Вопреки сказанному полминуты назад, она послушно выполнила предписание. Не забыв при этом аккуратно расправить покрывало на диване…

* * *

Завтракал Алексей наутро вяло: неспешно разбивал скорлупу яичка, лениво намазывал хлеб маслом, под конец, неловко закидывая ногу на ногу, задел шаткий столик и расплескал чай из фаянсовой кружки.

– Господи, что ты такой вареный?! – негодовала Верочка. – Ешь быстрее. Сама спешу, а еще за тобой убирать.

Алексей пытался отшучиваться:

– Ты забрала мои силы. К черту семейную жизнь. Супружеская постель доконает меня…

Какой хам! Хотел бы он сейчас быть просто обессиленным. Все наоборот: страсти горели с температурой лучшего каменного угля. Недаром на улице целую неделю – мрак и дождь! Дело в другом: проснувшись, скинув ноги с кровати, неожиданно понял, – выхода желанию не предвидится, шанс номер два не станет его собственностью. Для Татьяны Загодеевой, простой фабричной бабенки, он, прежде всего, корреспондент столичной газеты, интеллигент. Наверняка полагает: с подобной ей он хотеть, – разве что окажутся на необитаемом острове, где будут, как Адам и Ева единственными мужчиной и женщиной, – не может. Как она воспримет заигрывания? Только в качестве юмора. Пока будет думать, что шутит, минует время и ему придется сунуть под мышку папочку и, навсегда распрощавшись с фабрикой, уходить. Возможности увидеть Татьяну больше не предполагается. Не стоять же в конце дня у проходной!

Проклятая социальная разница. Оказывается, спуститься на несколько ступенек порой сложнее, чем вскарабкаться наверх, стоящая внизу не поверит в симпатию. Заподозрит насмешку.

Но как хотелось с головой зарыться в лежавший на дне ил! Знал – перемочь состояние не удастся. Если не получится с Загодеевой, – а сегодня решил – наверняка так и выйдет, – будет искать другую, аналогичную. Именно техническое слово. С очередной тоже вероятно неудача. Но Татьяна Загодеева уже невольно включила в нем механизм желания, – каждый новый день, не принесший удовлетворения, исполнится жаждой К черту! Алексей поставил на стол кружку с недопитым чаем так, что звякнула остальная посуда.

Верочка обернулась, внимательно посмотрела не него, но промолчала, – знала: в голове мужа частенько бродят не касающиеся ее мысли. Не стоит им мешать…

Необходима решительность, – покончить с вопросом в ближайшее время: или завяжет с Загодеевой неофициальные отношения или… Главное тогда – не зацикливаться на желании. Не удалось реализовать, – немедленно задушить, отвлечься. Такой опыт был. Не в первый же раз очень хочется определенную женщину, а ничего с ней не выходит. С шансом номер один дело верное, – вдарит по нему. И дым коромыслом! Пропьет, позабудет неудачу.

Но существует загвоздка: с Загодеевой решится через неделю, не раньше, – именно в такой срок вновь идти на чаеразвесочную фабрику. Ожидание не перенесет: станет нервным, переругается со всеми в редакции, а уж по поводу Верочки сомневаться нечего – доведет до истерики… Жену стоило пожалеть… И единственное, чем мог ей теперь помочь, – встретиться с Загодеевой не откладывая, сегодня.

Алексей не заметил, как бросив недоеденный завтрак, поднялся из-за стола, перешел в гостиную, начал звонить главному редактору. Предлог для изменения корреспондентского задания (по плану значилось: считка материалов с авторами, "снятие" вопросов) был. Слава Богу, повод пойти куда хочется у журналиста найдется. Решил сказать главному: нужно срочно посетить фабрику и уточнить несколько цифр. Иначе, безусловно, материал выйдет неконкретным. А кому охота позорить себя плохим, "обо всем и ни о чем" материалом! Да и читатель предпочитает строгие факты!

* * *

Дождя не было, – прекратился под утро. Впрочем, небо оставалось пасмурным и затишье выглядело непрочным. Пожилые люда и домохозяйки, выбравшиеся до полудня в магазин, торопились завершить покупки и возвратиться домой прежде чем лужи подернутся кругами от первых капель, а кроны деревьев замашут голыми сучьями, встречая ветер.

Алексею же предстоял долгий день, – путь лежал на чаеразвесочную. Но он скорее согласился бы вконец простудиться, нежели изменить маршрут…

Краснокирпичные здания цехов выглядели нынче особенно угрюмыми. Окруженные глухим забором, больше походили на тюрьму, но никак не на место, где свободный человек может реализовать благородную потребность трудиться. Взять хотя бы узкие оконца, -глядя на них, Алексей сразу представлял дно колодца, на которое сверху, в распахнутый люк, падает жиденький сноп света. Впрочем, это только его фантазия. Ведь цеха фабрики освещались электричеством.

На проходной потерял минут двадцать, – созванивался с директором фабрики, заказывал пропуск. Еще минут пятнадцать плутал без провожатого по территории. В прошлый раз особенно не старался запомнить расположение цехов, проходов, зданий. Наконец, больше по наитию, – народу вокруг, как назло, не было, спросить нельзя, – ввалился в подъезд. Через секунду узнал место, – нужное! Справа от входа – приметный гипсовый бюст Ленина. Итак, у цели!

Словно спортсмен, готовящийся к прыжку, с шумом выдохнул воздух. Обернулся: позади него в подъезд нырнул рабочий. Сквозь приоткрывшуюся дверь Алексей увидел: по асфальту ударили первые капли дождя. "Только так это и могло начаться!" – подумал он.

* * *

«Ребенок, по крайней мере, на вид – недоразвитый» – в первое мгновение показалось Алексею. Мальчик сидел на полу комнаты, где корреспондент впервые увидел Загодееву, и возился с облезлым плюшевым медведем.

– Здравствуйте, я к вам, – подняв глаза от дитяти, пускавшего на грязный пол слюни, сказал Алексей. Голос прозвучал сипло.

– Ваш?.. – спросил он в упор уставившись на Загодееву, показывая на мальчика рукой.

– Мой… – протянула она испугано. – А вы чего пришли? Или тогда не все расспросили?..

Закрыв амбарную книгу, Татьяна Загодеева поднялась из-за стола, улыбнулась. Как и в прошлый раз, из-за золотого зуба ее улыбка показалась Алексею вульгарной.

– Чего-то корреспонденты к нам зачастили… – она сделала несколько шагов ему навстречу.

Алексей ухмыльнулся и, не стесняясь, жадно оглядел ее: темные волосы завиты кольцами, – перманент, в овале лица нечто монголоидное, особенно скулы. А губы накрашены ничуть не слабее, чем у европезированной шлюхи, продающей себя на "уголке" у "Националя". Плечи довольно развитые. Талия молодой работницы была скрыта просторным халатом, однако по упругим и легким движениям представлялось: крепкая, еще не успевшая ожиреть, сильная самка. Красивые, немного волосатые ноги, обуты в стоптанные домашние тапочки.

Алексей шагнул ближе к Загодеевой и теперь стоял возле ее сынишки:

– Нечего бояться корреспондентов. Такие же люди… С простыми желаниями, – нарочно медлил, не доставал блокнот, не задавал вопросов. Разводить церемонии, демонстрировать до поры безразличие и сугубо деловой, якобы, интерес, – не в его правилах. Алексей порой оставался с носом, но не жалел о наскоке. Объяснял себе просто: "Их столько, что если с каждой разводить мерихлюндии, – сил не хватит! Пятеро скажут нахал, другие пятеро подумают – настоящий мужчина, не робкий импотент!"

В этот момент мальчик перестал трепать и без того рваное медвежье ухо, потянулся ручонкой к грязным ботинкам незнакомого дяди. Алексей мгновенно шагнул в сторону. Мальчонка непонимающе поднял совершенно безволосую, бугристую голову и взглянул на дядю. Лицо его стало обиженным. Из уголка рта потекла слюна.

– Дома оставить не с кем, – извиняясь, пробормотала Загодеева. – У свекрови брат умер. Муж с ней во Владимире. На похоронах. С утречка проводила и вот… Сережка, не трогай грязные ботинки!..

Пока Алексей смотрел на Татьяну, сынишка подполз ближе и схватился за шнурок.

Загодеева подняла сына с полу, взяла на руки. Теперь их с Алексеем разделяло не более полушага.

– Скверно, очень скверно… – глядя в глаза, произнес тот. – Значит, в кабак не получится?.. Раз сына оставить не с кем…

– В кабак?.. – не отведя взгляда, задумчиво прищурившись, переспросила она. – В кабак, конечно, не выйдет… Да и куда нам, лаптям, в кабаки…

И вслед, перейдя на "ты":

– А если домой ко мне завтра придешь…

– Скажи адресок, приду… – Алексей почувствовал, как заломило зубы. Так бывало, когда нервничал, волновался.

– Боровая, дом где продуктовый, квартира семнадцать… Надо чего по делу спросить?.. Давай быстрей, а то он сейчас обоссытся…

* * *

«Обалдеть! Верняк! Сомневался: корреспондент, испугается… Как по маслу. Да она больше меня хочет!» – Алексей едва справлялся с возбуждением, настроение было лихорадочно-приподнятым. В таком состоянии внешнее спокойствие давалось нелегко. От утренней подавленности не осталось и следа, – крайние перепады настроения Алексею были свойственны. Сейчас, осторожно ступая, он возвращался к столику, за которым поджидала совсем не та, о которой он думал, а «шанс номер один» – Ирочка, молоденькая выпускница факультета журналистики, неделю назад поступившая на работу в редакцию.

Алексей поставил на столик расписанный розочками поднос с двумя большими стаканами, до краев наполненными шампанским, плиткой шоколада "Аленка". На шампанское Ирочка взглянула с явным воодушевлением.

Бедняжке невдомек: единственный повод пригласить ее – Алексей просто не мог провести вечер дома. – С семи до часу болтаться по квартире, думая лишь о завтрешнем дне?!.. Потом то же самое – с часу ночи и пока не заснет? А заснет не сразу… Так что нужно было просто скоротать вечерок. Посидеть и ничего более. Сегодня он не тронет даже жену. Ведь в гости, где обещают подать любимое блюдо, лучше пойти на пустой желудок…

– Один скабрезный анекдот… – Алексей хлебнул шампанского и облизал сухие губы. – Можно?..

– Только один!.. – Ирочка нервно хохотнула. Ей передалось возбуждение парня. По влажно блестящим глазам поняла: тот хочет. И сильно!

* * *

Дворники энергично слизывали с лобового стекла воду, но казалось: в какой-то момент устанут, прекратят работу, и ехать дальше окажется невозможным. Прислонив голову к боковому стеклу «Волжанки», Алексей, не столько под мухой от шампанского и коньяку, сколько уставший, безучастно взирал на летевшие навстречу перекрестки, светофоры, здания. Вспомнив, какой удивленной и разочарованной выглядела Ирина, когда он спокойно распрощался с ней у метро, Алексей усмехнулся. Сел прямо.

Сцена замечательная, – девушка не сомневалась, что ее довезут на квартиру… – всего хорошего, Ириша! По опыту Алексей знал: ничем так не обидишь женщину, как поманив, но в последний момент не став… "Пошла ко всем чертям!" – подвел итог встрече Алексей и отдался приятным воспоминаниям.

"– Значит, в кабак не получится?

– Куда нам, лаптям, в кабаки… А вот если домой ко мне придешь…"

Верно. Почему он сам не подумал: он и Загодеева вместе в кабаке – странная пара. Вызывающая вопрос: что общего?.. Какими глазами смотрели бы на них окружающие? От косых взглядов у него очень быстро портится настроение. И уж в такой ситуации наверняка бы пропало желание лечь с Загодеевой в постель, – захотелось поскорее выйти на улицу и идти до метро так, чтобы было непонятно -вместе они или нет. А у метро можно сказать, что ему на троллейбус… Называется, отбить себе охоту. Слава Богу, не произошло, Загодеева оказалась умнее. Впрочем, Бог ему в этом деле вряд ли помощник.

"…Талию молодой работницы скрывал мешковатый халат, но по легким упругим движениям представлялось: крепкая, не успевшая ожиреть, сильная самка. На красивых, немного волосатых ногах, -стоптанные домашние тапочки".

Неужели получится?!

Обогнали автобус, подъезжавший к остановке, на которую лишь вчера поспешно вышел спасавшийся от контролера Алексей.

* * *

Приметой, по которой определил, – спокойно лечь спать не удастся, – был свет, горевший в обеих комнатах квартиры. Весь одиннадцатый этаж уже погрузился во тьму и только Вера устроила иллюминацию. Неожиданные гости исключались. Но тогда, ближе к полуночи, Вера обычно ложилась в кровать и, читая при свете слабенького ночника, ждала возвращения мужа… Сейчас он поднимется в лифте на этаж, войдет в квартиру, и начнется ссора. Именно ссора, потому что скандалов Верочка никогда не устраивала…

Открыл дверь своим ключом и постарался придать лицу злое, хищное выражение. Знал, нападение – лучший способ защиты.

Злоба и без того клокотала в нем. Какого черта жена вечно недовольна?! Иногда он возвращается слишком поздно, порой не ночует дома вовсе, но разве свобода не дана ему от рождения?! Вправе ли отнимать ее ЗАГС, жена, теща и ее знакомые, для которых Алексей – любимая, пикантная тема для разговоров?! Он легко представляет их раскрасневшиеся лица:

"Не удивлюсь, если бедняжка Верочка наложит на себя руки… Нет, просто ей следует найти себе хорошего друга… Слишком чиста для подобного выхода… Каков! Слыхали, к ним на квартиру заявилась целая процессия – родственники попавшейся ему на удочку несовершеннолетней девочки. Могло плохо кончиться…"

Ханжи, настраивают Верку против него! Половиной семейных ссор обязан им.

Алексей скинул ботинки и прошел в комнату.

Первое, показавшееся вдвойне необычным, – она сидела, забравшись с ногами на диван и не обращала на него внимания: ни укоризны в глазах, ни намека на слезы, ни подчеркнуто холодного "здравствуй". Вообще ничего. Словно и не вошел в комнату. Второе – несколько толстых книг по медицине: популярная энциклопедия на английском языке, купленная Вериным дедушкой в Америке, учебник для медвузов "Педиатрия" – наследство Алексея от бабушки, подшивка журналов "Здоровье" за год и еще незнакомый Алексею фолиант с медицинской эмблемой на обложке.

Вера была бледна и выглядела измученной. Алексей подметил: она в джинсах и в пушистом свитере, словно только пришла откуда-то и не успела переодеться в домашний халат. Однако, на журнальном столике – пустая чайная чашка и блюдце с недоеденным бутербродом. Засохшие чаинки на донышке подсказывали Алексею: жена вернулась давно. Взглянув на часы – было семь минут первого.

Итак, пришла давно, но спать не ложится, чем-то взволнована, читает медицинские книги. На секунду мелькнуло: он чем-то заразил ее! Но вслед рассудок отмел предположение. Алексей тщательно берегся, – в одной из папок на полке (якобы с журналистскими материалами) – солидный, быстро расходуемый и заботливо восполняемый запас резиновых изделий.

Алексей подошел к серванту, достал пачку индийского чая, отправился на кухню. Разгадывать поведение жены не собирался. Если ждет плохая новость – воспримет ее спокойно. Ибо что может быть хуже неба, старающегося низкими тучами прижаться к земле, и жизни, подернутой дымкой мозглого тумана. И ты ведешь бесконечную погоню за чем-то ускользающим. Гонишься и вдруг, шагая по собственному двору, понимаешь – перестал испытывать удовольствие, наоборот – чувствуешь себя озябшим и одиноким человеком, в который раз возвращающимся домой слишком поздно. Утратившим способность не только радоваться, но и страдать по-настоящему.

Впрочем, возможно, эти мысли навеяны чрезмерной порцией коньяку, выпитого в баре, и чересчур нервным днем…

* * *

– Думала, будет ребенок, ты угомонишься. Нет, не способен даже на это? – сказала Вера.

Дождь на улице прекратился, и сквозь неплотно сдвинутые шторы спальни проникал тусклый свет выглянувшей между тучами луны.

– На что?.. – не понял Алексей.

Полчаса назад она отдалась легко и непринужденно, и было подумал: медицинские книги – не связанное с их семьей любопытство. Но Верочка неожиданно заговорила…

– На то, чтобы сделать мне… – произнесла она и осеклась, даже в темноте, лежа чуть ли не с головой под одеялом, чувствовала неловкость, говоря об интимном: – Сделать мне ребенка! – ей удалось пересилить себя.

– Ясно… В книгах этим же интересовалась? – голос Алексея зазвучал спокойно, даже равнодушно. Но от недоброго предчувствия его сердце тягостно сжалось и вновь, второй раз за день, заныли зубы.

– Да! – ответила она. – И не только в книгах.

– Вот как?! Где же еще?

– В медицинском кооперативе. У очень хорошего, пожилого профессора. Кстати, и обследование прошла…

– И что же для себя выяснила? – он говорил так, словно вопрос касался и мог взволновать лишь Верочку, Будто не его судьба поворачивалась неожиданной, горькой гранью.

– Совершенно здорова. Могу иметь кучу детей! Но до сих пор нет и одного. Почему?..

* * *

Ночь он провел плохую, бессонную. Притом, что выяснения отношений не было, – риторический вопрос Верочки стал последним в разговоре.

Если бы Алексея три дня назад спросили, что будет чувствовать, когда подобное произойдет – Верино посещение врачей, недвусмысленный намек на его неполноценность, – вероятно бы ответил: "Удар переносим. Ведь мужское самолюбие для меня главное. Просто с ума сойди от отчаяния: – я – неполноценный мужчина?!..

Ничего подобного, – не испытал каких-либо сильных эмоций. Не потому, что надеялся: Верины подозрения беспочвенны. Наоборот, сразу поверил, – жена близка к истине. Однако следующей мыслью стало: разве это открытие отразится на завтрашнем визите к Загодеевой или возможности послезавтра пойти к какой-нибудь другой женщине?.. Не отразится… Верочка от него уйдет? Пусть. Давно в глубине души поражается, застав ее очередным поздним вечером в квартире, – ждет, что жена как-нибудь сбежит 'к матери. Тогда ее не вернут ни его железный характер, ни штамп в паспорте, ни умение привязывать к себе женщин.

В переживаниях этой ночи не было испуга или отчаяния. Просто взглянул на себя другими глазами. Ведь прежде представлял жизнь так: любимая работа, семья и, – вино, украшающее скучный стол, одна сильная страсть: женщины. Я – раб, гребущий на галере страсти, думал он.

Оказалось, душа раба уже переселилась в галеру. Раздвоилась, и половина, ставшая определяющей, пожирала носом воду, безразличная к мукам прикованного к веслу человека.

* * *

Серая, брежневского периода, башня, сразу произвела на Алексея неприятное впечатление: с просторными балконами, на многих этажах забитыми никчемной рухлядью, с серыми подтеками, которые образовали на стенах не прекращавшиеся вторую неделю дожди, – походила на гигантскую колымагу старьевщика, сделавшего здесь короткую остановку. К тому же, – Алексей обратил внимание, – перед единственным подъездом стоял канареечно-желтый милицейский «Уазик» – его ребристые протекторы залеплены свежей грязью.

"Бр-р!" – ночью неожиданно похолодало, и теперь Алексей зябко поправил воротник плаща. Казалось, вот-вот посыплется мокрый, тающий при соприкосновении с землей, снег.

Он толкнул дверь подъезда. На второй, внутренней двери разломанной, исцарапанный неприличными словами, кодовый замок. В середине кнопочного пульта – здоровенная вмятина: сплющенные кнопки наводили на мысль, – саданули увесистым предметом. Скрипнув, внутренняя дверь распахнулась.

В подъезде пахло сигарным дымом, паром из подвала и пролитым вином. Алексей вызвал лифт. Загодеева жила высоко.

Обычно в последние минуты перед встречей его охватывала нервная, возбужденная дрожь, – каждая клеточка существа готовилась к атаке. Ловкий, хитрый, продумывающий очередной жест, слово, – в подобные мгновения Алексей собирался как никогда. Будто ловец перед решающим броском сети. Сегодня же этого не было, ночь накануне не прошла даром. И теперь действовал больше на уверенной, выработанной опытом привычке, а не на вдохновении.

Не потому ли Алексей не сделал правильного хода, когда лифт остановился на этаже. Ведь в проеме раскрывшихся дверей показался милиционер. Алексею следовало вторично утопить– кнопку, словно исправляя случайную ошибку техники. Уехать вверх или вниз, постараться покинуть дом. Но никак не выходить на этаж.

Привычка подвела: глядя на милиционера, вышел из лифта, будто перед ним стоял не страж порядка, а любовница, навещаемая не впервые. За спиной сомкнулись автоматические двери. Милиционер смотрел на него заинтересовано и не отрываясь, – даже пепел с сигареты забыл стряхнуть. Тот осыпался на форменный китель. Дверь квартиры, украшенная стилизованной табличкой – сорок семь -была открыта.

"Влип! – осознал, впрочем, без страха, Алексей и следом голова заработала лихорадочно. – Только не надо бестолково лепетать: ошибся домом… Пришел по объявлению… Выложить правду – корреспондент. Пусть кто-либо докажет, что именно теперь мне не потребовалась срочная информация от Загодеевой!"

Он без колебаний прошел в квартиру. Краем глаза заметил – милиционер двинулся за ним.

В залитой светом комнате, – прямо напротив входа, – на стульях расположились понуро опустивший голову молодой мужчина, обутый в домашние тапочки, Татьяна, – левый глаз подбит, лицо заплаканное, – за столом – другой милиционер, сосредоточенно составлявший протокол. На середине комнаты стоял дешевенький матерчатый чемодан в красную клетку. Бока его оттопыривались.

Алексей на мгновение задержался, но милиционер, прежде куривший на лестничной площадке, грудью втолкнул его в комнату.

Другой милиционер, писавший за столом, вопросительно посмотрел сначала на Алексея, потом – на старичка и старушку, стоявших возле стены. Из коридора увидеть их было невозможно.

– А этого мы не знаем… – подобострастно тараща глаза на слугу закона, прошамкал беззубым ртом старичок. – Врать не станем. Верно, Дуся? – он повернулся к бабульке.

– Не станем, – живо откликнулась та. – когда, значит, они тут хулиганили… Это… когда мы вас вызвали… Двое за стенкой орали: он (старушка кивнула на молодого мужчину в тапочках) да Танька, прости ее, Господи! А более никого слышно не было! Врать мы не будем. Зачем напраслину наговаривать? Раз не было, значит не было.. она хотела сказать еще что-то, но милиционер, оформлявший документ, строго взглянул на нее, и бабулька умолкла.

В этот момент Татьянин муж, – без сомнения, это был он, -только что сидевший, глядя в рол, резко вскинул глаза, уставился исподлобья на Алексея. В зрачках поблескивали злые огоньки.