Помоги проекту - поделись книгой:
— Я ничего не знал об этом деле, — сказал он серьезно. — Но поскольку оно совершилось, я рад ему и постараюсь поддержать.
Знал ли лорд-генерал о действиях полковника Прайда или нет, но события с его возвращением стали развертываться еще стремительнее.
В парламенте теперь заседало не более пятидесяти человек; но они, в отличие от сотен пресвитериан, были решительны и активны. Они выразили благодарность Кромвелю; 13 декабря отменили решение о возобновлении переговоров с королем, а через несколько дней повторно издали билль «Никаких соглашений», вотированный год назад. Все пункты переговоров, принятые в Ньюпорте, были аннулированы; аресты пресвитериан, замешанных в приглашении шотландцев, получили законодательное подтверждение.
15 декабря короля было решено перевести в Виндзорский замок, поближе к Лондону. Он прибыл двадцать третьего, его поместили под двойной охраной. Стража несла службу днем и ночью, всякая связь с внешним миром была ему заказана.
Старшие офицеры днем заседали в палате, ночью — в военном совете, который переместился в королевский дворец Уайтхолл. Напрасно левеллеры пытались добиться от них уступок и нового обсуждения «Народного соглашения». В эти тревожные дни офицерам было не до споров о конституции. Они решали судьбу короля, левеллерский проект в который раз отложили.
Говорили, что Кромвель колеблется, тянет, не решается дать согласие на суд над Карлом. Но справедливости и возмездия требовали слишком многие: со всех концов страны шли петиции, неспокойные толпы собирались на улицах Лондона. Армейские офицеры, левеллеры, ветераны гражданских войн, парламентские республиканцы, подмастерья и лавочники — все требовали наказать виновников угнетения и кровопролития. И Кромвель сдался: с его молчаливого согласия 23 декабря палата общин постановила создать комитет для привлечения короля к судебной ответственности.
Первого января 1649 года палата общин сформулировала обвинение в адрес короля: «Карл Стюарт… задался целью полностью уничтожить древние и основные законы и права этой нации и ввести вместо них произвольное и тираническое правление, ради чего он развязал ужасную войну против парламента и народа, которая опустошила страну, истощила казну, приостановила полезные занятия и торговлю и стоила жизни многим тысячам людей… Посему король должен быть привлечен к ответу перед специальной судебной палатой, состоящей из 150 членов, назначенных настоящим парламентом, под председательством двух верховных судей».
Но лорды, о которых как-то забыли и которые едва ли и собирались на заседания после потрясений Прайдовой чистки, неожиданно выразили протест. Король — верховный суверен в стране, заявили они, он не может быть виновен
Тогда палата общин объявила себя верховной властью в стране. Было постановлено, что источником всякой справедливой власти в Англии является не король, как думали много веков подряд, а «народ, находящийся под водительством божьим». И поскольку общины, собранные и парламенте, избраны народом и представляют его, — они, и никто другой, имеют высшую власть в государстве. То, что они объявят законом, должно иметь силу закона, хотя бы ни король, ни лорды не согласились на это.
Так Англия, по существу, была объявлена республикой — еще до процесса и казни…
Сам же процесс начался восьмого января. Верховный суд справедливости собрался в Расписной палате Вестминстера. Первоначально в списке судей значилось 150 человек. Но многие не пожелали или испугались участвовать в неслыханном деле: кто заболел, у кого нашлись дела в провинции… И правда, отваживались ли когда-нибудь подданные, да еще подданные низкого звания (в списке судей стояли имена бывшего возчика Прайда, бывших слуг Ивера и Хортона, бывшего клерка Гаррисона), всенародно судить своего суверена, божьего помазанника? Только Марию Стюарт, бабку нынешнего короля, судили и приговорили к смерти; но ее судил суд пэров во главе с самой королевой Елизаветой и судил за прелюбодеяние, мужеубийство и государственную измену. А ныне сами подданные в лице безродных судей собирались обвинить короля в развязывании войны, массовом кровопролитии, предательстве государственных интересов Англии. Неудивительно, что число судей вскоре было сокращено до 135, а на заседание в первый день явились всего 53 человека.
Были вызваны свидетели. О чем совещались судьи за закрытыми дверями палаты, можно только догадываться. Они составляли пункты обвинения, которые следовало сформулировать и обосновать самым тщательным образом.
19 января Карла Стюарта под усиленной стражей перевели в Лондон, в дом, непосредственно примыкавший к зданию Вестминстера.
А на следующий день широкие двери самого большого зала в стране — Вестминстер-холла — распахнулись перед лондонским людом, и народ хлынул туда, чтобы послушать беспрецедентный в истории процесс: члены палаты общин и армейские офицеры должны были открыто судить божьего помазанника, обманувшего доверие народа и поправшего законы королевской чести, установив в стране единоличную тиранию. Суд над королем Карлом I Стюартом начался.
Чем живет в эти сокрушительные дни скромный пастух из Кобэма Джерард Уинстэнли? О, можно сказать с уверенностью: ни одно из великих дел, поражавших Англию, не проходит мимо его внимания. Кобэм так близко от Лондона — всего часа два езды на добром коне. Слухи о дивных событиях доходят в мгновение ока. Доставляются газеты, листки с новостями, будоражащие мысль памфлеты.
Не тот ли небывалый, вселенский переворот, о котором мечтали вольнодумцы всех веков, надвигается сейчас на Англию? Не рушатся ли до основания опоры старого порядка? Не наступает ли новое царство — царство справедливости? Все признаки налицо: пала власть лордов, пошатнулась всесильная церковь, король предстает перед судом подданных, народ поднимает голову по всей стране — те самые угнетенные и бесправные бедняки, кого возлюбил господь от века…
Что он, Джерард Уинстэнли, должен делать теперь? Каково его место, его роль в грядущем перевороте? Бекингемширские левеллеры призывают смести королевскую тиранию, уничтожить всякое угнетение и уравнять владения, чтобы каждый мог наравне с другими пользоваться своей долей земных благ… Они хотят установить древний библейский закон — око за око, зуб за зуб…
Но разве не был дан человеку новый закон — истинный закон справедливости? Разве не жили апостолы сообща, как братья, ничего не деля, хотя бы и поровну, а пользуясь всем совместно?
Мучительные раздумья, мучительные поиски. Мысль все об одном не дает покоя ни днем, ни ночью: как сделать жизнь всех людей счастливой и полной смысла, как помочь тому новому, что в муках рождается сейчас в Англии, пойти по правильному пути, как создать истинно справедливое общество? Джерард Уинстэнли уже не может думать ни о чем другом, и каждое новое событие, каждое новое известие о решении парламента или суда словно подкидывает охапку сухого хвороста в огонь его мысли.
И однажды ночью, когда он лежит без сна в убогой своей каморке, огонь этот вспыхивает с невероятной силой. Он охватывает все его существо, великий свет освещает заветные уголки сознания, и Джерард слышит внутри себя неземной громовой голос: «РАБОТАЙТЕ ВМЕСТЕ. ЕШЬТЕ ХЛЕБ ВМЕСТЕ. ВОЗВЕСТИ ЭТО ПОВСЮДУ». В волнении он приподымается, дыхание перехватывает: вот он, путь, путь для всех бедняков — вместе работать и вместе вкушать хлеб труда своего…
Свет внутри его вспыхивает еще ярче, ощущение счастья и гармонии наполняет все существо, и тот же громовой неземной голос произносит еще: «КТО РАБОТАЕТ НА ЗЕМЛЕ ДЛЯ ТЕХ, КОТОРЫЕ ВОЗВЫШАЮТ СЕБЯ КАК ЛОРДЫ И ПРАВИТЕЛИ НАД ДРУГИМИ, И КТО НЕ СМОТРИТ НА СЕБЯ КАК НА РАВНОГО ДРУГИМ ВО ТВОРЕНИИ, ДЕСНИЦА ГОСПОДНЯ ДА ПАДЕТ НА ТОГО РАБОТНИКА. Я, ГОСПОДЬ, ГОВОРЮ ЭТО, И Я СДЕЛАЮ ЭТО. ВОЗВЕСТИ ЭТО ПОВСЮДУ…»
Вслед за тем наступает такая тишина, что голова кружится и легонько звенит в ушах…
Он приходит в себя не сразу. А придя, понимает, что его посетило откровение. И пытается осознать смысл священных слов. Вместе работать. И самим есть плоды труда своего, а не отдавать их праздному лорду. Кто работает на господина — получит возмездие, сказал божественный голос. Никто не должен трудом своим поощрять чужую плоть, ленивую и корыстную. Каждый должен работать на общее благо, и все вместе в радости вкусят трудовой хлеб.
Теперь он твердо знает, что делать ему, Джерарду Уинстэнли. «Возвести это повсюду», — сказал голос. Он откроет миру то, что засияло перед его взором в часы уединенных раздумий. Это будет новый большой трактат. Он так и назовет его — «Новый закон справедливости».
И Уинстэнли в великом горении своем берется за перо. «Дорогие братья, — пишет он, — хотя вы и были прежде и остаетесь доныне презираемыми в мире сем, все же благословение Высшего (вашего царя справедливости) находится в вас и распространится от вас, дабы наполнить землю. Вы — то поле, в котором скрыто сокровище… И хотя мрачные тучи внутреннего порабощения и внешних гонений обволакивают вас, все же вы — та небесная твердь, где воскреснет Сын Справедливости, и через вас возвестит он себя всему творению…»
Он пишет ночью и днем, забывая о сне и пище. Он знает: настало время, когда Сын человеческий возвращается на землю. Он вселяется в души бедняков и тружеников, чтобы встать у кормила правления и установить отныне единый для всех Закон справедливости. И благословение его наполнит землю. «Все части творения, где еще остается проклятие, будут потрясены до основания и устранены, и семя плоти не найдет мира нигде. Сын человеческий опрокинет горы плотских страстей и наполнит долины духа, сделает неровные дороги гладкими, кривые пути — прямыми. Он сделает землю плодородной, а ветры и погоду — добрыми для урожая; он повергнет все власти земные к вашим ногам, и сам станет вашим правителем и наставником, и жизнь ваша на земле будет проходить в мире, так что вы станете тем Градом божьим, Новым Иерусалимом, главою всей земли…»
Он уверен, что царство справедливости должно наступить скоро, совсем скоро, и придет оно на землю, к живым людям, а не к мертвецам за гробом. «Я знаю, — повторяет он, — что слава господня будет увидена и познана на земле, в творении, и благословение распространится на все народы…»
А в Лондоне Верховный суд справедливости вершит свое дело. Шестьдесят семь судей сидят на помосте в старинном зале Вестминстер-холла, на обитых красным сукном скамьях. Председатель суда, Джон Брэдшоу, помещается в кресле темно-красного бархата. Перед ним покрытый ковром стол, на котором лежат знаки верховной власти — меч и скипетр. А против него, спиной к залу, где затаила дыхание публика всех возрастов и состояний, сидит тот, кто прежде принимал самые высшие почести, воздаваемые человеку на земле.
— Карл Стюарт, король Англии! — произносит судья. — Общины, собранные в парламенте, в соответствии со своим долгом перед справедливостью, перед богом, нацией и перед самими собою, в соответствии с властью, которая им доверена народом, учредили эту высшую палату правосудия, перед которой вы предстали. Выслушайте предъявленное вам обвинение.
Встает генеральный прокурор Джон Кук и читает обвинительный акт. Король, задавшись коварной целью присвоить тираническую власть, говорится в нем, попрал права и привилегии народа и злоумышленно развязал против него кровопролитную войну. Он поэтому объявляется ответственным «за все измены, убийства, насилия, пожары, грабежи, убытки… причиненные нации в указанных войнах» и «как тиран, изменник и убийца, открытый и беспощадный враг английской страны» призывается к ответу за свои злодеяния.
И напрасно Карл пытается отвергнуть права и полномочия суда своих подданных, напрасно ссылается на божественный закон и свое наследственное право. Судьи не менее его убеждены в своей правоте.
— Нас ведет воля бога и народа Англии, — отвечают они.
26 января, в тот самый день, когда Джерард Уинстэнли подписывает свое обращение к беднякам, Верховный суд справедливости признает Карла Стюарта «тираном, предателем и убийцей, открытым врагом английского государства». Его приговаривают к смерти «путем отсечения головы от тела». Но лишь 59 человек отваживаются поставить под приговором свои подписи.
На следующий день приговор оглашают перед огромной, неестественно тихой толпой в Вестминстер-холле. Карл пытается протестовать — тщетно! Никто не верит больше его лживым обещаниям. «Справедливости! Справедливости! Казни!» — кричат солдаты.
30 января с утра площадь перед Банкетным залом Уайтхолла заполняется пародом. Несмотря на мороз, тысячи людей стекаются сюда со всего огромного города. На лодках, ломая прибрежный лед, переправляются из Саутворка. Верхом, в каретах, повозках, телегах едут из предместий, ближних и далеких. Прибывают из других графств. Неслыханное событие, которое должно произойти в этот день на площади с королем, монархом божьей милостью, помазанником, владыкой почти сверхъестественным, одно прикосновение которого, как известно, исцеляло золотуху и другие напасти, — привлекает несметные толпы.
Прямо перед окнами второго этажа Банкетного зала за ночь сколочен деревянный помост, обтянутый черным сукном. Вокруг него дежурят отборные полки кромвелевских солдат.
Около двух часов пополудни большое окно зала распахнулось, и из него на помост вышли офицеры. За ними — палач и его помощник в масках и с привязанными бородами. Через несколько мгновений показался король — невысокого роста, неестественно прямой, в черном одеянии. Рядом с ним — епископ.
Быть может, и Джерард Уинстэнли, подобно тысячам соотечественников, стоял в этот час среди народа на площади, ожидая неминуемого и ужасного события. У него были в эти дни дела в Лондоне: следовало отдать в печатню Джайлса Калверта новый трактат — очень большое сочинение. II поторопить издателя — в такие дни медлить с предложением Нового закона справедливости не пристало. Если так, если он действительно стоял в этот час на площади, глотая морозный воздух и вместе со всем народом напряженно переживая происходящее, то он видел, как король оглянулся на епископа, вышел из полукруга и шагнул к плахе. Он сказал несколько слов палачу, указывая на странно короткий обрубок дерева, на который ему предстояло в последний раз преклонить голову. Затем подошел ближе к краю помоста и, заглядывая в заранее приготовленный листок бумаги, начал говорить.
Мертвая тишина висела над многотысячной толпой. Но голос короля был слишком слаб, и его заикающуюся речь слышали хорошо только солдаты, окружавшие помост. Морозный ветер налетал порывами, и народу на площади доставались только обрывки фраз:
— В моей смерти повинны те, кто встал между мной и парламентом… Грубая сила… В чем заключается свобода? Иметь правительство и законы, обеспечивающие личность и собственность…
Смысл этих слов трудно было разобрать. Но стоило ли и раздумывать? Столько раз Карл отрекался от собственных слов, столько раз нарушал обещания, лгал, притворялся… Никто больше не верил ему.
— Подданные и монарх… — долетало до притихших людей. — Пока вы не поймете разницу, у вас не будет свободы… Я умираю за свободу…
Но что есть свобода? Для кого она?
Кончив речь, Карл снял с себя драгоценности и передал епископу. Затем с его помощью снял камзол и убрал под шапочку свои длинные, развившиеся, с заметной сединой волосы. Шагнул к плахе, опустился на колени и после краткой молитвы подал знак палачу. Взмах топора — и голова упала, стукнув о доски помоста. Помощник палача подхватил ее и высоко поднял над толпой.
— Вот голова изменника! — прокричал он.
Странный, страдальческий стон пронесся над толпой. Будто весь старый привычный мир треснул и раскололся надвое, распался, перестал существовать. Толпу качнуло, кто-то бросился вперед — омочить платки в королевской крови. Кавалеристы в красных мундирах стали оттеснять народ от помоста.
Старый мир рухнул, и ничто от его обветшавших устоев не должно было сохраниться теперь в Англии. Предстояло начать совсем новую жизнь, невиданную прежде и счастливую. Так, по крайней мере, думали многие. Так думал и Джерард Уинстэнли.
Свет, озаривший его в ночи, когда услышал он неземной голос, горел не угасая, программа построения нового мира обрела зримые формы и легла на бумагу в считанные дни. «Время настало», — повторял он снова и снова. Радуйтесь, ибо время настало, и младший, угнетенный брат, бедняк Иаков поднимется ныне и прославит себя. Древняя легенда о двух братьях-близнецах — кротком, мудром Иакове и алчном, грубом Исаве вставала в памяти. Более сильный Исав отнял у брата право первородства еще в утробе матери Ревекки. А когда братья выросли, Исав однажды, возвратясь голодный с охоты, продал Иакову свое право за чечевичную похлебку. Но суть не в этом, думал Уинстэнли. Иаков — духовный человек, который живет по закону добра и справедливости. А Исав — человек плоти, для него важнее всего чечевичная похлебка. Душа его корыстна и ограничена заботой о благах мира сего. В теперешней Англии Исавами стали лорды, королевские наместники и господа, все, кто силен и жесток. Они поработили меньшого брата, бедняка, и по пророчеству властвуют над ним. Но голова монарха, главного лорда в Англии, слетела; это порабощенный Иаков восстал от лица тех, кто попран и затоптан в грязь. Он прославит себя к посрамлению Исава. Он — то благословенное семя, что падет в землю и возвестит начало эры духа.
«Трепещи, лорд Исав, — писал Уинстэнли, — ты, гордая и жадная плоть, осужден на смерть, приговор уже начали приводить в исполнение, ибо бедняк начинает получать благодать; ты будешь повержен, низложен, станешь слабеть все больше и больше, пока след от тебя не изгладится на этой земле». Фундамент духовной свободы заложен, время уже не служит тебе. Сын справедливости наследует ныне царство и будет править вовеки.
И трижды лгут те, кто уверяет с церковных кафедр, что справедливость возможна только за гробом, где-то на небесах, за облаками. «О вы, питающиеся слухами проповедники, — взывает Уинстэнли, — не обманывайте больше народ, говоря, что слава эта не будет познана и увидена до тех пор, пока тело не рассыплется в прах. Говорю вам, эта великая тайна начала уже проявлять себя, и ее увидят материальные глаза плоти, и все пять чувств, которыми обладает человек, будут разделять эту славу».
А носителями и исполнителями этого переворота станут бедняки, те, кто так долго страдал от нищеты и порабощения. Первым из великих мыслителей нового времени Уинстэнли увидел силу, способную построить справедливое общество на земле. Ни Томас Мор, ни Кампанелла, ни тем более Бэкон или Андреэ не доверяли «черни», «плебеям», «толпе» — тысячам тысяч тружеников, руками которых создавались все блага этого мира. Джерард Уинстэнли открыто заявил, что труженики эти, ныне поверженные и презираемые, одни смогут установить закон справедливости на земле. К их пробуждающемуся сознанию он и обращает самые пламенные свои слова. «Вы, прах земли, попираемый ногами, вы, бедные люди, сделавшие своим трудом ученых и богатых людей угнетателями, вспомните о своих правах, ибо Закон Справедливости уже провозглашен».
Он обрушивается на неравенство — не только правовое, как делают это левеллеры, но главным образом имущественное, социальное. Многие думают, пишет он, что так называемые богатые, владеющие мирскими благами, независимо от того, по правде или по неправде добыты их имения, должны править бедняками, а бедняки обречены быть их слугами, вернее сказать — рабами. Но такое подчинение оскорбляет творца, ибо изначально все были созданы равными и имели равное право и долю в пользовании земными сокровищами. Здесь он согласен с левеллерами и с братьями из Бекингемшира: все равны перед богом, перед законом, друг перед другом, перед матерью-землей, которая их питает. «При начальном своем воплощении каждый человек имел равное право, данное ему Создателем, обрабатывать землю и иметь власть над зверем в поле, над птицей в небе и рыбой в морях. Впоследствии же это право было разрушено дотла властью алчности, и гордости, и себялюбия…»
И сейчас следует восстановить это право. Время и в самом деле настало: раз уж короля всенародно осудили за тиранию, раз армия, из простых людей состоящая, победила королевские войска и встала у кормила правления, — дело должно быть доведено до конца, и власть богачей низвержена.
Но казнить короля или перестать работать на праздных лордов еще не значит одолеть зло. Уинстэнли ищет и находит основу людских бедствий. Он будто знал ее и раньше, он подходил к этой мысли и в первых своих трактатах, когда размышлял о грехопадении как попытке завладеть благами мира. Но только теперь открывается ему со всей ясностью, что корень зла в существовании частной собственности.
Земля была создана как общая сокровищница для пользования всех людей, повторяет он и подкрепляет эту мысль ссылками на соответствующие главы Писания. «Земля была создана не для немногих, но для всех, чтобы всем жилось хорошо от плодов ее; как единый дух справедливости является общим для всех, так и земля и ее блага должны быть общими… Все мужчины и женщины в Англии — все они дети этой земли, и земля принадлежит господу, а не частным лицам, которые претендуют на владение ею в ущерб другим…» Если кто говорит: «Это — мое, и то — мое же», он нарушает данный творцом Закон справедливости, закон Разума и порождает беды, угнетение, нищету, неправые законы.
Ибо когда земля немногими жадными Исавами была захвачена в частное владение, остальной народ, лишенный средств к существованию, вынужден стал работать на захватчиков, чтобы прокормить себя. Так возникло порабощение бедняков. А лорды, дабы усилить власть над ними и утвердить свои привилегии, создали систему законов, правительств; установили церковь, послушную их воле, и подчинили жизнь людей от рождения до гроба власти корыстных, лживых священнослужителей. Как следствие частной собственности на землю возникла купля-продажа; она закабалила бедняков еще больше.
Частное владение благами земными «сначала заставляет людей красть друг у друга. А потом создает законы, по которым того, кто крадет, вешают. Оно искушает людей на неправые действия, а потом убивает их за это». Богачи думают, что такое в порядке вещей — чтобы одни люди облекались всеми благами земными и становились владыками и правителями над бедняками, а бедные чтобы были слугами, вернее сказать — рабами богатых.
С такой ясностью и прямотой никто до Уинстэнли не говорил о частной собственности. Для него она — причина всех бед и несчастий в мире, «проклятие и бремя, под которым стонет творение». И потому «не настанет всеобщая свобода до тех пор, пока не будет установлена общность для всех…»
Чтобы закрепить победу над королем и лордами, чтобы построить в Англии, а затем и во всем мире действительно счастливую и разумную жизнь, следует отменить частную собственность на землю, уничтожить деление на «мое» и «твое», перестать работать на богачей, прекратить покупать и продавать, ибо торговля — не что иное, как орудие частной наживы. «Пока правителями являются те, кто называет землю своею, поддерживая эту частную собственность, «мое» и «твое», простой народ никогда не получит ни свободы, ни земли, не избавится от бед, угнетения и плача». Только в том случае, если земля станет общей сокровищницей для всех, справедливость будет восстановлена. Тогда только люди станут жить как братья и каждый будет поступать с другим так, как хотел бы, чтобы поступали с ним.
В его воображении рисуется это скорое прекрасное будущее, предсказанное еще великими пророками древности. Никто не сможет тогда заявлять своих прав на землю или любую иную собственность; но каждый будет своими руками возделывать землю и выращивать скот. Никто не получит больше земли, чем сможет сам обработать, и другие станут работать рядом с ним в любви и единении. А если кому-либо понадобится зерно, или скот, или продукты, он возьмет это со складов. Люди будут жить, как апостолы в первые века христианства: «И никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее».
Тогда каждый будет иметь пишу, и питье, и одежду, ибо что еще нужно человеку на земле? Гордость и злоба отомрут; все человечество станет свободным, а с ним и земля освободится от терниев, сорняков и бесплодия; сам воздух станет чище; дикие бури и ветры улягутся; животные не будут больше ненавидеть и пожирать друг друга. Закон справедливости и любви восторжествует во всем творении.
Так он писал, торопясь, переворачивая исписанные листы один за другим, соединяя пламенную веру прошлых лет с ясным пониманием законов мира сего, которое пришло к нему только недавно. Туманные библейские образы, пророчества, мистические откровения перемешивались с трезвым, удивительно глубоким для своего времени осознанием реального положения вещей. Не может быть справедливости и счастья на земле без равенства, без общего владения, без братской любви между людьми.
Но как должен совершиться этот великий переворот? Уинстэнли уже тогда с поразительной для своего времени прозорливостью понимал, что переворот этот не должен быть делом рук небольшой кучки людей, «которые вырвут тираническую власть из рук одних и присвоют ее себе». Жадная и гордая плоть может убить тирана и захватить в свои руки его власть, тогда все останется по-старому: богатые будут угнетать бедных, а бедные страдать под игом порабощения.
И Уинстэнли ищет — мучительно ищет истинного, единственно правильного пути и не замечает, что подчас противоречит сам себе, подчас впадает в крайности. То ему кажется, что надо ждать, чутко прислушиваясь в постоянной готовности, пока Христос сам не придет в души людские, не просветит их изнутри, не соединит их вместе, не поведет за собой. Но когда он думает о власти богатых и неправедных, угнетателей и паразитов на теле народном, гнев охватывает его и на память приходят зловещие ветхозаветные пророчества: «Плачьте и рыдайте, ибо золото и серебро ваше поест ржа, и не будет вам пощады…» Поистине, заверяет он, эти угрозы исполнятся буквально, и богачи лишатся всего, а их владения будут переданы народу. Но тут же, словно боясь причинить кому-то зло, оговаривается: «Я не хочу сказать, что какие-то отдельные люди отнимут принадлежащее их ближним добро путем насилия или грабежа, я это отвергаю…»
Он хочет соединить нераздельно внутренний мир человека и внешнюю, общественную реальность. Когда души людей — всех людей озарятся внутренним светом, проникнутся пониманием и любовью друг к другу, — тогда и внешние действия их в этом мире станут разумными и справедливыми. «Эта всеобщая власть справедливого закона будет столь ясно написана в сердце каждого, что никто и не пожелает иметь больше, чем другие, или быть господином над другими, или требовать чего-либо себе лично». Тогда, может быть, богачи, проникнувшись духом справедливости, сами придут и отдадут свои сокровища добровольно в общую казну, не желая больше пользоваться ими в одиночку.
Однако сомнения охватывают его с новой силой: он чувствует, что беды и потрясения еще впереди, что ветхий Адам будет жестоко биться за свое царство; тогда войны на земле умножатся, сын встанет на отца и брат на брата, а проповедники веры сделаются наизлейшими врагами Христу. И не все богачи принесут в дар народу свои владения; они будут стараться удержать их всеми силами. Но это им не удастся. Господь сам их покарает: все отнимется у них, и либо мор побьет их, либо, если жизнь будет им сохранена, они станут рабами до тех пор, пока дух Сына человеческого не поднимется в них и не сделает их свободными.
Не пристало людям карать и убивать. Гражданские войны, мятежи в армии, восстания левеллеров, с жестокостью подавленные властями, достаточно ясно показали Уинстэнли, что земная кровопролитная борьба бесплодна. Работа по разрушению старого мира не будет совершаться «путем войн, указов или руками людей, ибо к этому я питаю отвращение, — признается он. — Господь один будет целителем, и восстановителем, и подателем Нового закона справедливости». Земля еще стонет под бременем греха и порчи, она не может очиститься руками самих людей, ибо все они подвержены проклятию. Только высшая, неземная власть сможет просветить сердца человеческие, очистить землю, и воздух, и все творение, снова и снова повторяет он, словно боясь еще доверить дело возрождения человека самому человеку.
Но ростки новой, до удивления простой и реальной мысли все равно пробиваются, словно бы сами собой, там и сям, в разных местах трактата. Что делать им, беднякам, сейчас, пока господь не произвел еще великих глобальных перемен? Как выразить свою готовность идти за ним?
Прежде всего — перестать работать на богатых, отвечает он. Недаром сказал божественный голос; проклят тот, кто трудится на праздного господина. Если бедняки, не отбирая у лорда ничего, просто откажутся обрабатывать его поля и предоставят ему добывать хлеб своими руками — это будет уже громадным шагом к установлению равенства и справедливости.
Но как быть тогда беднякам? Ведь они кормились от тех грошей, которые получали за работу на полях лорда. Ответ давал «Свет, воссиявший в Бекингемшире», да и многие другие народные памфлеты: в Англии масса пустующих земель — общинных угодий, никем не обрабатываемых. Уинстэнли подхватывает эту мысль и призывает осваивать общинные владения. «Общинные земли и верески, — пишет он, — называются общенародными, и пусть мир увидит, кто обрабатывает землю по справедливости; кому господь дарует благодать, пусть те и будут людьми, наследующими землю». А если кто-нибудь скажет, что пустоши и верески бесплодны, на это можно ответить: пусть те, кто работает на них, делают свое дело; пророчества ныне исполняются, и бесплодная земля родит урожай.
Это первые шаги. Но Уинстэнли отваживается предложить и более обширную, более смелую программу действий, рассчитанную на будущее. Во-первых, пусть каждый, пишет он, откажется следовать за чужими мыслями, чужим знанием и живет по собственному разумению. Это значит отвергнуть лживую ученость служителей церкви, их корыстные, обманные толкования, их буквалистские проповеди. Не слушайте их! Слушайте бога — разум внутри себя.
Во-вторых, пусть каждый откроет свои закрома и амбары, чтобы все могли напитаться пищей земной, чтобы иго нищеты исчезло из мира. Откажитесь от купли и продажи земли и ее плодов. Пусть все будет общим, пусть все работают вместе и вместе едят хлеб.
В-третьих, следует отказаться от всякого господства и власти одного человека над другим, ибо все человечество — единый живой организм. Надо уничтожить тюрьмы, прекратить бичевания и казни. И пусть тем, кто раньше, не имея ничего, был вынужден красть и грабить от нищеты своей, дадут землю, чтобы они работали па ней и наслаждались плодами своего труда. Тогда мир станет братством, истинным царством справедливости.
Такова революционная программа построения нового мира, которую предложил Уинстэнли. Ее отличает предельная четкость мысли: ломка старом идеологии, в том числе и протестантской; ломка социально-экономического порядка — обобществление собственности и передача ее в руки трудящихся; разрушение старого государства — аппарата насилия. Эта программа явилась ему однажды из мистических порывов, откровений, цитат из Писания, размышлений, метаний, неустанных поисков. Она обрела ясные, реальные формы и, может быть, помимо сознания автора, конкретные материалистические черты: сначала нужно уничтожить корень всякого зла — частную собственность, и строить «царство справедливости» на основе общественной собственности на землю. Никто еще с такой смелостью не предлагал столь последовательную перестройку всей общественной жизни.
В религиозных трактатах сорок восьмого года Уинстэнли выказал себя смелым и решительным противником старых церковных установлений, ограниченной пуританской догматики; он выступил как защитник бедняков и борец за их права. Но он не был еще в полной мере оригинален как мыслитель: подобные взгляды провозглашали многие его современники из крестьянско-плебейского лагеря. Теперь же, когда на первое место в его учении встает социальный и политический радикализм, требование республики и общности имуществ, он выступает как самостоятельный, далеко обогнавший свое время революционер в социальной теории, а вскоре — ив общественной практике.
Но как осуществить его программу на деле? Как сейчас, завтра же, нет, сегодня начать великое строительство? Здесь Уинстэнли еще испытывает неуверенность. Он ищет, колеблется. Он выполнил приказ — возвестил миру о своем откровении, побудил его начать невиданную работу. Он готов действовать, но не знает, как. «Когда господь покажет мне место и способ, как нам, кто зовется простыми людьми, возделывать и обрабатывать общинные земли, я пойду дальше и покажу на деле, как есть свой хлеб, добытый в поте лица, не служа никому и никого не нанимая, видя в земле свободное всеобщее достояние, как мое, так и других…»
Трактат «Новый закон справедливости» завершен. Он выходит в свет в дни окончания суда над королем. Новая власть принимает первые смелые декреты. 30 января, в день казни, палата общин объявляет государственным преступлением попытку провозгласить королем любого из потомков Карла Стюарта. 6 февраля отменяется за ненадобностью палата лордов. На следующий день, 7 февраля, провозглашается билль об упразднении королевской власти в Англии. «Опытом доказано, — заявляет палата общин, — что королевское звание в этой земле бесполезно, тягостно и опасно для свободы, безопасности и блага народного; поэтому отныне оно отменяется».
Англия становится республикой. Последует ли она по путл, начертанному искателем правды из Уолтона, маленького городишки в графстве Серри?
ИСТИННЫЕ ЛЕВЕЛЛЕРЫ
Погожим днем 1 апреля 1649 года, в воскресенье, пустынный прежде холм вдруг ожил: десятка полтора бедно одетых крестьян с заступами и мотыгами в руках вышли на гревшееся под солнцем плато и, благословясь, принялись за дело. Они начали вскапывать нетронутую, слежавшуюся песчаную землю. Один бережно пересыпал в лукошки семена — пастернак, бобы, морковь…
Все было необычно в этой работе. И то, что вышли они на холм Святого Георгия, который до этого не трогали ни плуг, ни мотыга. Массивным продолговатым горбом возвышался он над селениями Кобэм и Уолтон, достигая где двухсот, где четырехсот футов над уровнем моря. С двух сторон его подножие омывали мелкие речки Моль и Уэй; они бежали к северу, к Темзе. Почва на холме была бесплодна. Она поросла ежевикой, вереском, репьем; кое-где виднелись кусты шиповника, можжевельника, дрока, калины. В низинах росли деревья — сосны, дубы, буки. А на самой вершине тянулся длинный, поросший травой вал, белели развалины и остатки фортификационных сооружений. В незапамятные времена здесь стояли укрепленным лагерем легионеры Цезаря.
Никто никогда не возделывал эту скудную землю. Она была общинным владением и входила в маноры нескольких лордов из Кобэма и Уолтона. Та часть холма, на которой трудились сейчас бедняки, примыкала к римскому лагерю и принадлежала по древнему праву сэру Френсису Дрейку из Уолтона-на-Темзе, члену парламента, изгнанному во время Прайдовой чистки. На этой земле крестьяне издавна пасли коров, собирали хворост, ставили силки на тетеревов и куропаток, по временам подшибали лису или зайца. Но вскапывать, сеять — никогда.
И работать вышли они в воскресенье, день отдыха и молитв, когда добрым пуританам полагалось идти в храм, а потом читать дома Библию. Ни католическая, ни англиканская, ни пресвитерианская церковь под страхом наказания не позволяли работать в воскресенье. Даже готовить дома обед считалось грехом — пищу в этот день ели холодной. То, что бедняки с мотыгами и лопатами вышли у всех на виду работать в «день господень», было открытым вызовом старым порядкам.
И, может, не случайно произошло это в «день дураков» — первого апреля, в старинный средневековый праздник шутов и скоморохов, в праздник вольного смеха и недозволенной в другие дни потехи над власть имущими. Строгие пуританские обычаи отменили этот древний праздник, но память в сердцах не уничтожишь…
Они работали вместе. Не каждый на своем маленьком участке, как повелось веками, а вместе, на общей земле. Это было неслыханно. Не родня, не односельчане даже — из разных деревень собрались бедняки, чтобы делать общее дело. И действия их отнюдь не носили символического характера. Это было, если угодно, и политическим актом, заявкой самых убогих и обездоленных о своих правах, и началом строительства новой жизни — справедливого свободного общества, и насущным практическим делом: да, бедняки искали способа прокормить свои семьи в тяжелые годы бедствий.
Во главе копателей стояли два человека. Одним из них был Джерард Уинстэнли, которому совсем недавно открылся путь воплощения в жизнь той великой мечты, которая посетила его в начале 1649 года. «Вместе работайте и вместе вкушайте хлеб свой», — сказал ему явственный голос. Теперь Уинстэнли знал, как исполнить его веление, и вывел на пустошь вооруженных мотыгами бедняков. Вторым предводителем был Уильям Эверард — бывший солдат. Более шумный и говорливый, он на многих производил впечатление главаря колонии. Быть может, он и хотел им быть.
Такое событие не могло остаться незамеченным. Более того — не осужденным теми, кто привык жить по раз навсегда заведенному порядку. И хотя бедняки никому не угрожали, ничего не разрушали, не посягали ни на чьи права, на них смотрели с подозрением.
Плотные, неподвижные, благополучные хозяева подходили к краю взрыхленной земли, останавливались, смотрели. Дивное это дело — работать неизвестно на кого и за что, бесплатно, всем вместе на земле, никогда из ведавшей плуга… На лицах читалось недоверие.
Когда с копателями кто-нибудь заговаривал, они отвечали вежливо, дружелюбно. И приглашали всех прийти и присоединиться к их работе. Они даже разослали приглашения в окрестные села, обещая равный свободный труд, братство и обеспечение всем необходимым для жизни.
Крепкие хозяева качали головами и отходили, недобро хмурясь и перебрасываясь тихими фразами. И однажды утром бедные доверчивые копатели почувствовали на себе всю силу их неодобрения. Ничего не подозревавшие бедняки мирно обрабатывали посевы, когда большая толпа, не меньше ста человек, напала на них с кольями и дубинками. Хижину, построенную на пустоши, подожгли, палатки разрушили, повозки разбили в щепы. Несколько человек, в том числе Уинстэнли и Эверард, были схвачены; их потащили в Уолтон, избили и заперли в церкви. Судья из Кингстона, не видя состава преступления в действиях копателей, приказал выпустить их на волю.
Но слухи о злонамеренном сборище продолжали будоражить округу. Само имя, данное ему врагами, — «диггеры», что значит «копатели», зловеще отдавало бунтом. В самом начале века, в 1607 году, так называли многочисленных повстанцев, поднявшихся в центральной Англии на борьбу против огораживаний. «Они рубили и уничтожали изгороди, — писал хронист, — зарывали канавы и делали открытыми все огороженные общинные земли…» Когда против восставших двинулись войска, диггеры бесстрашно сопротивлялись. Но камни и лопаты — плохое оружие против мушкетов и сабель. Восстание было подавлено, главари повешены.
И вот теперь лорды и фригольдеры нарочно раздували опасность. Вскоре в Лондон, в Государственный совет, пришел донос.
«В прошлое воскресенье некто Эверард, ранее служивший в армии, но теперь уволенный, который именует себя пророком, некто Стюэр и Колтон, и еще двое — все они жители Кобэма, пришли на холм Святого Георгия, что в Серри, и начали вспахивать ту сторону холма, которая примыкает к огороженному лагерю; они засеяли ее пастернаком, морковью и бобами. В понедельник они снова пришли туда, уже в большем числе, а на следующий день, во вторник, подожгли вереск, не менее сорока руд[3], что является большим ущербом для города. В пятницу их стало 20–30 человек, и они копали весь день. Они намерены иметь в работе два или три плуга, но не запаслись поначалу семенами, что сделали в субботу в Кингстоне. Они приглашают всех прийти и помочь им и обещают за это еду, питье и одежду…»
Донос есть донос. Автору было важно обратить внимание Государственного совета на опасность затеянного копателями предприятия — с тем, чтобы он принял соответствующие санкции. Поэтому дальше шли следующие строки, способные вызвать сомнения у непредубежденного читателя:
«…Они угрожают разрушить и сровнять с землей все ограды и намереваются вскоре все засадить. Они заявляют, что в течение десяти дней их станет четыре или пять тысяч, и грозятся соседям, что заставят всех их выйти на холмы и работать, и предупреждают, чтобы они не подпускали свой скот близко к их плантации, иначе они оторвут ему ноги. Есть опасение, что они что-то замышляют».
Поделиться книгой: