас лично, мы уверены в вашей мягкости и дружбе к нам, бывшим вашим друзьям в трудные времена, и в том, что вы не дали бы поручения избивать нас или поджигать и ломать наши дома, но сначала доказали бы, что мы враги».
Просил ли он наказания для виновных? Нет, если и возникало у него порой желание мести, то он тут же старался его подавить: оно было недостойно великого дела справедливости. «Мы только хотим, чтобы вы послали предупреждение вашим солдатам не оскорблять нас; в самом деле, если наши нарушения покажутся такими серьезными, вам не будет надобности посылать солдат против нас или избивать нас, потому что мы добровольно придем к вам по одному простому письму».
Уинстэнли надеялся, что Фэрфакс и его офицеры поймут диггеров и проявят к ним любовь и братское покровительство. И тогда «мы будем жить в спокойствии, — писал он, — и народу будет возвращен мир, а вы, воинство, вы будете огненной стеной, ограждающей народ от иностранного врага… Но если вы обманете нас и наше дело, знайте, мы будем сражаться не мечом и копьем, а заступом и плугом и подобным оружием, чтобы сделать пустоши и общинные земли плодородными». Он не угрожал, нет, но он хотел, чтобы об их упорстве, их решимости делать свое святое дело знали. Он чувствовал за собой силу и покровителя более могущественного, чем сам главнокомандующий.
Вопрос представлялся ему предельно ясным. Может ли быть несправедлив Царь справедливости? Если нет, то кто же создал неравенство и угнетение, господство и рабство, роскошь и нищету? Я утверждаю, писал он Фэрфаксу, что это сделала и делает алчность. И человек не сможет обладать истинным миром и счастьем, пока он следует закону алчности и эгоизма.
Он писал все это и чувствовал в себе силу — огромную силу жизни, идущую от сознания правды и справедливости своего пути. Он не питал ненависти ни к кому, даже к солдатам, избившим ребенка. Сила любви ко всем людям ясным огнем пылала в нем; он ощущал себя исполнителем великого дела. «И я не могу делать ничего другого, — писал он, заканчивая письмо, — закон любви в сердце моем принуждает меня».
Пусть называют его глупцом, безумцем, пусть обрушивают на него свою ярость — от этого дух его будет лишь крепнуть. «Я никого не ненавижу, я люблю всех, я буду радоваться, видя, как все живут в достатке. Я хотел бы, чтобы никто не пребывал в бедности, в стеснении и скорби». Если я не прав или движим недостойными мотивами, скажите мне об этом столь же чистосердечно и открыто. Но если вы увидите в моем труде справедливость и силу всеобщей любви ко всем, тогда присоединитесь и защищайте его.
Уинстэнли сам поехал в Лондон и в субботу, 9 июня, собственноручно вручил это письмо генералу и высшим офицерам. Его приняли благосклонно, выслушали, и очень мягкосердечно обещали, что прочтут и обдумают то, что там написано.
Он отнес копию письма к Джайлсу Калверту, и оно тут же было размножено для сведения всех англичан, чтобы «доказать с неоспоримой правотой, что простой народ смеет пахать, копать, засевать и селиться на общинных землях, не арендуя их и не уплачивая никому ренты». Из печатни под черным распростертым орлом, что к западу от собора святого Павла, вышел еще один диггерский манифест.
СУД НЕПРАВЫЙ
Внезапно они увидели, что к ним приближается большая толпа. Впереди на конях ехали уолтонские фригольдеры Уильям Старр и Джон Тейлор. За ними шли вооруженные досками и дубинками пешие. Но что за странность? На головах их косо сидели заломленные женские чепцы, длинные ноги путались в юбках, на плечи накинуты шали… Диггеры выпрямились. Что за новые, непонятные гости пожаловали к ним на холм?
Они не успели опомниться, не успели спросить ни о чем, как дикая толпа с воем и рычанием напала на них. Их били беспощадно — досками, дубинками, кулаками… Когда они упали, не выдержав града ударов, — били ногами, норовя угодить по голове…
Диггеры не сопротивлялись. Они не носили с собой оружия, они никогда не отвечали насилием на насилие. В самом начале, когда стало ясно, что гости пришли не с добром, диггеры попытались сказать, что они готовы по закону, перед судом ответить за свои действия. В ответ град ударов обрушился на их головы и плечи. Дьяволы в нелепых женских одеяниях не хотели говорить: они рычали, как звери, и били, били неистово и безжалостно.
Только убедившись, что четверо несчастных лежат недвижно и, возможно, никогда уже не встанут, они наконец остановились. Вытерли пот. Ухмыляясь и путаясь, поспешно стащили с себя юбки, чепцы и шали. И снова превратились в добропорядочных землевладельцев и лавочников, хозяев и глав семей, озабоченных делами прибыли, благочестивых посетителей воскресных богослужений…
Почему они вырядились в женское платье? Постеснялись вершить черное дело избиения безоружных в своей обычной одежде? Видимо, так. Непривычное, дурацкое обличье позволяло любую жестокость, делало их безымянными, развязывало низкие страсти. Мужчине бить лежачего стыдно. Мужчина обязан помнить свое имя, знать свой долг и управлять собою. Мужчина должен подчиняться разуму и бояться бога. Чужие же, нелепые одеяния стерли все — и память, и разум, и достоинство. Неистовой мегере в косо надетой юбке все пристало — истерически хохотать, визжать, царапать и бить, бить недвижного, лежащего человека, не боясь ни земного суда, ни небесного.
Четверо диггеров лежали на земле, не проявляя признаков жизни. Раненая лошадь истекала кровью. Сколько прошло времени после ухода мучителей — никто не знал. Пошевелился, застонал один; другой медленно привстал, сел. Пошатываясь, встал на ноги третий. Четвертый идти не мог; похоже было, что он умирает. Сами едва держась на ногах, трое впряглись в повозку и повезли его к лагерю.
Уинстэнли, потрясенный случившимся до глубины души, пишет новую бумагу: «Декларацию о кровавых и нехристианских действиях Уильяма Старра и Джона Тейлора из Уолтона». Животная злоба этих фригольдеров доказала, говорит он, что их земля добыта путем грабежа, насилия и воровства, и этой самой властью они и удерживают ее в своих руках. Что касается диггеров, то дух их бодр по-прежнему. Дело отмщения они вручают единственному справедливому судье, который один властен карать и миловать; сами же, как только поправятся, снова примутся за свой труд, чтобы
Но можно ли убедить в правом деле имеющих власть? Колония едва оправилась от удара, и вот Уинстэнли сажают в тюрьму. Его арестовали по иску, возбужденному 23 июня в кингстонском суде тремя доверенными Френсиса Дрейка, собственника земли, на которой работали диггеры. Сам Дрейк, аристократ, пресвитерианин, изгнанный из парламента во время «Прайдовой чистки», видимо, находился в отъезде. Но доверил дело преследования диггеров в законодательном порядке своим родственникам Ральфу Верни, Томасу Венмену и Ричарду Уинвуду. Все они принадлежали к землевладельческим кругам пресвитерианского толка.
Уинстэнли вместе с двумя другими диггерами, Генри Бикерстаффом и Томасом Старом, был арестован в начале июля и привезен в кингстонский суд. Они сидели в тесной камере, прямо на полу, на несвежей соломе. Стояло лето, было жарко, и от соломы, от отхожего места в углу исходило страшное зловоние. Стены каземата покрывала непросыхающая плесень, в ней ползали несметные полчища насекомых. Мухи назойливо жужжали и жалили, от них никак не удавалось отделаться. Ночами приходилось то и дело вспугивать крыс, вылезавших из нор, чтобы поживиться какими-нибудь остатками от скудной трапезы заключенных.
От них потребовали, чтобы они наняли адвоката для защиты по иску. Но какой адвокат согласится взять дело бедняков, осмелившихся вскапывать общинную пустошь, чтобы установить справедливость на земле? По старым королевским установлениям, они не имели права ни жить на холме, ни строить там хижины, ни обрабатывать землю. Ученый юрист вместо того, чтобы защищать их, наоборот, приведет десятки законов, поправок, добавлений, указов, статутов, которые непреложно докажут, что вся земля манора принадлежит лорду. Недаром и месяца не прошло после казни последнего Стюарта, а палата общин уже издала указ, предписывающий местным судам оставаться на местах и исполнять королевские законы впредь до специального распоряжения.
И чем платить ему, наемному адвокату, привыкшему брать деньги с подзащитных? Не сказал ли Уинстэнли тот божественный голос, что работа по найму — нечистое дело? Нет, они не будут нанимать адвоката. Они будут защищаться сами.
Уинстэнли попросил у судьи копию обвинительной декларации и даже обещал заплатить за возможность с ней ознакомиться. Но ему было отказано. «Наймите адвоката, — ответили диггерам, — и мы покажем ему обвинение». Они просили неоднократно, обращались к секретарю суда. Тот, наконец, ответил, что дело их еще не зарегистрировано. Они прождали два дня и снова обратились в суд с просьбой дать им ознакомиться с обвинением, и снова им ответили, что его выдадут только адвокату.
А как жадны эти адвокаты до денег! Вознаграждение интересует их гораздо больше, чем защита правого дела. Уинстэнли пытался убедить равнодушных судейских чиновников в том, что парламент и народ Англии вместе начали великое дело преобразований; что нанимать адвокатов и подчиняться старым законам — значит предавать это великое дело, жить под старым нормандским игом, давно осужденным и отмененным в Англии…
Но им упорно не хотели дать возможность говорить в суде. Уинстэнли удалось выяснить, что согласно параграфу статута короля Эдуарда VI, продолжавшего оставаться в силе, «каждый человек имеет свободу говорить на суде от своего имени или избрать для этой цели своего отца, друга или соседа для своей защиты, не прибегая к помощи адвоката».
Тогда он решил написать защитительную речь наугад, представив себе мысленно, в чем их могли обвинить. Он подчеркивал, что, несмотря на клевету врагов, обвиняющих диггеров в неуважении к законам, они на самом деле готовы принять всякую справедливую законную процедуру; несправедлив лишь тот закон, который одним разрешает говорить, а другим затыкает рты. Пусть мистер Дрейк как разумный человек, в прошлом — член парламента, докажет нам, что наша работа на холме неправомерна, а он, лорд манора, имеет справедливое и обоснованное право на эту пустошь. Тогда я опровергну эти его утверждения и покажу по закону справедливости, что бедняки имеют право на эту землю, как и богачи, и что земля должна стать общей сокровищницей для всех; наоборот, нарушением господнего закона является такое положение, когда один препятствует другому возделывать землю.
«Мы отрицаем, — продолжал он, — что мы допустили какое-либо нарушение по отношению к этим трем людям или к мистеру Дрейку или что мы вообще нарушаем чье-либо право, когда копаем или пашем для поддержания нашей жизни на любой пустующей земле в Англии, ибо тем самым мы не нарушаем ни одного конкретного закона, а только старый обычай, рожденный силой королевской прерогативы и недействительный с тех пор, как королевская власть и титул низвергнуты… И если какие-либо должностные лица будут заключать в тюрьму, и угнетать, или приговаривать к смерти человека, стоящего за эту купленную дорогой ценой свободу, то они покажут себя убийцами и ворами, а не справедливыми правителями».
Он доказывал, что все старые прерогативы, тяжелым игом лежавшие на плечах народа, следует считать отмененными вместе с королевской властью, а землю Англии рассматривать как свободную общую сокровищницу для всех ее детей. И потому полностью оправдывал действия диггеров на холме Святого Георгия. Он даже высказывал надежду, что и парламент, и судьи, и приходские проповедники, и лорды маноров, и сам Френсис Дрейк помогут диггерам в их деле и защитят их от тех, кто хочет помешать им. «Если вы христиане, как вы говорите, — взывал он к обвинителям и судьям, — проявите к нам любовь, как и мы любим вас; если же вы чините над нами произвол, арестовываете нас, судите, проклинаете и казните и даже не хотите разрешить нам говорить от своего собственного имени, но хотите заставить нас отдать деньги нашим врагам, чтобы они говорили вместо нас, — то вы, конечно, не сможете сказать, что ваше дело правое».
Он вставил в текст защиты стихи:
Он не стыдился и не боялся оправдывать то дело, за которое их арестовали, и не отказывался отвечать на обвинения в том порядке, как это полагалось по закону. Он надеялся, что если его и не выслушают на суде, то хотя бы речь его прочтут, и найдутся люди, которые почувствуют очевидную справедливость их дела.
Но он ошибался. Чиновники, которым он передал свою речь, оставили ее без внимания; никто и не подумал зачитать ее во время разбирательства. Более того, Уинстэнли и его товарищей сочли не явившимися на процесс. Обвинение было рассмотрено без них и вынесен приговор: каждый из диггеров должен заплатить штраф в размере 10 ф. ст. и возместить судебные издержки по 29 шиллингов и одному пенсу с каждого. Богатые фригольдеры, сидевшие на скамье присяжных заседателей, приговор утвердили; обвиняемые были отпущены на свободу.
Через некоторое время бэйлифы, судебные исполнители, явились в селение и во исполнение приговора арестовали и заключили в тюрьму Генри Бикерстаффа, ибо он не мог заплатить присужденной суммы. Томаса Стара, который также не имел никакого имущества, искали, но не нашли. Они пришли и к Уинстэнли и, не застав его дома, забрали четырех коров, ему не принадлежавших: он пас их по договору с отлучившимся хозяином. Видимо, он был на холме, вместе с копателями. Там же находились и остальные коровы, принадлежавшие кое-кому из односельчан: он продолжал пасти скот и после начала работы в колонии. Вернувшись домой и поняв, что произошло, Уинстэнли написал жалобу в парламент, прося освободить товарища и вернуть ему, Уинстэнли, имущество.
Жалоба была опубликована 11 июля и вручена палате общин 24 июля. Но просители напрасно ждали ответа. Палата была занята «более важными делами», как значилось в газетном отчете.
Диггеры меж тем продолжали работать и терпеть гонения от соседей. На их посевы пускали скот, их дома разрушали. Местные церковные власти послали на холм правоверных пресвитерианских проповедников, которые уговаривали бедняков бросить дело общины и подчиниться веками установленному порядку — работать на лордов, терпеть, смиряться.
В августе Уинстэнли был арестован второй раз и приговорен к 11 фунтам 9 шиллингам штрафа за нарушение права чужой собственности. Бэйлифы пришли, словно воры, ночью, зная, что он отсутствует (он снова был с диггерами на холме или, может быть, отлучился в Лондон). Они забрали семь коров и быка, которые паслись близ его дома. Уинстэнли рассказывали потом, что арендаторы и слуги лордов, увидя, как уводят коров, поскакали в другие селения, крича: «Диггеры побиты, диггеры побиты!» Легко побить тех, чьи руки связаны, а потом торжествовать победу!
Вернувшись домой и не найдя коров, Уинстэнли пошел к бэйлифам.
— Вот я перед вами, — сказал он. — Возьмите меня, и я отвечу тем нормандским завоевателям, которые отняли у нас пашу землю. Но отпустите коров, они мне не принадлежат.
— Вы нам не нужны, — ответили ему. — Мы по постановлению суда должны забрать ваше имущество.
— Возьмите, возьмите все мое имущество. Но коров не троньте, они не мои…
Не получив ответа, он ушел, положившись на волю Царя справедливости, который, значит, не случайно подверг его этому испытанию. Он хотел прославить дело, которое Уинстэнли ставил выше любого имущества или средств к существованию. И так говорил он в сердце своем, идя к ограбленному дому: если бы у меня но было мяса для еды, я питался бы хлебом, молоком и сыром — хозяин разрешал мне кормиться от бедных животных; а раз они забрали коров, так что у меня не будет и этой пищи, и гнев владельца их падет на меня, тогда я буду есть хлеб с пивом, пока Царь справедливости не покажет сам мою невиновность; если все это сделано для того, чтобы справедливость восторжествовала, я буду мирно ждать, что он еще сделает со мной, ибо пока я не знаю его цели.
Он шел дальше и, глядя вверх, на вечереющее небо, говорил про себя: «О ты, Царь справедливости! Яви свою власть, и сам сверши свое великое дело, и освободи народ свой от тяжких уз нищеты, от жадной фараоновой власти!»
Мысли об оскорбленных, избиваемых диггерах, о томящемся в тюрьме Бикерстаффе, о голодных детях колонии, обо всех бедняках Англии, униженных, бесправных, притесняемых на каждом шагу, были мучительны невыносимо.
И вдруг среди самого черного отчаяния — это уже бывало с ним и раньше, — словно луч света пронизал мрак. В нем проснулась надежда. Светлая радость и мир внезапно наполнили душу. Он понял это как ответ на свои моления. «Отче, — сказал он, — да будет воля твоя. Ты знаешь, что только любовь к справедливости заставляет меня делать то, что я делаю. Помоги мне сохранить в себе твой свет, то есть сознание того, что земля должна стать общей сокровищницей для всех людей. Вот единственная путеводная нить, которая ведет меня. Я никогда не читал об этом в книгах и не слышал от других людей; ты сам научил меня. И не себялюбие или забота о телесном благополучии заставляют меня продолжать это дело; но сила любви к свободе и миру для всех, для врагов так же, как и для друзей, даже для тех, кто преследует меня, стремясь сделать нищим… С тех пор, как я послушался твоего голоса, меня ненавидят, бесчестят и судят со всех сторон. Даже те, кто искренне исповедует тебя, осыпают меня бранью. И хотя они видят, что я не могу воевать против них оружием плоти, они борются со мной этим оружием. И я вижу, Отче, что Англия предпочитает железный меч и алчность, а не меч духа, который есть любовь; и какова твоя цель в этой стране или во мне самом, я не ведаю. Но укрепи твою силу во мне и делай, что тебе будет угодно».
Ему вдруг почудилось, что вокруг бушует буря, хотя вечер был спокоен и ясен; и что он стоит один под слабым, ненадежным укрытием на холме, ожидая, когда стихнет ветер и прекратит хлестать дождь. Стоит и ждет конца.
Потом ему сказали, что какие-то люди, он даже не знал, кто, явились после него к бейлифам и принудили их отдать коров. Их привели к нему; но боже, что за вид являли бедные твари! Их головы, бока и спины были покрыты ссадинами от ударов и запекшейся кровью. Сердце его сжалось. «Бедные вы мои! — подумал он. — Вы никогда не копали на холме Святого Георгия, но вы пострадали за меня, потому что даете мне молоко, которым я питаюсь… Если эти лорды, и бэйлифы, и фригольдеры, отродья дьявола, снова поднимут голову и сядут в нормандское седло, они поработят Англию еще больше, чем было при короле…»
Бэйлифы, верно, хотели продать этих коров, выручить за них деньги и заплатить прокурору и судьям, чтобы они запретили диггерам защищать свое дело. Он вдруг понял, что если бы им разрешили говорить на суде, они вдребезги разгромили бы все старые законы и доказали бы, что те, кто их поддерживает, — лицемеры и предатели дела республики, и тогда ремесло прокуроров и адвокатов падет, а лорды будут уравнены с простыми людьми.
А остальных коров они, возможно, хотели зарезать и устроить пир для таких, как Билл Старр и Нед Саттон и их прихлебатели. Хотя какой тут пир! Кожа да кости, жалко смотреть. Или деньгами, вырученными от их продажи, заплатить за вино и табак для тех офицеров, джентри и богатых фригольдеров, которые проводят время в кобэмской таверне «Белый лев». Уинстэнли знал, что они встретились там 24 августа, чтобы решить вместе, как извести диггеров. Ибо, говорили они, если дело диггеров победит, мы потеряем все свои почести и титулы и станем не лучше, чем наши рабы и слуги; и потому поднимем мечи и сокрушим диггеров — врагов наших.
Но что значат их злоумышления против истины — против Царя справедливости! «Вы можете убить мое тело или бросить меня в тюрьму, — говорил он им мысленно, — но знайте, чем больше вы стараетесь, тем большие тревоги и беды наполнят ваши сердца, и вы в конце концов окажетесь поверженными. Мы просим вас об одном: дозволить нашему делу выйти на открытый суд и не действовать больше под покровом тьмы, не посылать своих бэйлифов и служителей ночью красть скот у бедных людей под видом правосудия, тогда как дело наше никогда не слушалось публично».
Все эти события и мысли свои Уинстэнли изложил в трактате «Слово предостережения лондонскому Сити и армии». Он когда-то сам был полноправным гражданином Сити; может быть, там найдутся люди, способные откликнуться на дело диггеров? В добром же отношении некоторых солдат и офицеров армии он уже имел случай убедиться.
Он включил в издание текст своей защитительной речи, которая так и не была произнесена в суде.
Но вера его была напрасна. Власти республики принимали все более крутые меры, чтобы не дать говорить в полный голос таким, как Лилберн или Уинстэнли. Двадцатого сентября парламент принял «Акт о неразрешенных и возмутительных книгах и памфлетах и о лучшем упорядочении книгопечатания». Он должен был действовать до 23 сентября 1651 года. Во избежание распространения «лживых, неправильных и нелепых известий», а также публикации «какого-либо мятежного, возмутительного или изменнического памфлета… направленного против государства или правительства», каждый владелец печатного станка должен был в десятидневный срок представить парламенту внушительный залог в триста фунтов стерлингов и двух поручителей его благонадежности. На заглавном листе каждой книги и памфлета предписывалось помещать имя автора и его адрес, а также имя и адрес типографщика, которому в случае неповиновения грозил штраф в 10 фунтов и уничтожение всей его печатной продукции; при вторичном нарушении указанного акта его лишали права заниматься издательским делом.
Джайлсу Калверту, который публиковал почти все сочинения Уинстэнли, пришлось быть поосторожнее. Во всяком случае, до конца года больше ни одного диггерского манифеста не вышло из его печатни.
ЧЕРНАЯ ОСЕНЬ
Пастор Плэтт был образованным человеком. Он учился в Оксфорде; в 1632 году, девятнадцати лет от роду, получил степень бакалавра, а три года спустя — магистра свободных искусств. Именитые граждане графства Серри и центральные духовные власти относились к нему с уважением: в 1643 году он был назначен ректором собора в Западном Хорсли, неподалеку от Кобэма, а в 1647 году избран членом городской корпорации Гилфорда и мировым судьей. Манор Кобэм он получил в качестве приданого за своей женой Маргарет, урожденной Лайнд, дочерью местного пуританского богослова. От этого брака пастор Плэтт имел пятерых детей.
Может быть, диггеры думали, что духовное лицо, призванное проповедовать христианскую любовь, отнесется к ним менее жестоко, чем аристократ Френсис Дрейк и его родственники? Если так, то они ошибались. Пастор Плэтт был прежде всего лордом — собственником земли. Новым лордом, сочетавшим в себе замашки землевладельца со стремлением к буржуазному предпринимательству. Недаром он стал членом городской корпорации Гилфорда.
Дух буржуазного стяжательства владел подобными людьми в полной мере. Они рассматривали всю землю манора как свою безраздельную собственность и были беспощадны к традиционным патриархальным отношениям в деревне. Они становились лютыми врагами своих держателей и всеми средствами старались выжить с земли беднейших крестьян — копигольдеров, лизгольдеров, коттеров. Они предпочитали средневековым патриархальным обычаям закон чистогана и раздавали свою землю крупным арендаторам, уплачивавшим им денежную ренту. Они нанимали батраков на кабальных условиях и не брезговали разведением крупного рогатого скота для продажи на рынке мяса, масла и сыра, а также выращиванием овец и торговлей шестью. Как мог такой человек отнестись к известию о появлении на его земле коммуны нищих копателей?
Поделиться книгой: