Особое задание

— Ну как? — поинтересовалась девушка, а потом громко ойкнула, попыталась прикрыть руками грудь и скрыться в ванной.

Ага. Я что, железный, что ли?

— Вовк, ну не надо... Вовк, дурак, порвешь... Да подожди ты, сама сниму...

Спустя какое-то время, когда мы лежали, уставившись в потолок, Полина вздохнула:

— Ну и чего все про это болтают? Ничего особенного... и простыни испачкали, как кровь отстирывать будут? А, плевать.

Потом ее словно подбросило:

— Мы же про чайник забыли!

Чайник успел выкипеть, но, к счастью, днище не прогорело. Мы подождали, пока он остынет, опять налили воды и принялись ждать. Так и сидели голыми, как два дурака. Но потом я кое-что вспомнил.

— Полинка, а как у твоей соседки фамилия?

— Фамилия у нее Викторова. Я еще удивлялась — Виктория Викторова. Знаю, что девчонка из Петрограда. Но больше ничего сказать не могу. Даже не сказала кем работает, где. Все больше молчала, курила напропалую, как паровоз — у нас так парни не курят, вчера еле проветрила. Еще и бледненькая какая-то. Как гимназисточка! Я думала — может, беременная? А как пропала, так может врача пошла искать?

Я только пожал плечами, а потом принялся одеваться.

— Ты куда? — удивилась Полина. — А чай пить?

— Мне надо начальству позвонить. Видел, что на вахте телефон есть. Ты начинай хозяйничать, я скоро.

Выложив на столик покупки, пошел вниз. Попросив вахтера (или кто он там) отойти, а для убедительности потряс мандатом, позвонил сначала Артузову. Ну, а потом и Лосеву. Надо же сообщить старшему группы, где нахожусь и предупредить, что до утра не приду.

Глава 7. И пусть меня берут на службу!

Сколько в свое время пересмотрел фильмов про гражданскую войну, что усвоил: при задержании главного героя (красного!) конвоируют двое. Впереди офицер, а сзади солдат, направляющий штык в спину. Так, и никак иначе!

Меня вели не так. Справа унтер-офицер, слева нижний чин, с винтовкой, заброшенной на плечо. Если побегу, оружие несложно сдернуть и выстрелить мне в спину. Только какой смысл бежать? И куда? Справа, если миновать город, будет Северная Двина, а слева, там, где набережная, опять она! Если припустить по реке, можно удрать куда-нибудь к Белому морю, попросить политическое убежище у белых медведей. Может так статься, что и дадут, если медведи создали государство, но это вряд ли.

Шли минут десять, пока наконец не прибыли к какому-то зданию, похожему на длинный сарай, где над дверями красовалась надпись «Мобилизаціонный пунктъ». Не понял?! Меня что, в армию забирают?

В армию меня забирали один раз, в далекие восьмидесятые годы, когда прямо с экзамена нас вызвали в деканат. Секретарша: «Мальчики, возьмите повесточки, распишитесь!» Было это, как сейчас помню, двадцать восьмого июня, а явиться на призывной пункт следовало уже первого июля. На «отвальной» крутили песню «Машины времени» о вагонных спорах и тех двоих, что сошли под Таганрогом.

Двое суток в комнате, ночевка на панцирной кровати без матраса, поезд до Москвы, еще один поезд, высадивший нас именно под Таганрогом! Учебка, воинская часть, дембель. Осенью институт, секретарша: «Мальчики, быстренько напишите заявление, что вышли из академического отпуска!» А мы-то дураки и не знали, что почти на два года уходили в «академку».

Попасть в армию северного правительства мне никак не хотелось. Ладно бы в штаб, в адъютанты генерала Миллера по примеру героя культового фильма (сегодня все фильмы культовые, но этот стоит наособицу), а если засунут в маршевую роту, да отправят на передний край, оно мне надо? У Миллера, наверняка, в адъютантах кто-то из чинов покрупнее. Вон, даже у его заместителя Марушевского, в адъютантах ходит целый князь Гагарин, так что мне ничего не светит. И накроется медным тазом мое задание. Мне что, в дезертиры подаваться или в партизаны уйти? Дела... Но деваться-то все равно некуда, придется плыть по течению.

В помещении, куда меня привели конвоиры, уже томилось человек десять: и пожилые бородачи, и парни гимназического вида. Стоим, ждем.

Наконец дождались, что к нам вышел человек в порядком поношенной гимнастерке и с погонами прапорщика на плечах.

— Так, господа добровольцы! Раздеться до кальсон и войти в зал! И документы ваши, будьте добры, какие есть, иметь при себе.

Я вытащил из кармана мои документы на имя Аксенова Владимира. Здесь все или почти все. Удостоверение сотрудника ВЧК, разумеется, было бы перебором, а остальные… Мы в Москве подумали и решили, что липовую биографию делать не стоит, а подлинные бумажки куда надежнее фальшивых.

В зале, похожем на учебный класс, стояли две парты с откидывающимися крышками. За одной сидел пожилой дядька в гимнастерке, но без погон и в пенсне, с амбарной книгой, какими-то бумажками, за другой — полненький господинчик в белом халате, наброшенном поверх кителя. Это что, доктор? А где его стетоскоп?

Чуть сбоку на стуле притулился офицер с орденом святого Владимира на груди. Не Георгий, но Владимир с мечами — тоже неплохо, с одним просветом на погонах, но без звездочек. Один просвет, это кто? Штабс-капитан? Нет, это целый капитан, по нашему – майор!

Пожилой писарь дежурно бубнил каждому подходящему: «Фамилия, имя, полных лет, вероисповедание, образование, участвовал ли в войне, есть ли ранения», а доктор, лениво оглядывая «добровольцев», спрашивал: «На что жалуетесь?», и не слушая ответа резюмировал: «Годен».

Прапорщик тем временем бегло просматривал документы призывников — паспорта, какие-то бумажки, Записные книжки нижних чинов и передавал их по эстафете старшему по званию.

Народ жаловался на одышку, грудную жабу, недержание мочи, доктор лишь кивал и говорил неизменное: «Годен!». Не пожаловались только мальчишки, которым оказалось по девятнадцать лет.

Все, достигшие доктора, подходили к капитану, а тот прямо на собственной коленке ставил на бумажку печать и говорил:

— Завтра, ровно к пяти часам, вам следует явиться в Александро-Невские казармы. За неявку будете наказаны по всей строгости закона! Вот предписание.

Значит меня не загребут на службу Северному правительству прямо сейчас? Это радует. Есть время что-нибудь предпринять. Во-первых, доложить товарищам по ревкому. Во-вторых, продумать линию поведения. Есть вариант — перейти на нелегальное положение. Это, разумеется, плохо, но лучше, чем сидеть где-нибудь в окопах под Шенкурском или пытаться штурмовать по льду Котлас.

Не знаю почему, но мне стало смешно. Может, это нервное? Сразу же захотелось спеть.

Когда приду в военкомат,

И доложу при всех как нужно,

Что я в душе давно солдат

И пусть меня берут на службу[5].

Петь, разумеется, не стал, не тот случай, но настроение улучшилось. Вот, что песня с людьми делает!

— Аксенов Владимир, двадцати лет от роду, православного вероисповедания, четыре класса учительской семинарии, участвовал в войне с германцами с шестнадцатого по семнадцатый, ранения имеются.

Писарь сопел, записывал мои данные в амбарную книгу, потом вписывал их на особый листочек, где имелись уже готовые типографские графы, потом передал листок доктору. Я уже ждал, что меня признают годным, но доктор, подняв на меня мутноватый взор, посмотрел на левую руку, потом на грудь, приказал:

— Повернитесь.

Я выполнил приказ. Доктор опять хмыкнул, встал со своего насиженного места, подошел ко мне и принялся ощупывать мои шрамы. Между тем, в «классную» комнату вошло еще несколько человек

Сбой в системе привлек внимание капитана. Повернувшись к нам, он недовольно спросил:

— Господин Истомин, чего вы там возитесь? Руки-ноги на месте, голова цела, что там еще? Задница оторвется — пришьете.

— Вам покойник нужен, господин капитан или солдат? — ответил врач вопросом на вопрос.

Теперь и капитан поднялся со своего места и подошел ко мне.

— И что тут у вас? — спросил офицер, а потом сам же и ответил: — От штыка — уже старое, зажившее. Рука действует? А тут огнестрельное, сквозное. Скорее всего, пуля зацепила лопатку. Когда это тебя?

— Штыковое в семнадцатом, под Ригой, ваше высокоблагородие, а огнестрельное в сентябре, но это уже в восемнадцатом, у нас.

Я произнес не скороговоркой «вашсокбродь», а разделяя слова, что чрезвычайно понравилось капитану, но прапорщик брюзгливо отметил:

— У нас, Аксенов, армия народная, извольте обращаться по воинскому званию.

— Как прикажете, господин прапорщик. Я в госпитале лежал, когда новые порядки вводили, не успел привыкнуть.

Капитан тем временем листал мою Записную книжку.

— Ишь ты, георгиевская медаль у него. Молодец!

Надо было «егорьевскую» медальку показать, но она в шинели, а на кальсонах карманов нет.

— Так что скажете, Станислав Сергеевич? — обратился капитан к доктору. — Не годен к строевой?

— Теоретически, господин капитан, все может быть. Может и годен, но я бы не рисковал. С таким ранением месяц-два в госпитале лежат, а потом в команде выздоравливающих до полугода. Парню бы еще месяц, хотя бы. А так, не дай бог, он у вас недельки через две богу душу отдаст.

Удивительно, но меня не спрашивали, где у нас, кто меня ранил, да это их и не интересовало. А вот господин прапорщик, читавший мои документы уже не наспех, а внимательно, заметил:

— Вижу справку о ранении в семнадцатом, а где за прошлый год?

— Не выдали, — пожал я плечами. — Меня в Череповце подстрелили, хорошо, что в больницу снесли, рану заштопали. Врач сказал — счастлив, мол, твой бог, парень, что кровью не истек.

— Ты, прапорщик, хренью-то не майся, — забрал капитан мои документы и вернул их мне. — Какие справки? Череповец, он у краснопузых, мать их за ногу! Доктор, пишите парню заключение: годен к нестроевой.

И вот я стал обладателем справки. По сути, частично легализовался. Есть, разумеется, вариант, что кто-то из призывной комиссии работает на контрразведку (скорее всего, так и есть), но я пока ее не заинтересовал.

На службу в этот день я опоздал, а Платон Ильич уже приготовился прочитать мне нотацию, но после предъявленной справки разнос был отложен до лучших времен. Оставшуюся часть дня я был занят — приводил в порядок наиболее растерзанные книги, включая Тургенева и Лескова, а также «Тайну института» Лидии Алексеевны Чарской, бывшей почти новинкой — издание тысяча девятьсот шестнадцатого года. Выбор архангельских (нет, правильно — архангелогородских читателей) касательно Лескова с Тургеневым я одобрил, а с Чарской не знаю, не читал. Впрочем, как показывала моя практика читателя еще с советских времен — самые интересные книги — самые затасканные.

Квартирная хозяйка не сказала, что в квартирную плату входит еще и стол! Потому я был приятно удивлен, когда моя хозяйка Галина Витальевна пригласила меня на ужин и положила в тарелку огромный кусок жареной трески. В той жизни я не входил в большие поклонники рыбы, предпочитая ей мясо, а в этой уплетал за обе щеки все, кроме дров. С хлебом обстояло гораздо хуже. Архангельская губерния и в мирное время закупала зерно в более хлебных регионах, а теперь ей приходилось рассчитывать лишь на себя, да на те крохи, что давали «союзники». Потому хлеба мне вообще не полагалось. Паек я еще не успел получить, а что-то купить сегодня времени не было. Я бы съел треску и без хлеба, но моя хозяйка выложила на стол кусочек из своих запасов. Хм, к чему бы это? И я на всякий случай насторожился.

— Владимир Иванович, у меня к вам деликатное предложение. Вернее, просьба, — начала она издалека.

Я насторожился еще больше. К чему это она? Хозяйка — женщина лет сорока, вполне еще ничего, но я только вчера встал на постой, и подбивать клинья к молодому парню вроде бы рановато. Но, к счастью, речь пошла совсем о другом.

— Владимир Иванович, у нас, в Архангельске, — зачем-то уточнила она, словно я мог подумать, что речь пойдет о Вологде или Мурманске, — существует квартальный комитет, объединяющий домовладельцев. По сути — это ополчение.

— Народная милиция, — подсказал я.

Галина Витальевна поморщилась.

— У нас была милиция, после переворота — бывший отряд Красной гвардии, но он отправлен на фронт, да и раньше от него было мало толку. Нет, мы сами решили создать отряд самообороны, чтобы патрулировать улицы. Сами понимаете — грабежи, кражи, прочее.

— Молодцы! — похвалил я архангелогородских домовладельцев, едва удержавшись от фразы о том, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Но эту фразу хозяйка не поняла бы.

— Наш квартальный комитет объединяет около тысячи домовладельцев, и каждый из нас должен нести дежурство один раз в месяц. Обычно за меня дежурил племянник, но он, как на грех, уехал по делам. Вы не могли бы отдежурить за меня эту ночь? Все-таки, я женщина, и мне трудно всю ночь таскать тяжеленное ружье. А я, в свою очередь, постараюсь и вас как-нибудь отблагодарить.

— Галина Витальевна, какие вопросы! Я почту за честь помочь вам, — тотчас вскочил я из-за стола. — И не нужно никакого отдарка. Скажите только, куда идти и к кому обращаться?

Примерно через час бравый дядька на одной деревянной ноге, но с погонами полковника (золотыми!) вручил мне «берданку» без штыка, десяток патронов и отправил на обход нашего квартала. Вместе со мной в патруле два немолодых дядьки — один повыше, другой пониже.

Мы шли молча, сосредоточенно, старательно вглядываясь в углы, где могут скрываться злоумышленники. Неожиданно мы услышали какой-то шум, крики, звуки ударов, а еще ругань на двух языках, нашем и английском.

— О, а там опять наши с хасеями дерутся, — заметил тот, что повыше. — Пойдем поглядим или, хрен с ними, пущай бьются?

Но мы решили выйти и посмотреть. Свернув за угол, увидели, как четверо в английской военной форме метелят двух наших офицеров. Наши отчаянно сопротивлялись, но силы были неравны. Похоже, что англы еще и профессиональные боксеры. Вон, одного из наших уже сбили на рыхлый снег, а теперь с удовольствием пинают ногами. Ну, это уже совсем не по-джентльменски. А теперь и второй упал.

— Ну, суки аглицкие, держитесь! — взревел домовладелец пониже, срывая с плеча берданку, и клацая затвором, заорал: — Перестреляю вас, сволочи!

Англичане, завидев, что к русским подошло вооруженное подкрепление, поспешили сбежать. Похоже, бегом они тоже занимаются профессионально. Преследовать убегающих мы не стали. Мои соратники люди уже немолодые и запыхались, пока бежали к месту драки, куда уж им пускаться в погоню, а я, конечно, герой, но не настолько, чтобы бежать сразу за четверыми, да и ссориться с интервентами мне не с руки, они еще понадобятся.

Кажется, эти офицерики мои классовые враги, надо бы радоваться, что их хорошенечко приложили, но я возмущался.

Мы начали поднимать павших. Ба, так они оба пьяны!

— Бляди английские! Союзники сраные! — высказал свои соображения один из господ офицеров с четырьмя звездочками на погонах.

— Совершенно с вами согласен, господин ротмистр! — добавил второй, с двумя звездочками, и опять упал.

С трудом, но мы отвели защитников свободы в один из обывательских домов, едва ли не силой принудили хозяев оказать им помощь, а главное — умыть разбитые физиономии. Вроде бы, ничего существенного не повредили.

Завтра весь Архангельск будет знать, что англичане вчетвером покараулили двух наших доблестных офицеров и зверски их избили. Ну а то, что наши защитники прав и свобод были пьяны, только усугубляет вину интервентов — напали на беззащитных!

Когда я возвращался с дежурства, то размышлял, что за один день у меня уже накопилась информация, которая может заинтересовать Москву.

Начнем с самого главного. То, что в Архангельске объявлена всеобщая мобилизация было известно, но у нас предполагали, что призывать будут мужчин в возрасте от двадцати одного до сорока лет. Теперь же, как я понял, на службу «загребают» от девятнадцати и до сорока пяти. Стало быть, Северное правительство сумеет собрать армию не в десять-пятнадцать тысяч, а значительно больше. Не исключено, что речь пойдет о двадцати-двадцати пяти тысячах. Впрочем, в Москве поднимут статистические данные, да хоть перепись населения Архангелогородской губернии от тысяча восемьсот девяносто седьмого года и посчитают.

Следующий момент. Мобилизацию проводят насильно, притаскивая на мобилизационные пункты всех потенциальных призывников. Вот здесь нет ничего удивительного, у нас все так же, но в пропагандистских целях использовать информацию можно. Что же еще интересного? Да, факт небольшой, но интересный. Отряд Красной гвардии, считавшийся уничтоженным, просто перешел на сторону белых и стал народной милицией. А ведь есть еще один интересный факт. Наше ополчение. Тысяча домовладельцев — это тысяча потенциальных ополченцев. Не знаю, заинтересуют ли эти факты Москву, но у меня приказ: присылать все, что посчитаю важным и нужным. Вот, я это и пришлю. А там пусть сами разбираются.

И вот еще что. В том, что офицеры белой армии находятся в плохих отношениях с англичанами, никто в Москве и не сомневался. Теперь у нас есть первое тому подтверждение. Первое, но не последнее.

Глава 8. Самые радикальные коммунисты

Настроение было кислое. Вчера Полина чем-то отравилась — вроде, в одной столовке кормились, но мне хоть бы хны, а ее скрутило, и оставшаяся часть дня, на которую я строил свои планы, прошла не так, как хотелось. Пришлось бежать в аптеку. Фармацевт попытался всучить мне какие-то чудодейственные пилюли, но я предпочел обойтись проверенным средством — активированным углем, отчего-то расфасованным в пакетики.

Мадмуазель, страдающая, пардон, от диареи, упиралась и не желала лопать черную дрянь, но ей пришлось проглотить целых пять штук. Может я и переборщил, но от активированного угля хуже не будет.

А старое средство действительно помогло. Скоро девушке полегчало, и теперь ей захотелось есть. К счастью, сегодня делегатам съезда выдали по целому фунту риса и, отделив горсточку, я сварил его прямо в чайнике. Полина капризничала, ныла, что рис-то следовало предварительно промыть, лучше в двух водах, а не то он будет горчить, но слопала.

— Слушай, Вовк, а ведь лучше стало! Только ты ко мне сегодня не приставай, ладно? А не то у меня брюхо еще не тогось, побаливает.

Мне ничего не оставалось делать, как вздохнуть:

— Сегодня не буду. Только я тебя тоже хочу кое о чем попросить. Ты можешь меня больше не «вовкать»?

— А чё такого? — удивилась Полина. — Вовка, нормальное имя.

— Вовка — нормально. А вот «Вовк» терпеть не могу. Я когда слышу: Вовк, да Вовк, хочется в тебя чем-нибудь кинуть.

— У тебя же имя, как у товарища Ленина!