Помоги проекту - поделись книгой:
– Ну да, а куда же еще? У вас приличная гостиница, воров не бывает, а если кто и залез в номер, то непременно нужно в полицию сообщить. А заодно и в посольство, товарищу Чичерину, чтобы был в курсе кражи.
– Ну, скажу про полицию, а что дальше?
– А что будет дальше, – улыбнулся я, – посмотришь, послушаешь, а потом мне расскажешь.
Глава седьмая. Граф Комаровский…
Выслушав мой отчет, Чичерин осмотрел рваные бумажки, брезгливо их потрогал, потыкал мизинчиком.
– Ничего важного. Обрывок черновика о предоставлении нашей делегации свободного выезда с территории Франции, а еще наброски о предоставлении помещения для советского торгового представительства.
– Ничего важного? – усмехнулся я.
– Да, действительно, – потер лоб Георгий Васильевич. – Теперь финны знают, что Франция готова принять наших торгпредов… Видимо, я сделал некоторые заметки, а потом выбросил в корзину.
Чтобы утешить наркома, я бодро сказал:
– Торгпредство все равно скоро перестанет быть тайной.
Про себя же подумал: зараза вы, товарищ нарком, могли бы и предупредить. Почему я не знаю о планах на торгпредство, а финны знают? Торговое представительство – дело хорошее. Скажем так, первый шаг к дипломатическому признанию и к появлению во Франции советского посольства. И чего это французы взгоношились? И где я людей найду, чтобы еще и за торгпредством присматривать? А контрреволюционные гнезда кто вскрывать станет?
– Простите, Олег Васильевич, что не ввел вас в курс дела, – повинился нарком. – Но предложение о создании торгпредства появилась не у меня, а у французов. В пятницу Лейг[4] прислал своего секретаря, мы обсудили ряд рабочих вопросов, а в субботу прибыл дипкурьер, и я два дня разбирал почту.
Что ж, извинения принимаются, тем более, я сам виноват. Ишь, устроил себе в субботу выходной день. А в воскресение, когда явился к наркому поговорить о своих подозрениях, он запамятовал.
– Странно, что французы предложили открыть торгпредство, – подумал я вслух.
– Ничего странного, – пожал плечами Чичерин. – Елисейский дворец в растерянности – с кого теперь требовать долги? Кажется, они готовились к несколько иному сценарию, когда все бремя долгов упадет на Советскую Россию. А у нас есть и Крымская республика, Польша, Финляндия. Пока мы с ними не договоримся, французам нет смысла ставить вопросы о возвращении кредитов, компенсации по облигациям. Но денег они очень хотят, это понятно. А с января следующего года в нашей стране вводят НЭП, и наше правительство собирается открывать концессии с участием иностранного капитала. Задача Франции – опередить соперников и попытаться вернуть долги с помощью прибыли от концессий.
– Тогда, может и хорошо, что план о создании торгпредства известен финнам? Глядишь, станут сговорчивее.
– Дай-то бог, – совсем не по-наркомовски ответил Чичерин и, косясь на пачку бумаг, спросил: – У вас все?
Жаль, что приходится отрывать руководителя делегации от дел, но у меня тоже дело серьезное.
– Еще нет.
Я открыл конверт, высыпал на стол купюры и принялся методично их пересчитывать. Закончив, сложил деньги обратно и сообщил:
– Нашел в комнате Скородумова. Общая сумма одиннадцать тысяч франков, пятисотенными купюрами. Согласны, что это много для дипломата?
– Безусловно, – кивнул нарком. – До войны на эти деньги можно было домик купить в пригороде или квартиру в Париже. Теперь это уже не те деньги, но все равно, заплатили щедро. – Посмотрев в окно, Чичерин смущенно добавил: – Мои источники тоже подтвердили факт встречи Скородумова с представителями финского посольства.
Чичерин не стал указывать свои источники, но я их знал. И не стал спрашивать, откуда у народного комиссара Советской Росси «источники» в сюрте, потому что примерно представлял ход событий: Чичерин вечером позвонил в министерство внутренних дел Третьей республики – день выходной, но там есть дежурный, выразил опасение, что за одним из его подчиненных ведется слежка, назвал адрес. Из министерства позвонили в Сюрте, комиссар перепоручил дежурному инспектору, а инспектор, ухватив оказавшегося под рукой агента в штатском, велел сходить и быстренько посмотреть, что там творится, чем эти русские недовольны? Тот, соответственно, сходил, поговорил со швейцаром, доложил по команде… Что, кто-то станет отлаживать профессиональную слежку, организовывать наблюдение из-за того, что кому-то что-то показалось? В Париже у полиции дел хватает. Апашей разгромили, но преступности меньше не стало.
– Что посоветуете? – спросил Чичерин. – Сразу скажу – физическое устранение отпадает.
Ну, товарищ нарком, сказанул. Физическое устранение. Это и нерационально, и очень хлопотно. Нарком ведь сам должен знать, что в этом случае делают. Историю дипломатии он изучал, даже книгу писал. Во все времена посланника в чужую страну заподозренного в двурушничестве отзывали домой, а там уж и проводили соответствующую работу. Допрашивали, выпытывали, а если взять эпоху более древнюю, так и на дыбу вздергивали. Интересно ж узнать: что успел рассказать, а что нет, как это можно использовать. Другое дело, если изменник успевал податься в бега, тогда сложнее. Вспомним хотя бы Григория Котошихина, одного из первых «невозвращенцев», написавшего труд о царствовании своего государя Алексея Михайловича. Для одних историков это ценный источник по истории Руси, для других – пасквиль. Не захотели шведы его вернуть, а мы просили! Целую делегацию посылали, деньги тратили. Правда, Котошихина потом все равно повесили, но уже за другую провинность. Посему мои старшие коллеги в свое время не очень горевали о Резуне или Калугине. Предатель свою осину все равно отыщет.
– Нужно эвакуировать Скородумова в Россию, – твердо сказал я.
– А стоит ли спешить? Через неделю, максимум через две, мы вернемся домой. Думаете, он собирается просить у финнов убежища?
– Вполне возможно, если он финнам нужен. Если нет, то все равно Скородумов может сбежать. Саквояж приготовил, купил кое-что из вещичек. А одиннадцать тысяч на первое время хватит. Стоит ли рисковать?
– Олег Васильевич, эвакуацию ренегата, как вы сказали, вам придется осуществлять самому, – развел руками Чичерин. – Помощь мы вам окажем, разумеется, какую-то сможем, но сразу скажу, что она будет невелика. Я вам даже дипломатическое прикрытие не смогу обеспечить. Если честно, ума не приложу, как мы сейчас сможем вывезти Скородумова.
Нужно сказать, что я тоже не представляю, как вывезти изменника. В голове вертелась фантастическая картинка, как я иду в аптеку, закупаю снотворное, даю ренегату лошадиную дозу, а потом усаживаю его в автомобиль и везу из Франции через Германию и Польшу в Россию. Наверное, я его и до Вердена не довезу, полиция остановит. И поезд отпадает. Везти с пересадками, караулить, кормить, в сортир водить и все такое прочее – да ну его нафиг! Дешевле прямо здесь допросить с легким пристрастием, а то, что останется, утопить в Сене.
Хорошо будет моим коллегам лет через десять. Похитили какого-нибудь Миллера или Кутепова, накачали наркотиками, сунули в машину и увезли в Марсель, а там на советском пароходе аж до Одессы или до Крыма. Нехай себе лежит в трюме, отдыхает. Благодать. Но там уже ИНО станет организацией имеющей и людей, и деньги. Нет, одному не справится, нужная группа поддержки. Да, а Миллера-то моим коллегам из будущего уже похищать не нужно, я же его это самое… тогось, еще в Архангельске. Хотя, свято место пусто не бывает.
Архангельск… Архангельск… Я же в городе на Северной Двине держал господина директора библиотеки почти две недели до отхода последнего корабля. Но там у меня была и группа поддержки, работавшая за идею, и место, где можно спрятать. Здесь нет ни того, ни другого. Но с людьми-то и с местом и дурак все сумеет сделать, а вот ты без этого попробуй. Значит, нужно придумать, как все отыскать и правильно организовать. Если люди не работают за идею, станут работать за деньги. А помещение предоставит сама Франция.
– Есть у меня одна идея, но мне понадобятся деньги. Не возражаете, если я возьму пару тысяч?
– Пару тысяч? – изумленно вскинул бородку Георгий Васильевич, потом, переведя взгляд на конверт, кивнул. – Берите все.
– Половину, – решил я, забирая купюры. – Вам еще тоже расходы предстоят. Георгий Васильевич, а вы не могли бы разменять пару тысяч? Хотя бы полусотенными, а лучше десятками. Очень неудобно, если только крупные.
– И где же я вам мелкие найду? – проворчал Чичерин и полез в письменный стол. Наскреб немного бумажных десяток и несколько монет в один и два франка (их уже делают из алюминиевой бронзы, а когда-то чеканили из серебра!), пододвинул ко мне: – У меня скоро одни сотенные останутся, неудобно будет вам суточные выдавать.
Я хотел предложить выдавать людям деньги на расходы не ежедневно, а раз в неделю, но не стал. Получит наш товарищ сразу сто франков, и заведет его нелегкая во французское казино.
– Скородумов где-то здесь? Вы ему ничего не говорите, и пусть он не знает, что мы уже все знаем…
Нарком кивнул, а я уже собирался откланяться, как зазвонил телефон. Решив, что не стоит мешать, хотел выскочить, но Чичерин, взяв трубку, сказал:
– Да Наталья Андреевна, это я… Владимир? Какой Владимир? Олег Васильевич здесь, скажите сами.
Взяв трубку, приблизил ее к уху.
– Слушаю, радость моя.
– Прости, дорогой, я постоянно забываю твое имя, – раздалось на том конце провода. – Память короткая, женская.
– Прощаю, – хмыкнул я.
– Хочу тебе сказать, что сегодня вечером ты придешь к моим папе и маме просить моей руки, а заодно и сердца. Отговорки не принимаются, я уже слишком часто огорчала родителей. Позволь хотя бы в тридцать с лишним лет стать порядочной дочерью. В восемь вечера, Ледрю-Роллен семнадцать. Целую.
Наташа повесила трубку, а я растерянно посмотрел на Чичерина.
– Ледрю-Роллен – это какой-то политический деятель?
– Деятель, – кивнул Чичерин. – А еще улица, сразу за Булонским лесом. Как я понимаю, вы идете в гости к родителям Натальи Андреевны? Не расстраивайтесь, ее отец очень простой человек, хоть и граф. Андрей Анатольевич одно время помогал социал-демократам, но не смог выбрать: он за большевиков или за меньшевиков, да так и отошел от дел.
Я рассеянно кивнул и ушел. Пусть нарком делает свои дела, а мне нужно делать свои. И папу графской дочери я как-нибудь переживу.
Разумеется, ноги меня понесли в сторону «Виолетты» к моему нынешнему другу, самому лучшему швейцару Франции.
– Севка, ты чё опять? Что-то забыл? – вытаращился на меня бывший циркач.
– Дело есть, – таинственным шепотом сказал я. – Вот, представляешь, многие просили, чтобы им доверил, но я решил – только Дорофею Даниловичу. Либо он, либо никто.
– Да будет врать-то, – хмыкнул швейцар. – Говори, чё опять тебе надо?
Выслушав меня, швейцар призадумался. Пожал плечами.
– А как я тебе это сделаю-то? Хотя… Сколько?
– Тышша.
– Ну, за тысячу тебе это никто не сделает. Сам посуди – мне опять помощники понадобятся. И Жак будет в доле, и девка эта, Магда.
– А сколько запросишь?
– Четыре. Ну, хрен с тобой, соглашусь за три.
Три тысячи франков меня устраивало. Все равно деньги конфискованы у самого Скородумова.
– Лады, – кивнул я. – Но, сам понимаешь, аванс тысяча, остальное – по факту совершения.
– Эх, крохобор ты, Севка, – вздохнул швейцар, убирая деньги в карман ливреи. – А теперь мотай отсюда. Мне уже выговор сделали, что с посторонними разговариваю.
Руку я Данилычу пожимать не стал, обойдется, да и он мне свою не протягивал. Я развернулся, чтобы уйти и услышал:
– Севка, ты когда Магду-то пощупать успел? Сказала, что твоя рука ей понравилась – ласковая мол, нежная.
Я только отмахнулся – фигню какую-то швейцар несет. Когда бы успел? И вообще, мне скоро к невесте.
А время, тем временем (м-да, надо бы по-другому сказать, но пусть будет), шло к вечеру. Потратив пару франков на огромный букет цветов для мамы, подумал и купил еще один, уже для Наташи. Я же ей покамест ни разу не дарил цветов, непорядок.
Я когда-то считал, что Булонский лес, это и на самом-то деле лес, растущий прямо внутри города. Ан, нет. Деревья стоят, словно солдаты в шеренгах, пруды, именуемые озерами, ручейки между ними.
Такси довезло меня минут за пятнадцать. Рассчитавшись с водителем больше похожим на афро-француза, нежели на русского эмигранта, вошел в просторный холл. Консьержка, увидев букеты, даже не стала спрашивать, кто я такой, к кому иду, а сразу заулыбалась и предложила воспользоваться лифтом. Лифтом в двадцать два года пользоваться неловко, хватит здоровья подняться по лестнице.
В квартире меня встретила горничная. Открыв дверь, из-за цветов меня не сразу и рассмотрела, а потом позвала хозяев.
Родителей Наташи я представлял как-то иначе. Думал, что если граф и графиня, то обязательно стройные, сухопарые старики в париках времен Людовика шестнадцатого и в соответствующих нарядах: он обязательно в камзоле, а она – в кринолине. Но граф и графиня оказались совсем другими. Не старыми – лет пятьдесят-пятьдесят пять, невысокого роста (а папа еще и с животиком!), одетые по нынешней моде. Андрей Анатольевич в костюме-тройке, а Ольга Сергеевна в платье от какого-то модного кутюрье.
Букеты произвели разное впечатление на мать и на дочь. Маман, чинно кивнула и отдала цветы горничной, а Наташа повела себя странно. Прижав букет к груди, резко развернулась и вышла. Кажется, она плакала. С чего это бы?
Я хотел ринуться следом, но был остановлен будущей тещей, показавшей, что они тут сами разберутся.
– Madeleine, quand le dîner sera-t-il servi? – спросила Ольга Сергеевна у горничной, а та ответила:
– Dansvingt minutes, Madame.
Моих познаний хватило, чтобы понять, что ужинать мы будем минут через двадцать.
В ожидании мы с отцом Наташи отправились в курительную комнату – довольно просторное помещение с мебелью в стиле ампир и картинами на стенах. Кажется, там Кустодиев, а чуть подальше почему-то Васнецов. А где же Серов и его «Портрет гимназистки»? Возможно, в другой комнате, где поверхность картины не станет портить табачный дым. Я бы с удовольствием рассмотрел произведения искусства подробнее, но придется сесть и беседовать с будущим тестем.
– Наталья сказала, что вы не курите, и не пьете? – поинтересовался граф Комаровский, протягивая руку к коробке с папиросами. – Это как-то связано с религией или еще с чем-то?
– Вырос в семье староверов, – сообщил я байку обычно устраивавшую моих собеседников.
– Странно, – хмыкнул граф, закуривая папиросу. – Я знавал истинноверующих иереев крестившихся двумя перстами, но при этом набирающихся до положения риз, да еще просивших закурить.
– Так и я, Андрей Анатольевич, на армейской службе встречал мусульман, уплетавших сало за милую душу и пивших вино, – усмехнулся я, не уточняя, на какой-такой службе и в каком времени это было.
– Вы были на армейской службе? – поинтересовался граф, а потом решил уточнить. – На Великой войне, или…?
– И там, и тут, – осторожно ответил я. – На Великой – у нас ее чаще называют Мировой, недолго, а на гражданской чуть подольше.
Я ожидал, что Комаровский начнет допытываться о моих чинах-званиях, но тот, затушив папиросу в фарфоровой пепельнице, спросил:
– Олег… или все-таки Владимир? Наташа называет вас то так, то этак, я уже и сам запутался, как мне вас называть?
– А как вам удобнее. Скажу только, что здесь я Олег. Можно даже без отчества.
– Хорошо, – покладисто кивнул граф. – Олег, у меня к вам странная просьба. Как я понимаю, вы с Наташей собираетесь пожениться? Прошение руки и сердца – пустая формальность, тем более, касательно нашей вздорной доченьки, выскочившей замуж не поставив нас с супругой в известность. И развелась так же скоропалительно… – Граф Комаровский закашлялся, как мне показалось, нарочито, чтобы не продолжать неприятную тему. Но справившись с кашлем, спросил. – Олег, как бы вы отнеслись к тому, если бы я предложил вам взять фамилию моей дочери и стать графом Комаровским? Юридически это допустимо, никому не возбраняется брать фамилию жены.
Глава восьмая. Большевик во дворянстве
Несколько секунд я пребывал в полном недоумении. Затем спросил:
– Андрей Анатольевич, а зачем вам это нужно?
У меня на языке вертелось иное слово, более емкое, но в присутствии цельного графа я его постеснялся произнести.
– Возможно, вы расцените это как глупость, – начал граф Комаровский. – Поверьте, я никогда не страдал ни снобизмом, ни гонором, хотя, если верить семейным хроникам, мой род вышел из Польши. Если хотите, назовите это моим пунктиком. Наталья – последняя в моем роду, но она женщина, значит, получить титул после моей смерти не может и, если бог даст вам ребенка, он станет носить вашу фамилию, и род графов Комаровских угаснет.
– А разве Комаровских больше не осталось?
– Увы… Последний представитель нашего рода – троюродный брат Натальи, известный поэт, кстати, умер в четырнадцатом году. В прежние времена можно было бы обратиться к императору, чтобы тот разрешил соединить фамилию Комаровских с фамилией мужа, дать ему титул, но моя дочка…
Да, дочка без разрешения папы выскочила замуж, стала большевичкой, какие уж тут прошения к императору. А прецеденты, как помнится, бывали. Да что там, один из убийц Распутина, Феликс Феликсович граф Сумароков-Эльстон вошел в историю под фамилией своей жены – Юсупов. Да и его батюшка, незаконнорожденный Эльстон, стал Сумароковым благодаря тестю.
– Олег, императора в России нет, но мы во Франции, и здесь не возбраняется будущему мужу взять фамилию супруги. У меня неплохие отношения с префектом округа, все хлопоты и расходы я возьму на себя, можно зарегистрировать брак, а свой титул я могу передать простой записью у нотариуса. Комаровским вы будете только здесь, а в России по-прежнему станете носить собственную фамилию, а о вашем, скажем так, титуле, никому кроме меня не станет известно.
М-да, ребята, пионэр – это звучит гордо. А уж граф Аксенов-Комаровский куда гордее… Хоть стой, хоть падай. Помнится, в девяностые годы многие отыскивали у себя капельки «благородной» крови, а уж если ты был счастливым обладателем фамилии Гагарин или Голицын, то уже мог делать значительное лицо, топырить пальцы и говорить – я, мол, из князьев, не задумываясь, что на самом-то деле являлся потомком крепостных крестьян, коим после реформы 1861 года давали фамилии бывшего хозяина.
В принципе, мне не жалко. Граф, так граф. Конечно, в тайне это остаться не может, пусть отец Наташи не обманывает себя. Мои коллеги рано или поздно узнают, а ежели что, то мне «графство» припомнят. Впрочем, если за меня возьмутся всерьез, то при желании можно пришить даже измену Скородумова. Например, если поставить вопрос: не насколько быстро Аксенов вычислил предателя, а почему не предотвратил факт передачи секретных материалов нашему вероятному противнику? Или «а сколько денег было в конверте»? Одиннадцать тысяч? А кто докажет, что там лежало не двадцать или не тридцать? Любое действие можно истолковать по-разному, сам знаю. Так что, поводом больше, поводом меньше, какая разница? Но вот так прямо и сразу я дать ответа не мог. И не только из страха за себя и собственную карьеру, а из опасения за Комаровского. Не повредит ли ему, если во Франции откроется тайна его зятя? Хотя в биографии
– Андрей Анатольевич, вначале мне нужно посоветоваться с Наташей, – твердо сказал я.
– Как скажете, – погрустнел старый граф. – Но я не сомневаюсь, какой совет вам даст моя дочь. Законы старого мира для вас ничто… А если уж совсем честно, то и для меня тоже. То, что старый мир будет разрушен, стало ясно после вступления России в Антанту. Я сознавал, что дело идет к войне, и категорически выступал против, но мое мнение мало кого интересовало. Мой перевод в Париж, по сути, почетная отставка, а за год до войны – уже окончательная, с сохранением мундира и пенсии. Хм… Кто бы мне теперь выплачивал эту пенсию? Советская Россия?
– Вы были против войны? – удивился я, пропуская мимо ушей вопрос о пенсии. Судя по квартире и картинам, мой будущий тесть и так неплохо устроился.
Поделиться книгой: